Глава 1
Глава первая
- Сашка, ну признавайся же, не томи!
Саша в ответ лишь фыркнула возмущённо.
- Настя, это точно нужно обсуждать именно сейчас?
Они как раз переходили кованый мост через реку, и ярмарка вокруг кипела и бурлила. Вокруг, будто рыба на нересте, сновал народ – плечистые и взмокшие от натуги парни с поклажей на горбушке, рыжеволосые девки с зелёными и алыми лентами в длинных косах, пухленькие женщины с корзинами, наполненными разнообразной снедью. Приглядевшись к одной из них, Саша увидела торчащие из-под ситцевой тряпицы пучки зеленого лука и укропа. И это в декабре, за три недели до Рождества! Ещё месяц назад она бы несказанно удивилась – откуда в берендеевой глуши свежая зелень, когда сугробов намело уже кое-где и по пояс? Колдовство, не иначе!
Теперь, наконец, всё встало на свои места. Чародейская сила, что воплотилась в потомках сильной деревенской ведьмы и зверя, навсегда снявшего медвежью шкуру ради любви – всё княжество было пропитано ею. Вот в чём заключалась берендеева тайна: в покровительстве могучих предков, хранивших свой народ и после смерти за невидимой стеной.
Вот только волшба эта в последние годы давала сбой, объяснения которому до сих пор не нашлось даже у отпрысков правящего рода…
- Однажды я придумаю, как навсегда прикрыть Росславь от шпионов всех мастей, захватчиков да чернокнижных колдунов, чтобы никому неповадно было даже смотреть в сторону здешних богатств. Станет полегче, - говорил Ратмир на очередной встрече, когда они уже в который раз приехали на обед в «Кабанью голову» – А сейчас главное – понять, по какой причине в Белой Стене образуются бреши. Каменная матушка здесь нам не помощница, у неё самой не достаёт сил. Она же всё-таки человек, хоть и могущественная ведьма. И есть ещё кое-что…
Берендей умолк. Саша не торопила. Она до сих пор была настолько ошарашена случившимся, настолько пьяна от переполнявшего её восторга, что готова была просто сидеть с ним рядом и кивать согласно, ляпни он даже несусветную глупость.
Ратмир вёл себя иначе. Вроде бы тоже радовался случившемуся, а ещё – явно расслабился после того, как Саша сказала, что ни капли на него не сердится. Даже складка между вечно нахмуренными бровями начала разглаживаться.
И лишь во взгляде всё ещё сквозила непонятная тревога.
- Источники живой воды тоже иссякают, - признался он вдруг. – Для торговых нужд скоро не хватит, а одним лесом сыт не будешь. И Бог бы с ней, с торговлей, но рано или поздно её перестанет хватать и нам.
Он вновь замолчал, затем усмехнулся.
- Признаюсь тебе в таких вещах, о которых даже народ наш пока не догадывается. Слухи-то уже ползут, но о масштабе грядущей беды не догадывается никто, и это правильно. Простым горожанам ни к чему жить в страхе перед грядущим. Только Владияр знает, дядька Ждан с братьями и их семьями, да часть дружины – из парней, кто Белую Стену всем скопом могут какое-то время держать вместо меня. Ну и волхв наш тоже…
- Я никому не расскажу, - Саша успокаивающе погладила его по руке, вдруг стиснувшей вилку до побелевших пальцев. – Хочешь – под заклятье встану, которое язык завязывает. Раз волшба, что память уезжающим людям искажает, не работает на магах.
- Зачем? Ты собираешься уехать от нас?
- Если только ненадолго.
И впрямь, куда ей сейчас возвращаться, зачем? На рожу Малашки Пыжиной в госпитале любоваться да трястись от одной мысли, что Савелий Горохов может прислать по её душу жандармов? Яков Меркурьевич ясно дал понять – до середины весны на службе носа не казать. Но вряд ли он будет в гневе, если она тут задержится и до лета, и до следующей осени, тон полученного письма на это ясно указывал.
- Мало ли, дядька помрёт от услада-зелья. Не отпускать же Настю одну справляться с делами. Она во многих житейских вопросах очень наивна… Но мы не болтушки, не подумай плохого. И я об этом ей точно рассказывать не буду. Однако сам же знаешь, есть разные способы заставить человека заговорить. И многие из них не под силу вынести даже мне.
- Это верно, - Ратмир сжал в ответ её ладонь, осторожно и бережно. – У простых невест и выведывать обычно нечего, а в столицу они ездят с сопровождением кого-то из новой семьи. Но ты другое дело… вот леший!
Он потёр лоб, а затем выдохнул с плохо скрываемым раздражением.
- Нас ведь и постояльцы соседних трактиров да гостиниц видели, а среди них столичных много. Наверняка тебя кто-то опознает. И вскоре в столице тоже станет известно, что лекарка Александра Усольцева завязала отношения с княжьим братом… Воронёнок, я не пущу тебя одну в Николасбург, даже не надейся.
- Начинается, - Саша фыркнула. – И недели с нашего уговора не прошло, а ты мне уже что-то запрещаешь?
Не помогло – Ратмир вместо того, чтобы посмеяться вместе над ситуацией, лишь ещё пуще нахмурился.
- Не запрещаю, а беспокоюсь. Ты ж сама за меня как переживала на жальнике, которым Мрачень заправляет. Но я-то полон сил, могу ими делиться, если понемногу за раз отдавать. Потом на дивьей стороне в лучах тамошнего солнышка погреюсь, и вновь целый-невредимый. А ты выгоревшая, едва начала в чувство приходить…
Саша так быстро отдёрнула руку, что Ратмир посмотрел на неё с недоумением.
Глава 2
Однако в одном Саша была уверена – не все радовались её появлению рядом с членом правящего рода. Поэтому она предусмотрительно спрятала в карман один из крохотных флаконов с зельем, и уже поздним вечером, когда они остались в допросной вдвоём, откупорила и выпила его прямо на глазах Ратмира. Тот лишь со стула подскочить успел.
- Воронёнок, ну зачем…
- Потому что мне самой это важно, - правдивые слова и впрямь выскользали из её рта с лёгкостью, словно смазанные маслом. – Хочу, чтобы ты мне доверял не только головой, но и сердцем. Я никогда не держала в твой адрес камней за пазухой, хоть ты меня порой и доводил мало не до белого каления. Ни разу не думала и не планировала чего-то такого, что способно навредить тебе, Владияру Михайловичу или любому из местных жителей. И скорее умру, чем стану пособником злых планов закромешников, шпионов, да хоть чёрта лысого. Я… кажется, начинаю любить здешнюю землю.
На последней фразе голос у неё дрогнул – не хотела ведь признаваться в этом даже самой себе.
А Ратмир впервые за этот долгий и напряжённый день вдруг заулыбался.
- Ты не представляешь, как я рад это слышать.
И не задал ей тем вечером (пока действовало зелье правды) больше ни единого вопроса. Ох, Саша, успевшая за месяц плотного общения изучить его характер, высоко оценила этот жест доброй воли! Наверняка аж подмывало спросить что-нибудь ехидное или и вовсе срамное. Но – не стал.
Потому что благородство его натуры и впрямь перевешивало все иные недостатки. Чему у Саши на руках были неопровержимые доказательства в виде письма от Якова Меркурьевича и результатов испытаний.
Тем же вечером Саша открыла конверт из госпиталя и ахнула. В её руках оказался документ с детальной расшифровкой личности Ратмира - не только с анализом возможных заболеваний, включающим нервные расстройства и помутнение рассудка, но и с описаниями свойств характера. Делался тот анализ на заговоренных чародеями приборах по крови, взятой у пациента. И, конечно же, не в стенах их госпиталя, а в более приличном заведении, где доктор Веласиус порой консультировал состоятельную клиентуру. Стоило обследование сумасшедших денег, даже по меркам весьма небедного купеческого сословия.
А вот среди продвинутого дворянства, любящего всякие диковины, заказывать подобную бумагу для сына или дочери перед заключением их брака считалось делом не только модным, но и правильным. Как иначе узнать, сойдётся ли пара по характеру и темпераменту, и не ждёт ли новоиспечённую семью беда в виде хилых малокровных детей?
«Милая Саша! – писал Яков Меркурьевич. – Не сочти мою выходку за хамство в высшей его степени или назойливость, ибо исхожу я исключительно из желания позаботиться о тебе. Поэтому просто прими от меня сей документ в дар. Твой медвежий визави великолепен во всех смыслах, признаться откровенно, я в невероятном восторге: такого чудесного экземпляра, пышущего здоровьем, в том числе, и мужским, мне не доводилось изучать никогда в жизни. Жаль, он скрытен, как все берендеи, и о себе не поведал практически ничего, лишь дозволил взять у себя пробирку с кровью, и то скрепя сердце. И сказал, что ты помогаешь ему в каком-то важном деле. Но, поняв, что я отношусь к тебе с искренней симпатией, в какой-то момент признался, что у вас с ним периодически возникают разногласия, а за день до отъезда он тебя изрядно напугал, о чём теперь весьма сожалеет.
Спешу заверить, Сашенька, что бояться его не следует - психическое состояние его в полной гармонии. Да, с поправкой на некую агрессию, что неудивительно, ведь Ратмир оборотень, и его медвежья натура даёт о себе знать. Но щедрости и великодушия в нём тоже с избытком, а уж интеллект заставил бы лопнуть от зависти половину министров при дворе государя-императора. И пусть он слегка неотёсан и чересчур прямолинеен для дворянина – в сравнении с его достоинствами это сущие пустяки. Тем более, в день отъезда он, зайдя попрощаться и забрать бумаги, обмолвился, что мог бы тебя излечить древнейшим в мире способом, да только ты верить ему не желаешь, не позволяет не образование, ни дворянское воспитание.
Дорогая моя девочка – простишь же мне эту вольность? Ты дорога мне как дитя, я был бы горд иметь такую дочь. Поэтому и совет даю исключительно отеческий – попробуй, если этот приятный мужчина тебе по вкусу. Когда на кону шанс вернуть здоровье и чародейскую силу, стоит отринуть любые условности. Закон ты никакой не нарушишь, а Бог милосерден, он знает, как ты настрадалась, и непременно грех сей простит. Что касается достоверности его умозаключений по поводу твоей болезни, я склонен им верить, потому что…»
Дальше в письме Яков Меркурьевич привел Саше едва ли не с десяток примеров, как можно вернуть чародейский дар с помощью близости, но все они были взяты из сказок и легенд, не из научных трактатов по медицине и колдовству. Поэтому она даже вчитываться не стала – уж наверняка проверит скоро на собственном опыте. От одной мысли об этом сердце дрогнуло, а во рту пересохло. Саша и ждала этого момента, и несказанно волновалась. С Теодором всё было неловко, а порой и бестолково, она окончательно это поняла. И неважно, отсутствие опыта было этому виной, чрезмерная скромность или же природная апатичность. Он-то подобных бумаг ей перед сватовством не представил.
А она и не просила. Может, зря?
- Сашка, ты меня вообще слушаешь?!
Глава 3
Саша вынырнула из глубоких раздумий, досадуя на саму себя – нашла, где ворон считать, посреди рынка! Сестра смотрела на неё с возмущением, зато торговка за ближайшим прилавком с капустой расплылась в довольной ухмылке.
- Ладно вам, барышня. Сестрица ваша, поди, о милом думает, о том, как сегодня на балу его сразит наповал. На маскарад-то к Ратмиру Михалычу идёте, красавицы?
Идущая мимо старуха с лукошком яиц замедлила шаг и сделала вид, что поправляет платок около щеки. Как пить дать, подслушивает, разнесёт потом сказанное по всем ближайшим улицам!
- Идём, - торопливо сказала Саша, затем схватила Настю за руку и прибавила ходу.
Ослабила она хватку лишь на повороте к той улице, где располагался их уютный теремок. Настя не сопротивлялась, лишь сопела расстроенно. Саша же заговорила, лишь когда шагнула во двор и захлопнула калитку.
- Только не начинай опять, - Настя примирительно выставила ладони перед собой. – И всё же – ну чего отмалчиваешься? Мы же сёстры. Я не прошу подробностей, просто… интересно же! Какой он… ну…
И щёки её, и без того румяные от мороза, совсем уж смущённо заалели.
- Тебя, как невинную девицу, такие вещи не должны волновать! – Саше стало и смешно, и досадно. – Как матушка говорила – об учёбе надо думать, а потом уже о мужчинах!
- А я уже подумала, без образования в библиотеку на службу меня бы никто не взял, - сестра показала язык. – Но девки спрашивают, и я сама…
- Вы ещё и с другими невестами это обсуждаете?!
- Сашка, не со зла же! Просто переживаем, ведь нас ждёт то же самое…
- Вас замужество ждёт, если на испытаниях правильно себя поведёте. А я – любовница, у которой есть шанс вернуть таким способом чародейскую силу. Надеюсь, хоть об этом девкам ты не растрепала? Вам за моими действиями и наблюдать-то не подобает, а уж тем более – брать с меня пример!
Саша смахнула с качелей снег, опустилась на влажные от снега доски. Поморщилась – холодно, надо идти в дом. Но там Гордей Велесович, тоже ведь каждой бочке затычка, непременно подслушает и влезет с советами.
Настя примостилась рядом.
- Здесь же иначе всё, - тихонько сказала она. – Местные женщины своим мужьям и любовницы тоже. Ты же видела, как они с горки катаются – с поцелуями да смехом, даже те, кто давно женат. А вас там только два раза видели, и то без санок…
- Потому что не до покатушек нам, едва хватает времени просто прогуляться, воздухом подышать. Уже неделю в столице выясняют, из какого приюта Ваньку украли, и не могут – потому что Иванов Николаевых его возраста пруд пруди, и пропало их с середины лета не меньше десятка… Жандармерия на ушах стоит! Все ж думали, дети просто сбегают, чтобы правилам не подчиняться, или к родителям-пьяницам в деревню, потому что родные мамка с папкой же, они и нетрезвые ребёнку по сердцу. А теперь гадай, скольких из этого числа закромешники похитили да тварям скормили… И тут дел по горло: Рождество на носу, завтра новое испытание невест, сегодня бал-маскарад, будь он неладен!
- Почему? – изумилась Настя. – Не хочешь на танцы? Или вы снова повздорили?
- Да просто голова колдуном и его проделками забита, а не увеселениями. Дня не проходит, чтобы я не просыпалась с мыслью – а вдруг снова разрыв межмировой материи?
Саша смахнула прядку волос, что выбилась из-под шапки и теперь норовила залезть в глаза – и призналась, чувствуя, как и у самой лицо заливает жаром.
- Нечем мне с тобой поделиться. Даже не целовались по-настоящему. Вот с тех пор, как в первый раз он мне цветы у «Кабаньей головы» перед всеми вручил, так и ни-ни. Лишь за ручки держимся, как благовоспитанные детишки в воскресной школе. Можешь так девкам и передать, если совести хватит и дальше перемывать нам кости.
Лицо у Насти обиженно вытянулось, но Саша не стала дожидаться упрёков и, уж тем более, дальнейших расспросов. Пора готовиться к балу, через три часа за ними приедет возок.
И Ваньку с сопровождающим надо отправить с ночевкой к Марфе Степановне, как и братишек Устиньи: малькам на праздничный вечер с маскарадом и угощениями, среди которых были и хмельные напитки, идти не дозволялось. Тем более, хвостатым и рогатым. Но добрая женщина пообещала расстроенным детям стол со сластями, которым позавидовал бы сам молодой князь, и теперь они от нетерпения третий день не находили себе места. Фомка с Ерёмкой изводили старшую сестру, Ванька – приходящих в гости живописцев из местной мастерской. Толку с них не было никакого, козленок больше пачкал бумагу, держа кисточку в пасти.
Вдобавок он всё ещё не пришёл в себя после пережитого ужаса. На все просьбы написать хотя бы название улицы, где стоял сиротский дом, в котором он обитал, Ванька бросал кисть и забивался в угол. В итоге махнули рукой – пусть просто пачкает холсты и бумагу, глядишь, и страх рано или поздно улетучится.
Вот и сегодня, поднимаясь к себе, Саша услышала из-за неплотно прикрытой двери заливистый смех. Поморщилась с досадой – ей бы поспать хоть немного перед бессонной ночью. Но работавшие над картинами девки не дадут –разговоры у них никогда не утихали. Саша подозревала, что им просто тягостно было стоять часами в одной и той же позе, вот и компенсировали телесную скованность подвижностью языка. И порой до того не стеснялись в выражениях, что отчаянно хотелось дать им по губам.
Глава 4
Хлопнула дверь, послышалось шуршание Настиной шубки о деревянную вешалку, затем торопливый топот и хлопок дверью в ванную комнату. Похоже, сестрёнка и впрямь обиделась на её последние слова.
А с другой стороны, им-то с другими невестами какое дело до чужих отношений? Если судьба любопытной Варвары из поговорки их ничему не научила, пусть не плачутся потом!
Саша потёрла гудящий лоб. Ей саму несказанно расстраивало поведение Ратмира. Практически не давал ей прохода едва ли не с первых дней её появления в берендеевом княжестве! А теперь, когда она согласилась, наконец, вёл себя благовоспитаннее Теодора. Явно не самое необходимое качество в человеке, который претендует на место под её одеялом!
Зря она так долго морально готовилась и настраивалась? Сама себя убеждала, что в этом ничего постыдного нет, сплошная польза? Зря не спала ночами, представляя, как всё случится в первый раз?
И рассматривала себя в зеркало, невольно примеряя на эту худенькую девушку с выразительными глазами новую социальную роль. Не невеста, не будущая жена. Но и не просто любовница, которую прячут от остальных. Нет, Ратмир так и норовил теперь вывести её в люди: то в ресторацию, то на прогулку по городу в изукрашенных санях, а то и вовсе к князю на подворье. Ещё и наряжаться на их совместные вылазки начал не хуже заправского столичного дворянина. Башмаки остроносые разве что выкинул – натёрли ноги в первый же день.
Но всё равно с таким щёголем даже просто пройтись по центральным улицам Росслави было приятно. А Ратмир ещё и держал её за руку, показывая всем, чья это теперь женщина и…
И больше ничего. Саше, до предела взвинченной ожиданием, хотелось встряхнуть его за плечи и рявкнуть: «Тебя благочестивые ханжи покусали?!» Но не могла – воспитание мешало. Ведь дворянка должна быть стыдливой, скромной, сдержанной. Должна, должна…
- Господи, как же тяжко быть бабой, - выдохнула она в пустоту коридора.
Один раз только едва не случилось долгожданное: в день, когда кандидатки опять всем табором укатили развлекать Марфу Степановну.
Ратмир тогда заехал в гости с очередным букетом и остался на чай, дабы обговорить очередной ворох накопившихся дел, которым, казалось, не было ни конца, ни края. Посыльного с почты никто не ждал – а он вдруг явился с огромной коробкой из ателье Пан-Ореховой: госпожа, получив Сашино письмо, живо смекнула, какие блага ей сулит свалившийся перед большим праздником заказ из Росслави, богатейшего поселения медведей-оборотунов. И закончила отшивать его за три дня, подключив пятерых помощниц и толику чародейства.
Саша же ждала заветную посылку минимум через две недели, и поэтому дверь открыл Ратмир, решив, что это очередная поставка свежего творога и молока из лавки, за которую полагалось дать пару монет. Увидев, как Саша тянется за кошельком, фыркнул – ещё, мол, не хватало, сам заплачу! – и вышел в сени.
И исчез. Уже и калитка во дворе хлопнула, а он всё не возвращался. Удивлённая Саша шагнула следом и увидела «дорогую пропажу», притулившуюся на старом табурете у вязанки дров. Табурет был кривым, и Ратмира тоже невольно перекосило на один бок для равновесия, но сдвинуться с места его бы, пожалуй, сейчас не заставило и появление закромешника со всей его армией чудищ.
Приглядевшись, Саша едва не ахнула: Пан-Ореховой хватило ума положить к заказу каталог дамского исподнего белья с подробнейшими иллюстрациями – и жадности, чтобы не упаковать его в отдельный короб. В идеале наглухо затянутый бечёвкой и заговоренный заклятием от воров!
Ратмир даже головы не поднял, заслышав её шаги.
- Неужели подобное чтиво в каждой лавчонке для бабских надобностей выдают?
- Дай сюда. Это неприлично.
- Да уж, приличного тут и на медный грош не сыскать, - берендей перелистнул ещё страницу, и вид у него был, как у ребёнка, дорвавшегося до рождественской ёлки с золочёными орехами и конфетами.
- Дай сюда, говорю! - Саша возмущённо вырвала каталог из его рук. - Ты как с дикого леса! Или хвалёные столичные красотки подобное не носили?
- Так я и впрямь из леса, - Ратмир даже не обиделся, – А насчёт красоток… вот такого точно не носили.
На раскрытой странице Саша увидела панталоны из двух батистовых штанин, сшитых лишь в районе пояса. Длинные, практически до колена, украшенные дорогим италийским кружевом. Но, как и любая женщина, умудрённая не самым добрым житейским опытом, в первую очередь она обратила внимание вовсе не на красоту ткани.
- Двадцать семь рублей?! За золотую тесёмочку и метр иноземных кружавчиков?! Совсем с ума посходили… Такие портки гигиеничнее. Вдруг даме понадобится, извини, пройти в отхожее место? Она в платье и не развернётся там.
- Однако, - Ратмир многозначительно крякнул. – Холодно же в этом. Две скудные полоски ткани, и зад оголён, и перед.
- Так под платьем нижние юбки, минимум одна тёплая, а иногда и турнюр. Это подушечка такая, чуть ниже поясницы, - объяснила Саша, продолжая внутренне кипеть от возмущения. Да за двадцать семь рублей дров можно купить столько, что на всю зиму хватит, если экономить! Небось, для самых богатых клиентов каталог подсунула, причём, явно для мужиков, которые своих содержанок обряжали! Приличная девица подобное и не наденет, у неё денег столько нет! – Туфельки с замшевой стелькой, чулки – можно заговоренный шёлк взять. Он согреет не хуже шерсти. Я на балах в подобных панталонах всегда хожу, только ценой попроще, конечно. И ничего…
Глава 5
Ванька тихонечко вздохнул – прямо как человек. И утешающе потёрся головёнкой Саше о ногу. Та стояла столбом, и кончики её пальцев в полумраке искрили крохотными золотыми молниями. Ещё минута – и полетят они в кое-чью пустую, как дырявый котелок, башку, и даже целиться специально не надо будет…
Саша встряхнула руками, и молнии исчезли. Однако ярость никуда не делась - она кипела внутри, мешая даже вдохнуть полной грудью. Ах, худосочная немочь? Ах, Бажена сравнивает её с дырявым ведром, а эти куры обсуждают сказанное, ещё и не стесняясь ребёнка?
И наверняка в княжестве прорва и тех, кто языком направо-налево не шлёпает, но думает то же самое.
- Ладно, - прошипела Саша в пустоту коридора. Решение пришло на ум мгновенно. – Я вам покажу снулую рыбину и титьки с горох!
Она впустила Ваньку в комнату и заперлась изнутри на замок. Открыла шкаф и после недолгих поисков извлекла наружу тканевый футляр с платьем. Единственным нарядным, что у неё оставалось с былых времён, и которое рука не поднималась отнести в скупку или на рынок, даже когда денег хватало лишь на хлеб и пачку рассыпного чая.
То самое, в котором она танцевала на императорском балу для лучших студиозусов столицы. Жаль, не догадалась по приезду отдать в чистку, ну да ничего, сама справится. Зря, что ли, у неё теперь десяток золотых колец-накопителей в сумке? Пусть своей чародейской силы почти нет, кто запретит ей использовать чужую – хотя бы раз для собственных нужд? Неужто не заслужила?
Коробку с праздничным нарядом от здешних умельцев доставили ей накануне – действительно того же цвета, что и другим невестам. Похоже, здешнее общество не оставляло надежд спихнуть замуж и её. Всем хорошо – останется в Росслави, народ лечить будет.
Жаль, что от злого языка ни припарок, ни мазей, ни заклятий пока ещё не придумано!
Саша толкнула коробку ногой под кровать, чтобы не мозолила глаза и не портила нервы, затем расстегнула чехол и не смогла сдержать восхищённого возгласа. Как и в тот счастливый вечер больше трёх лет тому назад. Лиф мастерицы мануфактуры Карла и Изотовой расшивали вручную без малого четыре месяца. Сажали на серебристую ткань розовые жемчужинки, а подол украшали дорогущим заморским бисером, не зря носившим название «Утренняя звезда». Кружево, пущенное по краю шёлковой нижней юбки, пришлось ждать без малого месяца полтора, и оно того стоило – ажурное, плотное и при этом почти невесомое. Нянька Груня то и дело ахала, выглаживая его утюгом: «Ну прямо ангеловы крылья в чистом виде!»
Не сравниться ей полнотелостью с другими красотками – и не надо. Саша и не была никогда упитанной, к вящей горести и няньки, и матушки, и других слуг. Лишь отец отмахивался от доброхотов, советовавших кормить дочурку яишенкой на шкварках да жареными пирожками.
- Может, пива со сметаной ей подавать ещё прикажете, как в деревнях особо неумные родители делают? Пусть дочка на поросёнка скорее станет похожа, иначе замуж не возьмут? Отстаньте от Александры, она в прабабку пошла. Та до старости стройным топольком выглядела, и ничего. Такая стать была, что ей все мужики вслед головы сворачивали!
Саша вытащила шпильки из пучка на макушке, и копна чёрных кудрей рассыпалась по плечам и спине. В лесном краю, на хорошем питании и постоянном мытье живой водой они стали блестящими, как водяная гладь. Тощая немочь? Она таковой и будет выглядеть в ало-зелёном бархате. А вот в розовом с серебром – дорогой фарфоровой куколкой.
«Как же хорошо, что в наш просвещённый век не надо упаковываться в металлические клетки и прутья», - думала она, открывая посылку с заказом от Пан-Ореховой. Сестрёнка до Рождества потерпит, она и не знает о ждущем её дорогом подарке. А вот самой Саше сейчас жизненно необходимо чувствовать себя красавицей. Пусть и никто больше не увидит спрятанного под платьем.
Нежнейшая сорочка и панталоны с «секретом» - о, Саша понимала, почему мужчин заводит даже одна мысль об этом предмете одежды! Чулки и мягчайший корсет, который можно легко зашнуровать самой. Кружева, шёлк и батист, золотые и серебряные нити, жёсткая юбка, шитая конским волосом – вместо ушедших в прошлое громоздких кринолинов. И никаких подушечек на задницу! Слова дурных девок очень неприятно оцарапали. До умопомрачения хотелось доказать всем, что она хороша и безо всех этих ухищрений.
Платье ей шили специально для танцев, без шлейфов, здоровенных воротников и прочей подобной дряни, сковывающей движения. Полупрозрачные рукава, вырез «лодочкой», позволявший плясать до упаду, не боясь, что лиф в самый ответственный момент соскользнёт с груди.
И если вдруг случится беда – в таком наряде будет проще отбиваться от колдуна или его приспешников.
Спустя пару часов Саша успела целиком ополоснуться в умывальном тазу, переодеться и теперь прихорашивалась у зеркала, поправляя причёску. Как хорошо, что дядька не сбыл перекупам её гарнитур с камушками из горного хрусталя – наверняка нашёл и диадему, и шпильки, копаясь в её вещах, но не позарился. Дешёвый ведь камень. Не изумруд какой или бриллиант, ещё и в серебре, не в золоте!
Но для чародейки пустяковая цена не имела значения, главное – свойства. Саша простучала пальцем камушки, и те засветились изнутри, будто в каждый была заключена крохотная радуга.
- Не девка, а вазон хрустальный, - крякнул с одобрением Гордей Велесович, сидевший на спинке кровати. – Ратмир Михалыч, поди, и прикоснуться к эдакому диву спужается, вдруг, не ровен час, трещина пойдёт?
Глава 6
Добрались до Ратмирова поместья уже в потёмках – к вечеру народу на улицы высыпало невообразимое количество. Люди заглядывали в кабаки и лавки, дети и совсем юные девицы лакомились калачами, переглядываясь и хихикая под взглядом молодых дружинников из патруля.
На ярмарке тоже была толчея, как и на горке. Хорошо, газовых фонарей хватало не только на мостовых, но и вдоль берега. Народ и радовался: светло, как днём! И домой идти так рано незачем. Некогда спать – Рождество ведь скоро!
Возки вереницами стекались со всех сторон Росслави на центральную улицу, а затем катили к усадьбе, где хранитель Каменной матушки давал сегодня бал-маскарад. Точнее, давала княжеская семья. Но по дворянским традициям, принятым и в Николасбурге, и здесь, на торжество к правителю имели право заявиться лишь люди с такой родословной, которой и не всякий иноземный король похвалиться может.
Поэтому бал проходил не на Владияровом подворье, а у Ратмира. И по купеческой традиции – входи, кто хочешь, но сначала купи билет, весьма недешевый. Тем самым отсеивались несерьёзные людишки – нищие охотники за приданым, жулики всех мастей да голытьба, готовая лишь пожрать на дармовщинку.
В Николасбурге на таких торжествах между фабрикантами, владельцами заводов, факторий и рынков заключались многомиллионные сделки. А ещё - вершились судьбы повзрослевших и пригодных к браку детей. Вырученные деньги шли хозяевам дома, за труды и в оплату за накрытый стол и музыкантов. Шире всех кошельки в эти дни традиционно открывали отцы многочисленных семейств, где подрастали дочки на выданье: билеты, наряды, украшения...
В Росслави же было иначе – бал давали в честь кандидаток, поэтому как раз они вместе с сопровождающими тётками и мамками веселились совершенно бесплатно. Ещё и наряды им пошили за счёт княжеской казны. А вырученные деньги – кстати, весьма немалые, билет здесь стоил в два раза больше, чем на схожий праздник в столице! – Владияр с Ратмиром отдавали на материальную помощь к Рождеству местным вдовам и сиротам. И из своих кубышек добавляли приличные суммы.
Конечно, несчастные женщины и дети не оставались голыми и босыми, у каждого здесь имелась многочисленная родня. Но в их положении никакая деньга лишней не будет, Саша прекрасно это понимала – многие ведь приехали из людского мира, и возвращаться назад им не хотелось. А кому-то и некуда было идти.
И когда они с Настей стояли на мосту в тёплом крытом возке, ожидая, пока столпотворение дальше по улице рассосётся, она снова грустила, глядя в окошко. И – самой даже не верится! – жалела, что не родилась однажды здесь, в глухом медвежьем углу. Да, в Росслави хватало проблем, напастей и неприятных секретов, но этой дряни и в Николасбурге во все века имелось с избытком. Каждый житель столицы носил на плечах свой собственный мешок с Лихом, даже те, кто родился с золотой ложкой во рту.
Но насколько же проще справляться с бедой, когда знаешь – всегда найдутся те, кто поделится миской супа с куском хлеба, одеждой да обувкой. Помогут найти работу и крышу над головой. Да хотя бы просто обнимут сердечно и дадут вволю выплакаться! Погорельцам скидывались на обзаведение новым хозяйством всей улицей. Разбирали малышню по домам, нянчили или учили грамоте, пока мать с отцом собирали из осколков порушенную жизнь заново. И даже ухаживали за могилками соседей, если родни у тех совсем не оставалось…
Настя, до сих пор обиженная, молча дулась, глядя в противоположное окно. Саше и поговорить с ней хотелось, повиниться – и злость всё же разбирала.
Как ни крути, от родной сестры она такой подлости не ждала. Ладно, рисовальщицы, у тех языки злые да завистливые. Но Настя ведь образованная, порядочная! А сама, небось, с Устей да Любашей Ратмира тоже вдоль и поперёк обсудили, как тогда, на испытаниях – Владияра.
Зря говорят, что мужики о срамоте всякой постоянно болтают, потому как натура у них развратная. Невинные-нецелованные девки языком шлёпать способны ничуть не хуже!
Потом, всё потом. Свет уличных фонарей, просачиваясь сквозь неплотные шторки, рассыпал цветные пятна по подолу, отчего платье казалось припорошённым звёздной пылью. Саша томилась в волнении – первый торжественный выход в свет за три года! И сейчас ей очень хотелось, чтобы Ратмир смотрел на неё с восхищением, как мужики из отцовых россказней – на прабабку.
Чтобы чужая ядовитая болтовня оказалась неправдой.
Так оно и вышло. Они проехали ещё два моста: река петляла через весь город и текла дальше на север. Ратмирова огромная усадьба стояла на окраине, тоже на берегу реки. Мерцание сотни огней в заснеженном парке вокруг двухэтажного особняка ещё издали наводило на мысль, что гостей нынешним вечером ждёт самая настоящая сказка.
Даже Настя забыла о ссоре и восхищённо ахала, не отлипая носом от окна.
- Сашка, ты видела купчика в собольей шубе? У него шапка высоченная, как у боярина трёхсотлетней давности, ей-Богу, не вру! Он же в двери не пройдёт!
Саша тоже засмеялась.
- Уж как-нибудь проскочит, это в его интересах. С ним трое сыновей, похоже, невест искать приехали. Так что начинай приглядываться.
- Ой, да ну! – отмахнулась сестрёнка. – Я пузана в мужья не хочу! А сыновья тоже, судя по их виду, любят засидеться за обеденным столом… Сашк, а попроси Ратмира Михалыча при случае мне кого-то из дружины порекомендовать! Он точно всех знает: кто оболтус, кто болтун, а кто с серьёзными намерениями.
Глава 7
Саша торопливо натянула полумаску на уши – как хорошо, что та подходила по цвету к её наряду! – и заторопилась к выходу.
В гостях у Ратмира она была впервые. И теперь разрывалась между необходимостью блюсти приличия и желанием вращать головой во все стороны, подобно сове.
Ибо посмотреть тут было на что! Монументальное всё, огромное под стать хозяину, и при этом полно света и воздуха. В поместье «батьки Волота», несмотря на его величину, Сашу не покидало ощущение, что она просто не развернётся в каком-нибудь углу, заставленному вазонами с цветами и предметами роскоши, и застрянет.
А здесь минимум мебели, прямо на грани с неподобающей дворянину скромностью. Диван небольших размеров у стены под лестницей, несколько картин с неброскими пейзажами на стенах, светлые обои с мягкой, едва уловимой позолотой – дорогущая и совершенно не вычурная классика, которую не нужно менять вслед за модой... и два мягких стула у дверей, для удобства лакеев. О богатом убранстве, значит, особо не заботится, пыль в глаза гостям пускать не жаждет. И правильно, павлину – павлинье, соколу – соколово.
Зато думает о людях, которые ему служат… У Саши вновь потеплело в груди.
А впереди, за закрытыми дверями, уже звучали скрипки, и Саша узнала первые ноты мелодии, под которую танцевали полонез. Неужели они настолько задержались в пути?! Ведь именно полонезом или вальсом начинаются все балы, хоть столичный в императорском дворце, хоть купеческий в захолустной провинции! Дальше гости уже могли развлекаться по-разному, но это правило всегда оставалось незыблемым. Получается, только их и ждут?
- Девушки, приготовьтесь! – шепнула она вполоборота. – Скорее всего, вас будут приглашать практически у самого входа.
- Боже правый! – Устинья, шедшая следом за ними, кажется, дрогнула. Но Виринея прихватила её за рукав богатого бархатного платья, не давая остановиться.
Яркий свет не ударил, но всё же неприятно мазнул по глазам, едва двери оказались распахнуты. Саша шла почти наугад, торопливо промаргиваясь – только слёз не хватало! Играла музыка, шелестели накрахмаленными нижними юбками кандидатки, цокали каблучки по паркету. Устя позади твердила вполголоса молитву о прибавлении ума.
А навстречу, отделившись от остальной толпы, шли могучие и подтянутые рыжеволосые парни из младшей дружины. Саша успела узнать Власа, очень похорошевшего в синем сюртуке-мундире, так похожем на столичную военную форму, и белой рубахе с косым воротом – дань древнейшим традициям. Два мира, две эпохи сошлись в сегодняшнем торжественном наряде, и смотрелось это великолепно.
Может, потому что на подобном красавце ладно сидел бы и мешок из-под картошки?
- Устя, - поддавшись неожиданно нахлынувшему восторгу, окликнула Саша идущую сзади девицу. И когда та недоумённо отозвалась – чего, мол? – с тихим смешком добавила. – Ушами не хлопай.
В самом деле, упустит такое сокровище – значит, ума нет совсем. И никакие молитвы не помогут.
А сбоку уже подходил Ратмир, ещё более привлекательный, нежели обычно. Хотя, казалось бы – куда уж больше?! Саша и сама едва вытаращилась на него, позабыв обо всём. Если она выбрала для сегодняшнего вечера наряд в серебре и розовом, он был в белом и золотом. Парча и сукно, выделанный до мягкости и шитый гладью лён... И в сиянии сотен ламповых кристаллов, которыми были усыпаны и дорогущие люстры под потолком, и канделябры, ввинченные в стену, он со своими светлыми волосами и золотой полумаской казался широкоплечим богом неведомого народа, сгинувшего в глубине веков и не оставившего о себе даже памяти.
Он шёл прямо к ней, и сердце Саши замирало от восторга, но тут, звонко ударив каблуком ботинка о паркет, появился Владияр. Вместо привычного княжьего венца на голове сидела наверняка дорогая, но бутафорская корона. Саша торопливо поклонилась – и юный князь с поклоном протянул ей руку, приглашая на танец.
Кажется, Настя, идущая сбоку, запнулась от неожиданности. Да что там – дрогнула рука у кого-то из музыкантов, и одна из скрипок взвизгнула на три ноты выше обычного. И даже гул голосов в зале затих на мгновение.
Хвала небесам и родительскому воспитанию, Саша очень кстати вспомнила, что дворянка в подобных ситуациях не должна терять лицо. И, стараясь не глядеть на замершего в изумлении Ратмира, с улыбкой присела и вложила пальцы в протянутую ладонь.
**
- Кот-кот, на чём стоишь? – крикнула Нейка.
Влас, замерший столбом посреди залы, неловко повернул голову туда-сюда, вытянул руки вперёд, ощупывая пространство.
- На мосту.
- Что в руках? – молодой берендей заулыбался, услышав голос Устиньи, и в этот раз откликнулся гораздо быстрее:
- Квас!
- Лови мышей, а не нас! – и кандидатки в невесты с визгом кинулись врассыпную, Нейка – следом за ними.
Влас двигался медленно – мешала повязка из плотного шарфа, заменившая полумаску. Мать Любаши, которую тоже втянули в забаву половину часа назад, самолично проверяла, чтобы у жмурящих «котов» глаза были полностью прикрыты, даже при запрокинутой голове. Потому девки вернулись быстро, и теперь кружили рядом, нарочито громко цокая каблучками, а затем резко перескакивая на цыпочки и увиливая в сторону от его рук.
Глава 8
Ратмир наверняка тоже это понимал. Но всё же, едва полонез закончился, с явным облегчением уступил Настю кому-то из младшей дружины для следующего танца и присел рядом с Сашей на диванчике около дальней стены.
Однако им не дали даже поговорить – сбоку вдруг подлез богато одетый мужик с окладистой бородой едва ли не до пупа.
- Ратмир Михалыч, сделай милость, удели минутку! Токмо за-ради тебя и на пляски енти ваши и явился…
- Ты такими словами не бросайся, Павел Матвеич, особенно при госпоже лекарке. Ещё не хватало, чтобы за-ради меня посторонние мужики на балы таскались! К тому же, у тебя жена и детей семеро по лавкам, ты не в моём вкусе. Так что говори прямо, чего хотел?
Мужик покраснел, как переспелый помидор, а Саша прикрылась веером, пытаясь спрятать улыбку. Нянька ей по малолетству рассказывала: души перед тем, как сойти на землю и воплотиться в новорожденных младенцев, получают определённые свойства личности и характера. Но иногда происходит путаница, и тогда на свет появляются дети навроде Саши: девчонки, но с храбростью, что не уступает мужицкой.
- Парнем бы тебе родиться, Санечка, военную карьеру бы сделала не плоше, чем у батюшки! – любила повторять старая Груня.
А Ратмиру, похоже, достался язык такой остроты, который предназначался для целого кавалерийского полка…
Однако Павел Матвеич сориентировался быстро.
- Так вот и я об чём! Жена у меня, разлюбезная Апполинария Порфирьевна, да семеро по лавкам, старшому скоро жениться да отделяться, а некуда, - он огорчённо зацокал языком. – Упросил бы ты князюшку нашего пресветлого, чтобы землицы мне за Ржой уступил по сходной цене?
- А чем тебе здешние угодья не нравятся? У тебя поместье по ту сторону Истры размером почти как моё.
- Да где там, половина земли – болото! - мужик стушевался. – И потом, как же я свою кровиночку на окраину отправлю-то жить? Разлюбезная моя Апполинария Порфирьевна ночей не спит, за сердце хватается, как же, мол, Васята так далеко от матери с отцом построится? А вдруг чернокнижники нападут, тьфу-тьфу, провались они пропадом?! В городе ему обитать надо, Ратмир Михалыч. У меня за Ржой четыре лавки, два склада, сам понимаешь…
И осёкся – Ратмир глядел на него с совсем уж недоброй ухмылкой.
- Да как же не понять. Хозяйство большое, рука управляющего нужна, которому довериться можно. А то ж одни жулики кругом, воровать будут всенепременно. Но денег на землицу в черте города в обрез, каждому из детей долю в наследство выделить. Да и зачем тратиться, когда можно сэкономить, у князя выпросив излишки? У него и так много всего. Правильно же толкую?
- Да я это…
- На благо Росслави трудишься день и ночь, так брату и передам. А раз трудишься, землица по сходной цене нужна, за заслуги да подвиги. Правильно думаю?
- Не-не, Ратмир Михалыч! Что-то я подумал – вам же не до этого нынче, чернокнижника треклятого ловите. Потом, всё потом, родной ты наш благодетель! Я ишшо деньгу сегодня отжалую на вдовьи да сиротские нужды, от чистого сердца. А ты брату пока не говори ничего, лады? - и Павел Матвеич с поклоном ретировался.
- От чистого сердца! – шёпотом передразнил Ратмир, едва тот скрылся в дверях, ведущих в соседнюю залу, где такие же дельцы играли в карты за графином вина. – Да у распоследнего болотного чёрта задница чище!
А на место скоропалительно исчезнувшего Павла Матвеича уже заступил другой купчик, на этот раз тощий и потряхивающий головёнкой на одну сторону. Однако шёл он напористо, можно даже сказать, с нахрапом.
Ну точно как петух на птичьем подворье, вдруг завидевший более молодого конкурента.
- Ратмир Михалыч, я к тебе по делу! – заявил он тоном, не допускающим возражений. - Упроси князя нашего, чтобы лавку напротив «Кабаньей головы» дозволил мне открыть, а не Потапке Стогову! Он, паскудник, табачищем торговать удумал, в столице людской к этой пакости пристрастился и теперь к нам тянет, тьфу, пропасть!
- А ты, Силантий, хмельным мёдом да вином промышляешь, иноземным в том числе. Князю какая разница, чем его народ травится?
- Так я за-ради блага родной земли! – оскорбился Силантий. – Налоги немалые плачу, как полагается… И потом, не зря предки наши баяли – на Руси есть веселие пити, не можем без того быти! А про табачище вонючий ничего подобного не слышно, а почему? Потому как соромно человеку дым пускать, аки печка неисправная!
- А ещё предки говорили, что без баб города не стоят, - Ратмир, сам вдруг перешедший на почти купеческий говор, прямо источал отеческую благожелательность. Несмотря на то, что Силантий был раза в два его старше. – Поэтому распоряжусь-ка я лучше на том месте лавку дамского белья открыть. В Николасбурге вон, такие умелицы трудятся на этом поприще, что аж дух от их работы захватывает. И от, гхм, открывающихся перспектив. Пускай панталоны кружевные в витринах висят. Хоть и грешно, зато поглядеть приятно, чай, не бутылки твои… Александра Игоревна, что с вами? Никак простыли по пути?
Саша в эту минуту пыталась, спрятавшись под веером, выдать смех за кашель, но тщетно. В театральные актёрки её ни за что бы не приняли.
- Похоже на то, - выдавила она с трудом. – Мне бы на воздух. Сопроводите?
- Конечно! – берендей подхватился с места, будто его позвали по меньшей мере пластать на части неуловимого чернокнижника. И, не обращая внимания на застывшего в изумлении Силантия, подал ей руку и повёл на выход.
Глава 9
Шкапчики с полками во все стены. Книжные корешки с золочёными буквами, астролябии за стеклом, огромный – и двумя руками не обхватить! – глобус в углу. Подробные карты всех существующих материков на противоположной стене. Письменный стол с десятком выдвижных ящиков, на углу – италийский парусно-винтовой фрегат в бутылке. Лампа с зелёным абажуром, подобные были в каждой мало-мальски состоятельной николасбургской семье. Вот только здесь явно работал мастер. Не кустарное производство и не фабричное, на ткани ручная вышивка…
Кожаное кресло, плотно придвинутое к столешнице, рядом два стула с пропиловочной резьбой на спинках. У окна – диван с оттоманкой. Сбоку столик с фарфоровыми чашечками и расписным чайником, рядом блюдечко с шоколадными конфетами.
От чашечек поднимался к потолку ароматный пар. Мёд, липа и что-то ещё, сладковато-терпкое. Саша точно знала травку, которая так пахнет, но никак не могла вспомнить её названия.
- Милости прошу к нашему шалашу, - Ратмир задёрнул бархатные портьеры, и в комнате тут же вспыхнули огни. Загорелась лампа на столе, заплясали язычки пламени в камине, огороженном решёткой. Словно по мановению волшебной палочки.
Саша огляделась по сторонам.
- Может, не надо окна закрывать? – шёпотом уточнила она. – Нам прятаться вроде бы не от кого, предосудительного ничего не замышляем. Зато со двора злоумышленникам проникнуть легче лёгкого, а мы и не увидим, пока в окно не полезут…
Ратмир взглянул на неё с сочувствием, стало даже неловко.
- Воронёнок, я помню, что ты в своё время числилась в армии, пусть и не бывала в настоящей бойне. Потому и чувства твои мне понятны, хотя дико даже представить, чтобы ба… женщина переживала о делах, которые её вообще бы касаться не должны. Поэтому буду с тобой говорить как с… - он снова запнулся. – Как с коллегой. Подойди сюда.
Он откинул угол портьеры, и Саша увидела угол дома, освещенный фонарями, и двоих парней из младшей дружины, уже успевших протоптать дорожку в снегу. Лица у них были сосредоточенными и хмурыми.
- Гостям моей усадьбы сегодня ничего не грозит. Во дворе отряд из двадцати человек плюс четверо – в медвежьем обличии, на каждую сторону забора, явится чужак – они по запаху его за версту учуют. А парни в случае необходимости дадут отпор даже чернокнижнику с его оравой - они обвешаны амулетами с ног до головы. У нас ведь и своя магия имеется, как ты помнишь.
- Только у других я ещё не видела её в действии. А клинки против колдовства бессильны, как и звериный облик.
- У нас ещё много тузов в рукавах, - туманно ответил Ратмир. – Просто поверь – сюда и муха без моего ведома не проскочит. Да и в городе безопасно теперь. Чужакам со злой ворожбой ходу за охранный тын не будет. Если только не прикатят десяток мортир под плетень, как ты однажды предполагала.
Саше легче ничуть не стало, но спорить с хозяином дома не просто глупо, но ещё и оскорбительно. Поди, не дурак, из люльки в детстве вниз головой не роняли. Знает, что делает.
Поэтому она присела на диван и достала из крохотного мешочка-ридикюля, висевшего на поясе, открытку, которую днём нашёл Ванька.
Ратмир выслушал её рассказ с непроницаемым лицом и заявил, едва она закончила.
- Не нравится мне это. Я тебе говорил ведь уже, что пара оборотунов служит в вашей Тайной канцелярии? Под прикрытием, естественно, подобрали в своё время не таких крепких, вот как Владиярка по комплекции, и с карими глазами. Ну и сменяются они быстро, чтобы примелькаться не успели. Его величество и сыскари в курсе, а остальным и знать нечего. Так вот, они успели все приюты обойти ещё в ту неделю, как я в Николасбурге побывал. И сам государь-император следит за этим делом, ибо есть ощущение, что корни там тянутся глубоко и далеко, и детвору не в первый раз для чернокнижных нужд используют. Сейчас слежку установили за всеми приютами, проверки одна за другой, вплоть до персонала. Добровольно колдуну никто не помогает, заклятий на людях нет, но…
Он замялся, словно подбирая слова.
- У этого богоугодного заведения покровителем и меценатом знаешь, кто числится? Иоганн Гравей, отец женишка твоего, безвременно почившего.
- И что? – Саша поморщилась. Резко ставший нелюбезным тон Ратмира, как и пренебрежительные высказывания, её задели.
- А то, - берендей вдруг отвернулся. Явно понимал, что говорит неприятные вещи, но и молчать уже не мог. – Говорю же, не нравится мне всё это.
Дошло, впрочем, до Саши быстро.
- С ума сошёл?! - она едва не уронила открытку. - Чтобы начальник погодно-магического бюро Николасбурга, потерявший старшего сына во время разрыва материи, который спровоцировали закромешники, помогал одному из них?!
- Всякое бывает, - Ратмир пожал плечами. – У нас купчик один сам у себя подворовывал, чтобы компенсацию с князя получить, мол, дружина зазря хлеб ест и город не защищает… А ты слишком сильно веришь в людей. Помогли эти Гравеи тебе после гибели родителей? Или соболезнования выразили, и всё на этом?
- А они и не обязаны были. Я дворянка во втором поколении, и то звание отцом за заслуги полученное. А их род едва ли не древнее императорского. Удивляюсь, как они вообще позволили Теодору жениться на мне! К свадьбе ведь почти всё было готово. Или они просто так потратили без малого пятьдесят тысяч рублей на подготовку торжества?
Глава 10
Саша покосилась на Ратмира, и в очередной раз поразилась тому, какой же он всё-таки красивый. Век бы глядела, не отрываясь. Дыхание перехватило от восторга – и сочувствия.
Потому что под невероятными серо-синими глазами пролегли тени, в уголках век проклюнулись едва заметные морщинки – наверняка плохо спит уже которую ночь, В Николасбурге за неделю тоже дух не перевёл. Какой отдых в забеге по императорским залам, застенкам «тайников» да сиротским приютам?
Ещё и в госпитале насмотрелся на всякое. И карточки пациентов с провалившимися от франц-венерии носами – не самое неприятное. Может, и Малашку Пыжину лицезреть удалось. С этой дуры ведь станется подойти даже к незнакомому берендею и спросить, не нашли ли барыньки Сашка Усольцева да Настька Суворина себе кого-нибудь в их краях. А то, мол, к вам уехали, милостивый государь – «за длинным рублём да толстым хреном». Так и заявит, паскудина, не постыдится же ни капли.
Сашу бросило в жар. Нет, она ни за что не позволит окунуть его во всю эту грязь! Да Ратмир и не поверит. Он другой, он умный, отважный, тонко чувствующий, он самый лучший, он…
Захотелось вдруг кинуться ему на шею, покрыть поцелуями и жилку, что билась на виске, и нос с тоненькой, едва заметной горбинкой, и чуть островатый подбородок, и шею, и ключицы, прикрытые сейчас стоячим воротом шёлковой рубахи… На кой чёрт портные выдумали такие высокие воротники? Скрывают всю мужскую красоту. Саша снова поднесла чашку к шубам – неловкие, постыдные мысли множились с каждой минутой, толклись и бились в голове, как свежепойманная рыбёшка в тесной посудине. Покосилась вправо – как бы так поставить чашку на стол, чтобы не уронить? Дрожь в руках всё не унималась…
И замерла – ей вдруг почудилось лёгкое, едва уловимое движение за портьерой, а затем скрип. Фарфоровое блюдечко звякнуло под тяжестью пары, Саша медленно, чуть дыша, поднялась на ноги. Нет, не померещилось! Словно крыса-переросток скользнула по паркету, и бахрома на шторах качнулась ей вслед. Одновременно атмосфера в комнате начала словно бы густеть, темнота в углах зашевелилась.
Обман зрения? Нет, чутьё не просто подсказывало, а орало во всю глотку – рядом создание с Той стороны.
- Воронёнок, ты чего…
Саша не стала дожидаться ответа. Рывком стянула лайковую перчатку с руки, щёлкнула ногтем по золотому колечку-накопителю, спрятанному до поры до времени под тканью на безымянном пальце. Крохотные рубины, усыпавшие металл, словно просяные зёрнышки, полыхнули разом.
Заклятие ловчей сети вспыхнуло ярче солнечного луча, отразившегося в зеркале, больно ударило по глазам. Хват рукой, рывок, шаг в сторону – только бы не запутаться в подоле! Портьера рухнула на пол вместе с частью перекладины, на которой висела, раздался грохот…
И отборнейшая нецензурная брань, которой Саша не слышала и от вечно хмельных посетителей госпиталя, являвшихся на освидетельствование из полиции. Бархат на паркете вздыбился горбом, из-под него показалась крохотная нога в сафьяновом сапожке. К ругани прибавились стоны и проклятия.
Ратмир за её спиной хохотал, запрокинув голову на спинку дивана.
Через полминуты в дверь забарабанили.
- Ратмир Михалыч, что стряслось?! Кричал кто-то, грохотало! И чарами чужими по коридору воняет – страсть!
- Так тебе и надо, Некраска, будешь знать, как уши греть на чужих разговорах, - со злорадством усмехнулся Ратмир, глядя в угол с оборванной портьерой, а затем громко сказал. – Ничего, Матвей, это Александра Игоревна с нашим дивьим смотрителем изволит знакомиться. Возвращайся ко входу, гостей встречай. Ещё не все пожаловали, кто обещался.
Саша могла поклясться, что слуга по ту сторону двери захрюкал в ладонь, давясь от смеху. У самой же закружилась голова, стало не просто жарко, но ещё и стыдно.
- Я… я твоего домового едва не прикончила? – жалобно пролепетала она. – Но он же… колдовал, я и подумала…
- Лампу включал, воду для чая без самовара грел, вот и всё чародейство. Брось, Сашенька, не всё то закромешник, что колдует. А вот за то, что подслушивал, я сейчас ему нос длинный оборву под самый корень! – последние слова Ратмир произнёс нарочито медленно и громко.
Домовой выбрался на четвереньках из-под тяжёлой бархатной ткани, кряхтя и постанывая. Он оказался и впрямь длиннонос, а ещё – лохмат и почему-то безбород. И разряжен в кумачовую рубаху едва ли не до колен, кожаные портки, поскрипывавшие при каждом шаге – так вот что за звук слышала Саша! – и сафьяновые сапоги.
Щёки у него были обрюзгшими, будто домовик беспробудно пил бражку, а кислая недовольная мина явно прилипла к его обличию ещё в детстве.
- Сашенька! – передразнил он дребезжащим голосом. – Ведьма она, хуже чернокнижника поганого! Потому как баба! Гляди, Ратмир Михалыч, какой урон она твоему хозяйству навела! Портьеры пятьдесят рублёв каждая, карниз пятнадцать, шишка у меня на башке…
- Давай исцелю! – вскинулась было Саша, но домовой заверещал ещё пуще.
- Ай! Не трожь меня, баба зловредная! Правду Гордей Велесович говорил, что сладу с тобой нетути, бешеная совсем!
- Ага, значит, ещё и язык укорочу за подобную болтовню. Гордейке тоже! - Ратмир медленно привстал с дивана.
- Да я ж переживаю! От чистого сердца и безо всякого злого умысла! – пакостник испуганно прикрыл рот. Ладонь у него оказалась лопатообразная, поросшая волосками до самых пальцев. – Она ж тебя заколдует-заворожит, сам себя забудешь! А то и гляди ценностей из дому каких-нито унесёт!..
Глава 11
Саша дрожала, прижимаясь щекой к его плечу, будто и впрямь замёрзла. Колени стали ватными, воздуху в груди не хватало места. Но чувствовала она себя не просто хорошо, а великолепно.
Потому что давно этого ждала. И сердце билось, как бешеное, и в горле пересыхало не от плохого самочувствия. А от волнения. И пусть сейчас хоть Мрачень явится под окошко в компании обоих домовых, она даже внимания не обратит.
- А Некрас твой зря на меня наговаривает. Ну, что унесу из дому ценное имущество. Знаешь, почему?
Ратмир многозначительно приподнял бровь, и ей вдруг захотелось провести по ней пальцем к виску, а затем ко лбу. Разгладить складку чуть выше переносицы, чтобы не хмурился.
- Потому что самое редкое и дорогое сокровище во всей усадьбе не поместится под моей юбкой. Я сейчас с трудом достаю ему до плеча.
Ладони, что осторожно, едва касаясь, скользили по её спине, замерли. Через мгновение Саша уткнулась носом в широкую костяную пуговицу на вороте рубахи. Резная медвежья морда, прошитая нитками, смотрела на неё с явным одобрением.
- Сашка … - Ратмир прижал её к себе крепко-накрепко, взяв в кольцо рук. Уткнулся в волосы, зашипел, задев кончиком носа тиару. Саша отстранилась – совсем чуть-чуть, чтобы серебряный обруч с каменьями соскользнул с волос.
- Сашенька… - дыхание его пахнет мятой и чабрецом. На этот раз он не торопится. Словно чувствует – сейчас можно.
А Саше невыносимо тесно в корсете, пусть и очень мягком, не чета матушкиным. И горячие мужские пальцы путаются в шнуровке платья, тянут в стороны – без толку, узлы завязаны накрепко. Но если спустить рукава с плеч, то лиф сам собой соскользнёт к животу, вместе с тоненькими лямками нижней сорочки.
Ей зябко. Обнажённая кожа покрывается мурашками даже в натопленном кабинете. Грудь каменеет – небольшая, чуть округлая, как у юной девчонки. Беззащитная. И Ратмир наклоняется, согревает её дыханием, осыпает поцелуями. Охотно тянется ртом и к пальцам, что гладят его по щекам и шее. Куда делась вторая перчатка, Саша не помнит и не желает сейчас даже думать об этом.
Гул крови в теле, звон в ушах. Ноги всё-таки подкашиваются, и она едва не оседает на пол, но ее подхватывают и несут, опускают на диван. Негодование вдруг плещет волной изнутри – нет, не так! Ратмир махом считывает перемену в настрое и замирает на миг, чтобы тут же оказаться опрокинутым спиной на оттоманку. И откуда только силёнки взялись?
Зрачки его расширены, на губах шальная улыбка, взгляд провоцирующий, и предвкушающий. Давай, мол, благочестивая дворяночка, скромная лекарка, удиви меня. А Саше бы впору удивляться самой, или ужасаться: что на неё нашло? Но не хочется. Звучит музыка – скрипачи в зале решили подбодрить народ задорной плясовой. Кровь стучит в висках в такт мелодии. Медведь на вороте мужской рубахи смотрит на неё совсем уж издевательски.
Рывок – и пуговицы разлетаются в стороны, сыплются на пол горохом. Едва заметный светлый пушок на мужской груди щекочет ей щёку. Соль и мёд на губах, на языке. Саша с азартом исследует всё, что до этого было сокрыто под шёлком и шерстяным сукном, стянуто петлями и пуговицами. Но долго делать это ей не позволяют – тянут выше, со свистом утыкаются носом в плечо. Саша запрокидывает голову, подставляясь под поцелуи. Предательская мыслишка о том, что завтра на шее останутся синяки, вспыхивает и пропадает в первозданном жаре, который плещется в теле, бьётся в висках, скручивается тугим узлом в животе.
И она снова благодарит всех богов, что нынешняя мода окончательно похоронила под собой металлические корсеты и подъюбники, которые собирались подобно пружине. «Пока среди этих всех тряпок и железа бабу отыщешь – успеешь постареть на десяток лет!» - скабрезно шутили пожилые вояки в госпитале, когда думали, что молоденькие сёстры милосердия и маг-лекарки их не слышат. Нет, сейчас определённо стало легче. Не успела она перевести дыхание, оторвавшись от Ратмировых губ, а пальцы его, погрузившись в водоворот атласа и гипюра, кружев и сатина нижних юбок, уже заскользили по ногам, повторяя узоры на фильдеперсовых чулочках. Прокладывая путь наверх, к сокровищу, укутанному в батист и кружева.
Но едва ладонь легла туда, где сходились тканевые полоски, как он застыл.
- Что за?..
Саше, у которой от нахлынувшего вожделения потемнело в глазах, даже не сразу поняла, почему он медлит. А потом, вдруг осознав, едва не подавилась хохотом. Аж до колик в животе, которые её желание только усилили.
- Гигиена… - смогла она просипеть, чуть не кашляя. – У чародеев так принято…
- Бесстыдство какое, – его разгорячённое сбивчивое дыхание коснулось уха, и Саша вздрогнула, по телу побежали мурашки. – Восхитительное бесстыдство… невероятное…
Саша не желает больше слушать болтовню. От накатывающих волн жара нечем дышать. Лицо горит. Боль внизу живота становится совсем невыносимой. Щёлкает пряжка на ремне - едва слышно, как сквозь вату. Ратмир чуть приподнимается...
И рывком дёргает её на себя.
- Ооооооох! – она почти кричит. Изумлённая мысль на задворках сознания – это и вправду сейчас происходит с ней? – тонет в пылающем вихре, охватившем её сейчас от макушки до пяток. Музыка из-под пола звучит всё громче, всё быстрее. Кажется, стены дрожат в такт чужому топоту – или это мир вокруг качается под напором их собственной разухабистой пляски? Той самой пляски между двумя, древнее и слаще которой нет ничего в мире?
Глава 12
Саша сама не поняла, как в следующий миг очутилась спиной на оттоманке. Лишь изумлённо уставилась на собственные ноги в чулочках, торчащие в потолок. У щиколотки на правой ступне прямо по нежному узору фильдеперса расползалась здоровенная дыра. Её разлохмаченные края казались настолько чудовищными, настолько безобразными, что Саша поспешила отвернуться.
Внезапный рёв, раскатистый и грубый, заставил её подскочить на месте.
- Вон пошли! – Ратмир, уже стоящий у двери, в которую колотились слуги, так саданул по ней кулаком, что она едва не вылетела в обратную сторону. – Выйду – морды на бок каждому посворачиваю!
- Дык это… - оторопел Матвейка. – Мы ж перепужались, вдруг беда какая случилась…
- Случилась – вы двое! Работать не хотите, дёргаете каждую минуту, вот моя беда!
По ту сторону двери воцарилось укоризненное молчание. Затем Саша услышала неровный торопливый топот, и по звуку удаляющихся шагов поняла, что мужики обескуражены грубостью хозяина. И очень обижены. Никогда на них не повышали голос.
Да что говорить, её и саму заколотил озноб.
Саша рывком подтянула лиф платья на место, обхватила себя руками за плечи. Сладкий любовный морок скатывался волнами, оставляя за собой звенящую пустоту в ушах и боль там, где сейчас трепетало сердце.
Что она наделала?!
Взгляд остановился на тиаре, валявшейся на полу. Камни, рассыпанные по изящному ободку, перестали светиться. Но хуже было другое – одна из туфель, что слетела с ноги в процессе бешеной скачки, теперь стояла каблучком аккурат на жемчужине редкой красоты и дороговизны с символическим названием «Робкая невинность». Отец подарил её Саше на шестнадцатилетие, и та берегла своё сокровище как зеницу ока. Лелеяла мечту – однажды окончит учебу и продемонстрирует жемчужинку на выпускном балу в ювелирном гарнитуре, красоте и изяществу которого позавидует и дворянка из старого рода!
Гарнитур случился, бал – тоже. А спустя всего три с лишним года Саша попрала ту самую «Робкую невинность» каблуком. И метафорически, и буквально.
Ратмир привалился к дверному косяку, тяжело дыша.
- Чтоб они все провалились к бесам в преисподнюю…
Взлохмаченный, в кое-как заправленной рубахе с оторванными пуговицами. Поймав Сашин взгляд, опустил голову, ахнул и принялся застёгивать брюки. Затянул ремень, отряхнулся и вновь посмотрел на Сашу, что сидела с тиарой в руках, ссутулив плечи.
- К Бажене надо идти.
Вот тебе и первый долгожданный раз. Даже не подошёл, не поцеловал, не успокоил. Она сама ведь напугалась изрядно.
- Зачем?
Собственный голос прозвучал настолько безжизненно, что Саша содрогнулась. Нет-нет-нет! Нахлобучила тиару на макушку, провела ладонями по лицу, прогоняя накатившее оцепенение. Натянула перчатки.
Ратмир не шевельнулся с места. Словно сам был в растерянности.
- Ну как зачем, за зельем, - он дёрнул плечом. – Особым. Ну, ты ж лекарка, понимать должна. Мало ли, вдруг…
О, Саша понимала. Её словно ударили под дых. Остатки сладостной неги растворились в небытие, окончательно и бесповоротно.
- И это всё, что вас волнует после случившегося, Ратмир Михайлович? Не создаст ли вам проблем бабёнка, которую вы возжелали однажды залучить в койку? Не опозорит ли вас внебрачным дитятком?
Щёки Ратмира ещё пуще налились краской.
- Сашка, я не…
- Увольте, Ратмир Михайлович, не надо оправданий. Не унижайте ими ни себя, ни меня.
Саша обулась и встала, надеясь, что дрожащие колени не выдадут бурю чувств, что клокотали сейчас у неё внутри. Оправила платье, подняла с дивана полумаску, закрепила на ушах.
- Выгоревшие чародейки не способны иметь детей. Я бесплодна, господин хранитель. Так что никаких последствий не будет.
Ратмир вздрогнул и наконец-то поднял на неё взгляд. И Саша увидела то, что боялась увидеть едва ли не с самого начала их отношений.
Жалость. Не сочувствие, как к равному, но попавшему в трудное положение. А именно жалость – словно к калеке, потерявшему руки или ноги. Сильный рано или поздно выберется из любой беды, а вот получивший увечье… Навсегда останется своеобразным молчаливым укором здоровым людям. Напоминанием о том, что счастливая судьба может перемениться в один миг, и расслабляться никогда не следует.
Саша на ватных ногах подошла к двери.
- Пропустите.
- Саша, погоди.
- Пропустите. Иначе я закричу.
Она больше не поднимала головы. Знала: если ещё раз увидит этот ласково-печальный взгляд – не выдержит. Просто взвоет дурниной и кинется прочь. Таки вынеся многострадальную дверь, но уже магией. Вот слуги здешние порадуются! Пищи для сплетен им хватит до Рождества!
И Ратмир посторонился. Саша выскочила из кабинета почти бегом, ринулась по коридору, а затем вниз.
Не думать ни о чём. Не обращать внимания на стоящий в горле комок, на чуть тянущую боль в междуножье, на тиару, что сдавливала голову, на панталоны, предательски липнущие к влажным бёдрам. Ещё и дышалось тяжело, грудь словно сжимало стальными пластинами.
Глава 13
Саша тут же насторожилась. Неужто нашлась скотина, что соблазнила наивную девку да бросила?
- Тебя кто-то обидел? Совратил?
- Неее, - Любаша звучно высморкалась, а потом шепнула. – Я сама себя обидела, намечтала всякого… дурища безмозглая.
Саша со вздохом покачала головой. В делах сердечных она была решительно не советчица. Сама за час с лишним столько дел натворила, что и за год не разгрести. Только и остается, что сквозь землю провалиться, дабы сестру не позорить.
Она уставилась в окно, чтобы хоть немного отвлечься от дурных мыслей. Возок как раз съехал с моста и теперь мчался вдоль реки. Редкие фонари на берегу бросали на замёрзшую зеркальную гладь световые пятна, а ветер гонял позёмку, и казалось, будто и лёд, и воздух в тех местах искрят сотней огоньков.
«А ведь дядька Ждан говорил, что испытание невест на реке будет проходить, причем, неподалёку от торговых рядов и горушки, - запоздало вспомнила она. – Надеюсь, они и тут стражу выставили, от чернокнижника всего можно ожидать…»
Саша прищурилась, глядя в вязкую темноту, окутавшую реку странным туманом. Такой бывает лишь в морозы, когда наутро все деревья в округе покрываются кристалликами льда.
«Надеюсь, девок не заставят нырять в прорубь. Они ж позастужаются влёт! Пусть только заикнутся. Я вмешаюсь и потребую, чтобы форму испытаний поменяли! Только воспаления лёгких им не хватало…»
Из круговерти тоскливых мыслей её выдернуло шевеление на противоположной стороне реки. Саша подалась вперёд, но увидела лишь чей-то силуэт в одежде, расчерченной странными ало-белыми квадратами. Он мелькнул в круге света, а затем пропал в кустах ольшаника у самого берега.
Как странный незнакомец выбирался по пригорку на дорогу, она заметить не успела – возок повернул в сторону невестиных теремов.
Любаша с матерью жила у самого входа на их улочку. Саша отвела девчонку во двор – почти такой же, как у них, с качелями и заснеженными клумбами у калитки. Дождалась, пока она скроется за дверью и лишь тогда с облегчением выдохнула. Состояние её не улучшалось, руки всё также меленько дрожали, а щёки горели, словно в лихорадке. Да и привкус во рту никуда не делся.
Уже у их с Настей теремка возница помог ей спуститься и хриплым басом уточнил, не нужна ли какая помощь. Саша торопливо открестилась, заявив, что всё хорошо и рванула в спасительный двор. Но едва она успела захлопнуть калитку, как ноги едва не подкосились. Её шатало из стороны в сторону, в итоге чуть не упала у самого крыльца. Удержалась, схватившись за перила, с трудом подтянулась наверх. Тело стало вдруг тяжелым и неповоротливым.
Саша не удержалась и сплюнула в сугроб, свесившись через перила. Треклятый чай, чего ж в нём такого намешано? Голова сейчас лопнет! Вытерла рот и тихонько, держась руками за стены, поползла в сени, затем в тёплую половину дома.
На кухне стояла тишина, и неудивительно – Ванька с мальцами у Марфы Степановны, девки-рисовальщицы давно разошлись по домам. Лишь Гордей Велесович кряхтел, сидя на углу стола. Он даже не шелохнулся, когда Саша, тяжело дыша, ввалилась в комнату. Лишь после того, как она со стоном сбросила шубу с плеч прямо на пол, глянул на неё с недоумением.
- Во, а чего это ты домой так рано вернулась? Ты ж должна была с Ратмиром Михалычем того… ну.. – и нахмурился. – Иль Некраска, дурья башка, даже с таким пустяшным делом не справился?
- Чего… того?
Домовой враз скукожился и будто бы стал уменьшаться в размерах.
- Ничаво, это я так, - буркнул он, но Саша на него уже не смотрела.
Весь стол оказался завален пучками трав. Саша узнала популярную у аптекарей да медикусов ромашку, яркие веточки розмарина, жёлтые соцветия зверобоя. Ими лечили кашель, нервные срывы, грудную жабу – да мало ли у людей и оборотунов всяческих болячек, от которых пригодилась бы целебная трава?
А вот подсушенные зонтики любим-травы и лепестки ночной фиалки, она же любка двуцветная, опознала лишь спустя минуту. Растения эти редко использовались в лекарском ремесле, разве что иногда фиалку давали детям для избавления от кашля. Их больше уважали деревенские знахарки, тайком из-под полы торговавшие средствами для любовной приязни. Обещалось хитрыми тётками много хорошего от их употребления, но по факту…
Заваренная в смеси с лавандой и кислой ягодой (для перебития противно-сладкого вкуса) травка давала лишь временную вспышку плотского желания, которую невозможно было унять ничем. Даже самый холодный рассудок отступал перед воздействием зелья. А уж если рядом оказывался тот, кто давно по душе – остальное было лишь вопросом уединения.
И техники.
Саша сглотнула терпкую слюну с тошнотворным привкусом. Гордей Велесович съёжился ещё сильнее, на всякий случай прикрывая руками макушку.
- Лександра, не гневайся, мы ж как лучше хотели! А то ходите друг подле друга, как два индюка. Пыжитесь, глазки строите, а толку-то…
- Прибью. Обоих.
Дрогнули стены. Заскрипела балка-матица под потолком, на столе подпрыгнул самовар. Звякнула посуда на загнетке у печи. Огонь затрепетал, словно под резким порывом ветра. Домовой с отчаянным, почти заячьим визгом скатился по краю скатерти на пол, прямо на ходу обращаясь в комок то ли шерсти, то ли слежавшейся в углах пыли, и ринулся под печь.
Глава 14
Забыться тяжелым сном удалось лишь к утру.
И вновь был забег по треклятым коридорам, и тупик, и мучители, что скрывались во мраке, шипя ей вслед, будто змеи. А когда Саша с криком выскальзывала из этого кошмара – проваливалась в другой, где стояла в кабинете Якова Меркурьевича, почему-то голышом. И прямо перед хохочущей во весь рот Малашкой Пыжиной.
- Ой, барынька-то наша променяла яблоневый цвет на мужицкую плешь! – гоготала баба, тыча в неё толстым, как сосиска, пальцем.
Ей вторили кабинетные поломойки – пялились из распахнутой двери в коридор, корчили рожи, заливались визгливым смехом.
А Малашка вдруг поднялась и схватила Сашу за подбородок – больно-пребольно. И дыхнула прямо в лицо табачной вонью.
- Строила из себя невесть что, морду от меня воротила, а сама-то? По нраву ли медвежья любовь оказалась, Лександра Игоревна?
Саша дёргалась, но не могла даже отодвинуться. Попробовала пустить в ход магию – бесполезно.
А Пыжина не унималась.
- Ты такая же как я! И даже хуже! С меня хоть семье прибыток, а с тебя одно горе! Настькой теперь даже негодящий жених побрезгует, потому как у неё старшая сестрица – первая в берендеевом княжестве шалава!
Поломойки хохотали, а Яков Меркурьевич стоял за спиной поганой бабы, сунув руки в карманы белого халата. И столько осуждения было в его глазах, столько молчаливого упрёка, что она не выдержала – рванула что есть сил из Малашкиных рук…
И очнулась от чужого испуганного писка. Рывком поднялась с кровати, щёлкнула пальцами, пытаясь зажечь огонёк свечи.
Жаль, не догадалась хотя бы мысленно уточнить, какой именно. Потому что вспыхнули не только свечка на тумбочке у кровати, но и световые кристаллы на туалете с зеркалом, на дверце шкафа, под абажурами в углах спальни. Рывком разъехались по обе стороны окошка портьеры.
Настя сидела на полу, неловко раскинув ноги. Левая туфелька валялась на половичке у Сашиной койки, правая медленно поднималась к потолку. Там, под узорчатой лепниной, уже болтался табурет с витыми ножками, одна из подушек и полураскрытая коробка с присланным вчера платьем, которое Саша в итоге даже не примерила. Край ало-зелёного полотнища юбки, вывалившийся наружу, с шумом трепетал, будто флаг на погодной башне. Вокруг всего этого добра кольцом вились пудреница, две пуховки, флакон с одеколоном, пилочка для ногтей, тиара, жемчужное ожерелье…
- Настя! – Саша кинулась с кровати на пол, путаясь в ночной сорочке, схватила сестру за плечи. – Я тебя толкнула?!
Настя вздрогнула и сказала пугающе ровным голосом.
- Санечка, верни на место всё это добро, пока оно не рухнуло нам на головы.
- Сейчас-сейчас, - Саша вскочила на ноги, защёлкала пальцами. Табурет плавно опустился на своё место у туалетного столика, подушка – на сбитое в кучу одеяло, туда же попадала дамская мелочёвка. Коробка с платьем, вильнув бархатным хвостом, сделала в воздухе вираж и скользнула под кровать, где и лежала со вчерашнего дня.
Настя глядела на сестру, вытаращив глаза.
- Ты видишь?! - от волнения она прижала руки к груди. – Раньше бы это всё даже в воздух не взлетело! Вспомни вечер, когда берендеи за мной пришли, у нас только посуда на столе зазвенела да ветром дунуло разок, хотя разозлилась ты тогда очень сильно…
Она поднялась с пола, прильнула к Саше, обняла крепко-крепко.
- К тебе чародейская сила вернулась!
Саша застыла, обдумывая услышанное. Затем сомкнула веки и попыталась разглядеть Искру, которая чаще всего обитала у чародеев мужского пола в груди, а у женщин – в животе. И чем сильнее её обладатель, тем мощнее и сам источник магии. Обычно перед внутренним взором Искра сияла ровно, как свеча в помещении без сквозняков, но это у здорового человека. У Саши она по-прежнему едва мерцала, как у любого выгоревшего от напряжения колдуна.
Но сейчас Искра не парила, как обычно, во мраке и пустоте, а легонько покачивалась из стороны в сторону в плотном золотисто-медовом сиянии. И цвет её менялся прямо на глазах с невзрачного белёсого на тот, что бывает у хорошей карамели в столичных лавках. Так бы и мазнула украдкой пальцем, чтобы потом сунуть в рот.
- Господи… - Саша опустилась на пол прямо там же, где и стояла, Настя едва успела её подхватить.
А Саша спрятала лицо в ладонях и разревелась, как маленькая девочка.
Так они и просидели в обнимку на коврике у кровати, пока взошедшее солнце не залило светом комнату, а изморозь на стёклах не раскрылась диковинными ледяными цветами. Но не было им дела до столь невероятной красоты. Настя, нежная трепетная Настя гладила старшую и взрослую Сашу по голове, а та рыдала в голос, выплакивая тревогу, страх и невыносимый жгучий стыд.
И, конечно, рассказала всё. И про зелье, и про непереносимость, и про то, что случилось в кабинете Ратмира, пока гости на балу наслаждались танцами и угощеньем.
- Я такое вытворяла-а-а-а!.. Такое-е-е!.. Как мне теперь в глаза ему смотреть?!
- Свысока и с гордостью, - Настя качала её в объятиях, словно убаюкивала. – Ну-ну, не реви. Держу пари, он остался доволен. Мужикам нравятся горячие женщины.
- Чего? – Саша аж отстранилась. – Тебе-то откуда знать? Ты даже не целовалась ни с кем!
Глава 15
На новое испытание невест сёстры собирались, будто на зимний парад.
Настя утеплилась парочкой шерстяных нижних юбок да полушубком, а голову после недолгих раздумий укутала пуховым платком. В нём она стала похожей на колядующую деревенскую девушку, какой их рисуют на открытках к Рождеству. Не хватало только корзинки со съестными дарами да палки с бутафорским солнышком в руках.
Саша прихорашивалась иначе. Все возможные юбки и платья она отмела сразу же – а если какая беда случится? Вдруг закромешник таки явится, и как с ним биться в хламиде, что сковывает движения? Поэтому сунула заряженные кольца в сумку, а затем облачилась в форму, которую ей пошили спустя неделю после приезда – шерстяные добротные брюки и коротенький тулупчик с серебряными застёжками.
«Как там Ратмир с возмущением говорил – огузок наружу торчит? Вот пусть и торчит дальше, мне скрывать нечего, - думала Саша, вертясь перед зеркалом. – И ничего он не с кулачок!»
Хорошо, что штаны шились не совсем по её меркам, а немного с запасом, для поддевания чего-то тёплого. За несколько недель пребывания в Росслави ей удалось отъесться фунтов на шесть, не меньше. Как ни крути, свежий воздух, постоянные пешие прогулки по окрестным полям и лесам, и сытная пища сделали своё благое дело – даже несмотря на переживания и мучительные ночные кошмары, Саше удалось хоть немного округлеть. Да и бледностью лица она уже больше походила на аристократку, нежели на измотанную длительной болезнью женщину.
К возку, что должен был домчать их к ярмарочному мосту, обе вышли подготовленными. Настя, закутанная с головы до пят, с улыбкой рассматривала здоровенные войлочные рукавицы, что предназначались для испытания. Саша сразу после разговора с сестрой стёрла магией все подозрительные синяки с шеи и плеч и умылась наговоренной водой, и теперь щёки её были румяны, а глаза – блестели, как у счастливой невесты, предвкушающей долгожданное сватовство. Пусть все видят, что ей нечего скрывать, она в полном порядке, думает только о деле. Никто, особенно Ратмир, не должен догадаться о том, как она плакала с утра.
И всё же когда возок перекатил через горку и вильнул прямо к берегу, не взбираясь на мост, сердце предательски ускорило ход. Она увидела толпу зевак, висящих на покрытых инеем перилах, деревянный помост с лавками в несколько рядов и холщовой крышей в виде шатра. Здесь уже сидел юный Владияр с частью младшей дружины, Волот Будимирович с семейством, за исключением Дарьи и Яромира, наряженные, как на праздник, бабы, которых Саша видела в княжьем тереме…
- Похоже, полгорода собралось поглядеть, как мы будем позориться, - прошептала Настя, пряча нос в меховом воротнике. Мороз стоял такой, что даже пуховый платок не особо помогал.
Народу и впрямь было много – на этом берегу, на соседнем, даже на горушке сверху устроилось десятка три зрителей. Перевернули санки вверх полозьями, да и взгромоздились сверху, жуя калачи и запивая их дымящимся чаем. Ушлые торговки сегодня не сидели в домиках на мосту, а проворно сновали в толпе, разливая горячие напитки прямо из вёдер и небольших – и некрепкая баба подымет – самоваров.
Мимо сестёр, едва сошедших на землю, промчался мальчонка в треухе набекрень и с лотком пряников. На деревянной дощечке вразброс лежали ржаные кавалеры и дамы, покрытые ало-зелёной патокой. Самая большая женская фигурка блеснула платьем из чистейшей сахарной глазури с обсыпкой сусальным золотом.
- Сашка, ты вчера на балу, похоже, произвела фурор своим нарядом. Вся Росславь уже об этом знает. И не делай такое лицо! Могло быть и хуже.
- Что может быть хуже этой косящей на один бок пряничной девицы?
- Свистульки, например, - Настя захихикала. – Представь, наделали бы на продажу глиняных невест, с дырками в сама знаешь, каком месте?
Саша лишь рукой махнула в ответ.
Чем ближе они подходили к толпе, что окружала кандидаток и сопровождающих, тем тревожнее становилось на душе. Открыть тайну сегодняшнего испытания обещались в этот раз прямо на месте. И, судя по растерянным невестам, жавшимся друг к другу, как воробушки на бельевой верёвке, и красному от гнева лицу Авдотьи Никитичны, матери Любаши, которая что-то сердито высказывала Ждану Будимировичу, ничего хорошего эта тайна не несла.
- Лександра Игоревна, вы слышали? – заголосила тётка, едва их завидев. – Девок прямо на лёд собираются гнать, чтобы они того ящура из пролуби выманивали, а он, как вылезет, выберет одну из них и…
- Сожрёт? – испугалась Настя.
- Наградит, - терпеливо, как малому ребёнку, сказал дядька Ждан. Похоже, повторял он это слово не в первый раз. – И не ящуру, который есть болезнь препаскудная, а ящеру, хозяину здешних вод. Он миролюбивый, его Каменная матушка приручила в былые времена, уже столько поколений сменилось, а он так и живёт в реке. И никого ни разу не сожрал! Наоборот, награждает ежегодно одну девицу драгоценным камушком, тем самым отмечая среди претенденток самый добрый нрав и самую милосердную душу.
- К тому же, мы ему барана скормили недавно, он сытый, - зачем-то уточнил стоящий рядом Влас.
Саша тихонько вздохнула. Похоже, не судьба хоть одному испытанию невест пройти спокойно, без скандалов, угроз или происшествий. В первый раз сцепились с Барановской, во второй – с наглой бабой в поместье Марфы Степановны.
Что же будет сегодня?
- Я поближе к кандидаткам встану. Случись чего – кольца наготове и заряжены под завязку, все десять. Хватит обездвижить чудище любого размера. Заклятие энергозатратное, но простенькое, с ним даже первогодки на обучении справляются, - утешила она взволнованную мать.
Глава 16
Стыд вновь перехватил горло мучительным удушьем, но на этот раз – вперемешку с обидой. Неужели в сложившейся ситуации виновата она одна? Или мужчине совсем не надо следить за языком?
«А чего ты хотела? – ехидно отозвался внутренний голос. – У него таких, как ты, наверняка был целый воз и маленькая тележка в придачу. И каждая со своими выкрутасами. Признался же в тот вечер, когда к упырю ходили…»
Саша фыркнула, сама на себя сердясь – нашла время! И, недолго думая, припустила вслед за Власом, который направился ближе к горке. Точнее, к месту, где стояла Устинья. В десяти аршинах от неё расположилась Настя. Сейчас сестрёнка зажимала рукавицы под мышкой, согревая пальцы дыханием.
Она с самого детства тянула руки ко рту в минуты сильной тревоги.
Ближе всего к ярмарочному мосту, где толпа зевак увеличивалась с каждой минутой, оказались невесты, с которыми Саше до сих пор не удалось свести личное знакомство – Инесса и Марта. Обе сироты, поэтому с ними вместо тётки приехала старуха-соседка, подволакивающая одну ногу. Видать, подспудно надеялась, что в Росслави удастся достать живой воды и хоть немного излечиться. В Николасбурге ей могли помочь только чародеи – по-настоящему сильные, не чета Саше. Естественно, денег на их услуги у бабки не было.
Чуть поодаль неловко переступали с ноги на ногу близняшки из Чухонской слободы, Талой и Кена: их впервые разлучили, заставив встать на приличном расстоянии. И теперь девки с тоской поглядывали друг на друга, то и дело вопросительно поднимая белёсые брови, будто мысленно переговариваясь.
У Любаши от мороза раскраснелось лицо и слезились глаза, а тёплый платок съехал на затылок. Но ей, похоже, было наплевать. Она за всё утро так и не подала голоса. Лишь угрюмо стояла сначала за спиной рассерженной матери, а теперь – почти на середине реки.
Саша удручённо покачала головой. Похоже, попала девка в переплёт. Надо подойти после испытаний, дознаться, что она вытворила. Неужто нашёлся подлец, соблазнил-таки дурёху? Она хоть и смышлёная, да всё равно дитя доверчивое, росшее в любви и безопасности. Ведь души в ней не только мать, но и старая барыня не чаяли.
Потому Любаша в открытых провокациях умела за себя постоять и спуску обидчикам не давала. Но ведь подлость может явиться под маской добродетели, обольстить, нагнать туману и загадочности… А итог всегда один – погубленная молодость, порушенная репутация, и хорошо, если не вместе с жизнью.
- Долго им стоять?
- Вряд ли, - Влас пожал плечами. – Ящер-то наш, поди, не дурак, ему хвост морозить тоже не шибко хочется. Высунется из проруби, где девка нужная стоит, выплюнет ей под ноги камушек, и назад на дно. Там у него коряги, норы, забитые тиной. Есть, где спрятаться.
- Влас, вы сами в подобное верите? – не выдержала Саша. – Настоящие ящерицы в такой мороз спят мертвым сном под камнями в лесу! Теплокровным-то существам холодно, а тут рептилия!
- Это местные ящерицы спят, - тем же спокойным тоном, что и у дядки Ждана, начал объяснять Влас. – А наш иноземный. Его купцы привезли в своё время на Русь, в зверинец тогдашнему князю. А он, не будь дурак, сбежал. Едва от голода и жары не сгинул в лесу, благо, Каменная матушка подобрала, подлечила и в реку выпустила. Она круглый год холодная, ему на дне в самый раз, он такие температуры любит. А насчёт веры – зачем же мне не верить, если я его своими глазами видел?
- И большой он?
- Большой, вырос за столетия, - кивнул Влас, не сводя взгляда с Устиньи, которая уже начала потихонечку притоптывать на месте, стараясь согреться. – В эти полыньи у него разве что морда пролезет и шея немножечко. Ну так для плевка много места и не надо…
У Саши по спине побежали мурашки – в любую из прорубей можно было свободно кинуть не только жертвенного барана, но и небольшую лошадь, если со связанными ногами. Она торопливо надела заряженные кольца, все десять.
Тянулись минуты. Тяжёлым мокрым комком в желудке ворочалось дурное предчувствие. Видит Бог, сейчас ей искренне хотелось, чтобы Настя была права. Пусть это будут проявления нервенной болезни! Никто ведь не переживает, кроме матери Любаши.
Даже хромая старуха уселась на лавку и попивает чай из гранёного стакана – лотошницы расстарались, поднесли. Вид у бабки был донельзя умиротворённый, и Саша всерьёз заподозрила, что торговки добавили в каждую посудину с чаем минимум по стопке "зубровки" или "ерофеича". Рядом умостилась тётка, что приехала с чухонскими сестрицами. Из новёхонькой песцовой шубы торчала небольшая белёсая голова в алом платке, отчего тётка напоминала курицу, сидящую на насесте с самым важным видом.
«Похоже, кто-то уже начал вкладывать полученные за присмотр за невестами деньги в собственное светлое будущее», - хмыкнула про себя Саша, и тут голову её словно сжало стальным обручем, в ушах зазвенело. К горлу подкатила тошнота – и тут же схлынула.
Через пару мгновений всё повторилось. Затем ещё и ещё. Она упала бы, не стой рядом Влас, успевший подхватить её под локоть.
- Госпожа лекарка, что с вами?!
Испуганный его крик доносился будто сквозь меховую шапку, плотно прикрывавшую уши.
- Колдует… - выдохнула Саша, затем раскашлялась. – Закромешник… рядом!
Пальцы Власа сжали её локоть мало не до боли.
- Смотрите!
Глава 17
Вот только во всех учебниках и трактатах было написано, что эти ящерицы миролюбивы по отношению к человеку и другим живым созданиям, а огнём вспыхивают лишь защищаясь. Когда чувствуют угрозу.
Льдина перевернулась вверх тормашками, погребая саламандру под собой. В тот же миг голову Саши снова будто бы стиснул обруч. Льдины с протяжным стоном ломались и трескались. Ящер забился, словно в припадке, засучил лапами. Вода под ним заклокотала, переливаясь всеми оттенками живого огня. Полыхавший хвост молотил по льду, превращая его в мелкое крошево.
Вопли неслись уже со всех сторон – и с горки, и с берегов, и с ярмарочного моста. Лавки под навесом, где сидели важные гости, сейчас опустели: бабы и семейство Будимировича-младшего проворно карабкались вверх по склону под прикрытием вооружённой младшей дружины. Но Саша явственно видела – лица у вояк растеряны. Юный князь что-то кричал, обращаясь к толпе на ярмарочном мосту, но вряд ли кто-то сейчас его слышал. Народ отхлынул от перил, и давка превратилась в настоящую кучу-малу.
Саламандра способна подпалить что угодно даже в воде. Её огонь плавит драгоценные камни, мрамор и металл, превращает в пепел столетние дубы за несколько секунд. Когда ящер доберётся до моста, опоры его вспыхнут факелом, а следом и ярмарка с каруселями, прилавками и товарами…
И люди. Треть торговцев и покупателей – старики. Они просто не успеют отойти на безопасное расстояние.
А взбесившаяся саламандра такого размера способна сжечь целый город. Росславь ей – на один плевок в буквальном смысле слова.
- У него вся морда в крови! – вырвал Сашу из оцепенения крик Власа. Берендей сидел прямо в снегу, лицо и тулуп были мокрыми. Настя с Устей бестолково суетились рядом, зачем-то тянули его за локти, пытаясь помочь встать. – Да отчепитесь вы, дурёхи, дайте отдышаться!.. Александра Игоревна, его кто-то ранил! Он взбесился от боли!
Ящер в ало-рыжем сиянии качался во льдах, почти не двигаясь. Но тут опять зазвенело в ушах, в левый висок будто вонзили иглу. И зверь вновь забил лапами по воде, раскрывая пасть.
«Любая на свете ворожба при оных созданиях строго запрещена, потому как несёт им лишь боль. Поэтому надобно с ними ладить, вести ласковые разговоры, убеждать в том, что не причините им вреда», - вспоминала Саша лекции по общей магии, которые вёл старенький профессор Розенталь. Поговаривали, что земноводных и пресмыкающихся он любил даже больше, чем людей, поэтому в таких вопросах ему стоило доверять.
Но вспоминала она его слова уже на бегу.
- Это от колдовства! Я найду источник! – крикнула она вполоборота. – Спасайте людей!
Она не знала, что искать, но точно знала, где именно. Как жаль, что не догадалась прямо с утра рассказать хотя бы дядьке Ждану о вчерашнем подозрительном типе в ало-белом одеянии! Вон те кусты ольшанника, у противоположного берега, в двух аршинах от кривой сосны.
Саша спустилась к самой воде, взобралась на льдину, что покачивалась у берега. Ящер далеко, должна успеть. Стянула с рук варежки, простучала пальцем камни на перстеньках. Те моментально вспыхнули, и она без колебаний погрузила руку в воду. Кожу словно обожгло холодом! Но Саша лишь упрямо стиснула зубы – искать источник зловредной магии надо без какой-либо защиты.
Время замедлилось, каждая лишняя секунда ледяного поиска отзывалась болью в суставах. Но вдруг вязкая чернота перед сомкнутыми глазами заколыхалась, и сквозь неё проступило нечто, отдалённо походившее на огромное сердце. Оно вспыхивало ядовито-розовым медленно и размеренно, точно билось, и каждый его удар отдавался болью в голове.
Насколько же плохо саламандре, если ей, почти лишившейся собственной магии, так худо?!
На раздумья не оставалось времени. Саша выпрямилась, щёлкнула пальцами сразу обеих рук. Придётся нырять. Плавать Саша умела – этому учили маг-лекарей обоего пола. Вдруг придётся тащить раненого из воды?
Но зимой, ещё и подо льдом…
«Четверть часа на всё про всё. Или треть, но это максимум, на большее колец не хватит, - думала она, выплетая сложный узор заклятия с труднопроизносимым названием, которое в колдовской среде весьма точно и ехидно называли «мокрая берегиня», ведь оно позволяло достать искалеченного бойца даже из-подо льда.
Первый слой защиты – воздух для дыхания. Следующий, самый большой – оболочка, согревающая тело при минусовых температурах, которая будет таять с каждой секундой. И третий – тонюсенький светящийся кокон, отпугивающий водяную живность, и позволяющий протащить сквозь себя ещё одного человека или немалых габаритов предмет.
Нырять со льдины вниз головой она не рискнула. Просто сделала шаг и ухнула в стылую воду.
Разом стало темно и тихо, навалилась тяжесть со всех сторон. Саша погребла, перебирая руками и ногами, вперёд. Кокон вокруг тела колыхался от её движений, как тельце диковинной медузы в аквариуме императорского зверинца.
Плыть на противоположную сторону было тяжело, казалось, она просто медленно падает в гигантскую яму. Солнечные лучи, проникавшие сквозь лёд и прорехи в нём, растворялись в вязкой чёрной пустоте без красок и звуков. Река шириной не больше пятидесяти саженей, но вода плотная, да и заклятие отнимало прорву чародейской силы. Камни на пяти кольцах уже потухли, значит, осталась половина – да сколько-то своей силы, вперемешку с Ратмировой.
Глава 18
Хвала богам, артефакты эти были очень ненадёжными и хрупкими, потому и оставляли их или глубоко в земле, или под водой, чтобы сразу не обнаружили.
Саша, стиснув зубы, подплыла ближе. Боль в голове уже кружила хороводы, в ноздрях хлюпало. Она мазнула ладонью по носу и увидела на пальцах капли крови.
- Значит, вот как? – Саша не узнала собственный голос, осипший от боли и злости, что накатывала сейчас такими же волнами. – Ну раз ты мне кровь пустил, тварь нечистая, ею же в ответ и долбану.
«Кровь – не водица не только в вопросе родственных отношений, - говорили наставники на лекциях. – Обычная вода может стать и бронёй, и оружием в руках опытного мага. Кровь же станет таковой даже для новичка-первокурсника. Если вас ранил более сильный противник, а вы безоружны – атакуйте тем, что есть у любого человека, пока он жив!»
Кокон мерцал уже едва уловимо. Или это у Саши от боли темнело в глазах? Нет, она прекрасно видела, как истончается тепловая оболочка. Времени совсем мало, не больше десяти минут. А камни горят всего в трёх перстеньках!
Если все слои защиты разом схлынут, но останутся хоть крохи магии – она сможет хотя бы выползти на берег. Но потом непременно заболеет, застудившись. Да и сенная лихоманка вернётся. А если и магии не останется, Саша не заберётся даже на льдину.
Люди со здоровым сердцем в ледяной воде умирают от холодового шока за пять-восемь минут. Ей хватит и трёх.
«Сашка, соберись! Ты чародейка или размазня?!» - и она шевельнула пальцами, выплетая из капелек крови длинную и толстую, с половину мизинца, иглу. Та навылет пробила сияние кокона и ткнулась ровно в центр артефакта, в самое густое сплетение проволоки.
Устройство дёрнулось, затрепетало, накрывая Сашу новой волной боли, от которой она едва не захлебнулась криком… а затем погасло. Осталась лишь пустота и тьма, и толща воды, давившая со всех сторон. Кокон погас окончательно, и Саша, кашляя и хватая ртом остатки воздуха, погребла наверх, к сине-голубому сиянию, сплошь покрытому подвижными золотыми пятнами. Только бы тепловая оболочка не растаяла, только бы…
Гигантская морда саламандры возникла перед ней неожиданно. Вот темнота, в которой не видно не зги – и в следующий миг Саша едва не поцеловала ящера прямо промеж выпуклых глаз. Едва успела заметить тёмные полосы, сочащиеся кровью, и подумать о том, что не успеет его исцелить. Потому что сейчас он от ярости перекусит её пополам, и плевать ему будет, что она не виновата, что она хотела помочь.
Но поздно. Ящер ткнул её снизу вверх с такой силой, что она рухнула плашмя ему на голову, судорожно хватаясь за шишковатые наросты.
Её будто ударило молнией, такая дрожь прошла по телу. Она ткнулась носом в холодную шероховатую чешую – и перед глазами закачалась густая трава. Болели ладони… нет, лапки. Нежное брюшко саднило, оцарапанное камнями, чешуя пересохла. Тоненький язычок прилип к нёбу от жажды.
Но вдруг над головой сомкнулась прохладная мягкая темнота. Раздался возглас.
- Поймала! Вот бедося! Злат, гляди, славный какой!
Перед глазами всплыло румяное мужское лицо. Глаза большие, зелёные, надменные.
- Ой, да будет тебе. Ещё в руки брать эдакую пакость, - ворчит оно. - На позатой седмице белки с зайцами валенки погрызли, на этой вепрь всю репу в огороде порыл, даром что раненый. А этот – тьфу, ишшо и ящерица, гадина ползучая! Вдобавок иноземный, его людишки князевы ищут уж который день. Снесла бы ты его назад, Купава, пока головы из-за него не лишились! Поди потом, докажи, что не украли.
- Не ворчи, Златко-золотко, - розовый мягкий палец коснулся носа, погладил. – Ты ж видишь, худо ему. Князь его уморит к зиме. Не отдам. Вылечу и в лесу научу жить. Он же дитя совсем!
- Упрямая. Всё равно по-своему делаешь.
- Зачем в жёны брал тогда? – в голосе прозвучала обида. – Знал же, к кому сватаешься.
- Люблю потому что, - и мужские пальцы обхватили запястье у ладошки, мелькнув прямо перед носом.
Тот, чьими глазами Саша смотрела на мир, с трудом подавил в себе желание вцепиться в эти пальцы и сжать челюсти изо всех сил.
- Тогда и зверьё полюби, как меня, - попросила она. – В них души больше, чем во многих людях.
Глаза Купавы горят, словно огоньки. Ладони мягкие, тёплые, тело округлое, но проворное, гибкое. Соломенного цвета косы едва ли не у земли качаются. И столько в ней силы, столько любви и ярости, что хочется обхватить её ладошку покрепче и не отпускать. Потому что только она и защитит от любых напастей.
Но Купава ссаживает его на край ведра с водой и осторожно подталкивает пальцем. И ящерёнок падает, ныряет на самое дно и там замирает, наслаждаясь живительной прохладой…
…чтобы вынырнуть в избяную жару, пахнущую дровами и сухими травами, пучки которых висели на балке-матице под потолком. Саша опознали их моментально – полынь, чертополох, разрыв-трава. Защита от нечисти и ведьминых чар.
Они стоят в рядок, тела укутаны в плащи, капюшоны надвинуты на лица. Тихое, почти змеиное шипение несётся по избе, но сидящей рядом с ним на лавке нет до этого никакого дела.
- Соглашшшайссся, Купава. Владыка владык достойно тебя наградит, как наградил всссех, кто пришёл до тебя!
Глава 19
- Пожалеешшшшь! - шипят хором ведьмы, но Купава всего лишь поднимает брови, и ветер усиливается. Полынь с чертополохом сыплются с потолка пришедшим на головы, застревают в седых лохмах. Старухи кричат, трясут волосами – Саша знает, что изгоняющая зло травка обжигает кожу до волдырей.
А ещё поражается силе молодой чародейки. Сама она не знает ни одного колдуна, который смог бы противостоять в одиночку сразу пятерым закромешникам. И сердце невольно сжимается в тревоге. Слишком горда Купава, слишком надменна. Будто похваляется силой перед противниками, демонстрирует всё своё могущество.
А зло ведь редко бьётся лоб в лоб. Оно атакует исподтишка, изматывает, обманывает. Отнимает самое дорогое, чтобы ослабить и заставить мучиться.
Саша уже знает - непременно быть беде.
Снова перед глазами всё вспыхнуло, затем блеснуло водяной гладью. В ней, как в щербатом зеркале, исходило подвижной рябью небо, и ветер качал болотные травы, и цеплялись облака-барашки за отражение колючих берёзовых ветвей.
Саша смотрит вниз с корявого сучка, изумлённо разглядывая в отражении пучеглазую пятнистую морду размером с мужицкий кулак.
Благодать и спокойствие… если бы не бабий плач. Едва слышный, больше напоминающий стон, когда молчать невмоготу от боли, а кричать – нет сил. Женщина лежит ничком на берегу, цепляясь скрюченными пальцами за изодранную траву. Руки грязные, под ногтями земля. Вместо одежды – лохмотья, волосы похожи на пук соломы.
Тем удивительнее смотрится стоящий рядом с ней здоровенный, как скала, мужик. Волосы рыжие, всклокоченные, лицо грубоватое, будто рубленое топором. Не красавец, в отличие от Злата. И наряд чудной – из медвежей шкуры. Длинный, босые ступни из-под неё едва видны. Он сбрасывает странную «шубу» с плеч, и Саша невольно охает – совсем голый!
Застывает от неожиданности и женщина. Испуг в выцветших от слёз глазах сменяется обречённостью: ничего страшнее из того, что уже произошло, с ней случиться не может. А смерти, даже мерзкой и мучительной, она ждёт как избавления.
Но шкура мягко скользит по траве, укрывает грязные, изодранные в кровь пятки, кутает исхудавшее тело. Лопатная мужицкая ладонь с узловатыми пальцами осторожно поглаживает несчастную по макушке. Едва касаясь, словно незнакомец боится, что ненароком раздавит голову как орех.
И женщина вдруг утыкается в неё лицом и вновь дрожит от накатывающего плача. А мужик замирает, не шевелясь. В настороженно-хмурых глазах его проступает изумление, он прижимает свободную руку к собственной груди. Туда, где под рёбрами бьётся сердце.
- Больно, - он выдыхает торопливо, и басовитый голос его разрывает тишину. – Как больно!
- Тебе? – вскидывается плачущая.
- Тебе, - он говорит со смятением, будто не может в это поверить. – Я... чувствую!
И по кряжистому лицу вдруг покатились слезы. Он смахивает их рукой, рассматривает влагу на пальцах с тем же изумлением. Трёт лоб, словно раздумывая, затем решительно встряхивает нечёсаной копной волос и сгребает женщину в охапку. Вместе с собственной шкурой. Уходит по заросшей камышами да рогозом тропе, могучий – спина аж бугрится твёрдостью мышц! – и трогательно-голозадый. Ноги хлюпают по мокрой грязи, оставляя странные следы: то ли человеческие, с длинной пяткой, то ли медвежьи, с толстыми когтистыми пальцами.
Женщина не возражает, и даже почти не шевелится. Только босые кровоточащие ступни, чуть торчащие из тёплой шкуры, покачиваются в такт ходьбе.
Снова всё подёрнулось туманом, уже липким, влажным и по-осеннему промозглым, пахнущим грибами и сыростью. Под лапами у Саши та же толстая и лысая берёзовая ветвь, с которой осыпались последние листья. Упали прямо в озеро, и сейчас качались на волнах золотыми бляшками из разорванного мониста. Купава носила такое ещё давно. Когда Злат был жив.
Сами лапы тоже стали ощутимо толще и сильнее. Ящер знает, что может прыгнуть прямо на голову сидящему у ствола мужику. Но не делает этого. Мужик был к нему добрым всегда. Даже когда носил шкуру. А теперь и подавно. В здешнем лесу никто не охотился. Знали – себе дороже выйдет.
Но сейчас гроза всех поселений округи сидела у ног женщины, подтянув под себя ноги в добротных кожаных сапогах. Держала в мозолистых ручищах тоненькие босые ступни, поглаживала ласково. Смотрела ей в лицо медово-рыжими глазами, полными тревоги.
- Купава, замёрзла ведь. Ног, поди, не чуешь. А если занозишь пятку? - корил он рокочущим басом. Речь его лилась уверенно и плавно: поднаторел за много лет, выучился. – Это мне хоть бы хны, а ты…
Она застыла на камне, молчаливая и тихая, и слёзы текли по исхудавшему лицу.
- Не молчи, прошу тебя. Где болит?
- Здесь, - бесцветным голосом отозвалась она, и ладонь её коснулась груди. – Дышать мочи нет. Ведьмы село извели, даже малых да старых не пощадили. Я же говорила, говорила, что так будет…
И вдруг кинулась вперёд, встала прямо, упёрла руки в бока. Волосы всё ещё светлые, но уже пшеница с пеплом вперемешку. Щёки бледные, исхудавшие, под глазами синяки.
И лишь в глазах по-прежнему горел огонь. Не тот, что полон жизни, что согреет и защитит любого. Этого взгляда боялся даже ящер, умевший порождать пламя. А сама Саша видела подобное не раз – в госпитале для покалеченных чародеев. Обладатели такого взгляда чаще всего заканчивали жизнь в палатах под замком. И в наведённом полусне, лишающем магии.
Глава 20
Девушка положила ладошку обмякшей Купаве на лоб и запела. О снегах, которые скоро укроют землю, укутают деревья, давая им передышку перед весной. О доме, где в любую погоду горит очаг, пахнет хлебом и звучит детский смех. О тепле рук, об объятиях любимых людей, которые способны если не излечить до конца, то хотя бы смягчить горечь утраты. Усмирить боль сердца, плачущего о тех, кто ушёл до срока.
Она пела, поглаживая свекровь по рукам, и голова той поникла на грудь, глаза закрылись, и вся она обмякла в здоровенных ручищах, которые держали её бережнее пухового пёрышка.
А девица вдруг нахмурилась.
- Батюшка Первак, отпусти её. Хватит на сегодня. У тебя взгляд пустой, куда смотришь – непонятно.
Рыжий лишь усмехнулся.
- Милада, главе рода перечить – нехорошее дело. Тебе родители не сказывали?
- Да я же… - у девушки обиженно искривился рот. – Я же не перечу! Душа за тебя болит, ты мне роднее отца стал! Никакой разум подобного не выдержит!
- Вот и у меня болит. За вас всех. А за неё – в первую очередь. И хватит уже, дочка. У нас теперь с ней всё пополам. Разум тоже, - великан вздохнул тяжело, будто и впрямь смертельно устал нести невидимую ношу, но бросить – выше его сил. - Пой, Миладушка, не умолкай. Защитим её от лихой беды, от студёной воды, от скверны и лиха, от нечистого глаза…
- Защитим и укроем, маету успокоим, - подхватила девушка.
Схлынул лес, исчезло озеро, растворились в небытие мужик с хрупкой женщиной на руках. И только Миладин голосок звучал в пустоте, звал за собой, не давая провалиться в пучину скорби и ненависти. Затем к нему присоединился другой – женский, тихий и чуть робкий. Третий наоборот – зазвучал колокольчиком. Четвёртый – глубокий, даже басовитый, Саше так и представилась полнотелая нянюшка, нараспев читающая с детьми молитву перед сном.
Голоса множились, крепли, набирали силу, летели в вышину, к бескрайнему чёрному небу. И казалось, что звёзды сонно моргают песне в унисон.
- …От лихой беды, от студёной воды, от скверны и лиха, от нечистого глаза защитим и укроем, маету успокоим…
И ткались из мрака и серых туч лодки, увеличивались в размерах, прирастали к ним трепещущие паруса. Легло на спину прозрачной лошади седло, мелькнула подпруга, дёрнулись по бокам стремена. Большая телега выгнулась горбом, озарилась вспышкой – и встали вместо неё конка в два этажа. Смазался деревянный терем, будто на свежую акварель плеснули воды, и сложились влажные пятна в колонны и портики загородной императорской усадьбы.
Росли и множились дома, протягивались через широкие реки мосты из камня и стали. Пыхтел дымом призрачный паровоз – и вдруг загудел, да так громко, что перекрыл собой многоголосую песню, и Саша от неожиданности вздрогнула, её потянуло назад...
Но когда клочья тумана вновь схлынули в стороны, перед глазами появилась тёмная комната с бревенчатыми потолками и стенами. Худенькая женщина в дорогом наряде, сидящая на полу и плачущая навзрыд. Саше не слышно её голоса, зато прекрасно видно, как колотит несчастную нервная судорога, как она исступлённо шепчет что-то, пытаясь сложить перед грудью дрожащие руки.
И как плачет с ней в унисон Купава – едва видимая, лёгкая, как облачко. Тело её давно переварилось почвой и дало новую жизнь тысяче существ. Вот только душа не вознеслась на небо, а вросла в здешнюю землю невидимыми путами, как корнями.
Женщина, запертая в тёмной комнате, однажды переживёт самую страшную ночь в своей жизни, и никогда до конца не оправится. Сейчас она, в очередной раз униженная и оскорбленная, может только молиться и просить о помощи.
Но боги её не слышат. Зато слышит ведьма, от горя однажды потерявшая разум. Та, чья сила скована чужой любовью и тоской крепче, чем всеми на свете заклятиями. Изменить будущее она тоже не в силах, ни своё, ни чужое.
А вот вмешаться в непростой час – вполне.
- Будь ты проклят, погань шелудивая! - голос её срывается от ярости, и рыжий обрюзгший мужик, постаревший раньше своих лет, вздрагивает и роняет кубок. Вино расплывается пятном по ковру, брошенному у ног, уродует алыми пятнами вышитые золотом венчики цветов. И глаза его, два вострых ржавых гвоздя, вдруг становятся пустыми, теряют цвет. Он кричит на сжавшегося в углу мальчишку, требует убрать лужу и вычистить ковёр, и богато украшенный камнями венец сползает на потный и скользкий лоб. Мужик срывает на безропотном служке злобу – и накатившее ни с того ни с сего опустошение.
Лишь спустя время он поймёт, чего лишился. А следом и ведьма, вставшая на защиту плачущей бабы, осознает, что натворила. Когда её проклятие ударит рикошетом по тому, кто вовсе ни в чём не виноват.
И снова вмешается. Обернуть свою ярость вспять ей не под силу. Так пусть же получится хоть немного исправить чудовищную ошибку!
И опять за накатившей пеленой тумана меняется пространство. На этот раз метель растянула белую шаль до самого горизонта. Вот только вместо пуха в ней снежные узоры и петли. Укутает невесомая ткань одинокого бродягу – и не доберётся он до тёплого очага. Ветер пронизывает до костей.
Но руки Купавы, пусть прозрачны и легки много сотен лет, нынешней ночью смогут и приголубить, и обогреть. И она в кои-то веки поёт сама. Мало что осталось в памяти спустя столько лет, но эти слова засели накрепко, и захочешь – не забудешь.
Глава 21
…И хватает стылый воздух, кашляет. Шея под шарфом мокрая, волосы сосульками прилипли ко лбу.
Она ничком лежит на огромной чёрно-золотой голове саламандры, вытянув руки вперёд. Видит, как по голым ладоням и меховой опушке рукавов на пятнистую спину стекает вода. Осознаёт, что потеряла рукавицы, пока плыла – и что ящер вынырнул из воды в момент, когда вся её защита иссякла. Её кидает в дрожь, но больше от ужаса, чем от холода – тело саламандры тёплое, лежать на нём приятно. Как на печке в поместье Усольцевых, где ночью спала кухарка с детьми, а днём – маленькая Саша пряталась от нудных уроков арифметики.
На берегу столпотворение, люди тычут в них пальцами и оживлённо переговариваются, но голосов их не слышно за плеском воды. Саламандра разворачивается и плывёт к помосту с шатром и лавками. На ярмарочном мосту столько зевак, что кажется, будто перила вот-вот проломятся под их весом.
Однако едва ящер начинает выползать на берег, тяжело и грузно переваливаясь с лапы на лапу – всё-таки в воде он казался более проворным – народ разбегается в стороны. Даже дружинники держатся поодаль, на всякий случай обнажив клинки.
Ящер их будто не замечает. Он издаёт странный звук, похожий на тихое гудение огня в устье топки, и осторожно склоняет голову. Саша медленно скользит вниз и приземляется аккурат на выпрямленные ноги. Телу сразу же становится холодно, зубы начинают выбивать чечётку.
Но Саша понимает – трясёт её никак не от мороза.
Она смотрит на Росславь словно в первый раз. Подмечает расписные, как пряничные домики, торговые лавчонки на мосту, высокие терема с башенками и резными петушками на крышах, золотой купол храма, в котором отражаются плывущие по небу облака. Осколки льдин, что качаются на чёрных от холода волнах. Брошенные кем-то сани на дороге. Испуганных лошадок, что наотрез отказываются подходить к мосту. Трясут головами, выдирая поводья из рук хозяина.
Заснеженные холмы, поросшие лесом. И берендеево княжество – золотое донце фарфоровой чашечки с краями, утопленными в сосново-еловой зелени. Деревья издалека кажутся нарисованными, настолько они совершенны в своей первозданной могучей красоте.
Княжество, зародившееся там, где однажды сковали в цепи невиданной силы чародейку. Невидимые, лёгкие, ласковые, но всё же цепи. Ради её же блага и блага всех остальных.
Отчего же при взгляде на всю эту неземную красоту к горлу подкатывает тошнотворный комок?
- Что же вы натворили?.. – прошептала Саша, чувствуя, как злые слёзы против воли текут по щекам.
Но ящер утешающе боднул её мордой в бок – очень-очень бережно. Наверное, понимал: человечек маленький и хрупкий, одно грубое усилие, и сломается. Поперёк его лба зияли три продолговатые глубокие царапины. Как коряга острой веткой чиркнула. Хорошо, глаза не задело. Похоже, поранил себя сам, бестолково мечась подо льдом.
- Потерпи маленечко, - Саша шепнула формулу заклятия. Уж эта задача ей по силам даже сейчас! С опустевшими кольцами, с привычной и опротивевшей до безобразия болью, что едва-едва тянула внизу живота. Будто застудилась, прогулявшись по осенней улице в тоненьком пальто и без тёплой обуви, и теперь застряла где-то между сносным самочувствием и началом болезни.
«Словно и не было ничего вчера, - крутились в голове безрадостные мысли. – Телесной сладости на несколько минут, заёмной магии на сутки, если использовать в полную силу. Зато на репутации крест – на всю жизнь. И ходи потом, делай вид при встрече, что ничего выдающегося не произошло».
Или, что ещё хуже – словно вы и вовсе незнакомы.
Кожа на лбу саламандры шевельнулась под ладонями: гигантский зверь хмурился вместе с ней. Тоже читает мысли? Если она смогла заглянуть в его воспоминания, наверняка и он способен сделать то же самое.
- Не все колдуны продали душу за могущество, понимаешь? Мы служим империи… - голос её дрогнул, - и людям. Мы стараемся делать всё для блага других! Не всегда выходит, как желается, но мы честно стараемся…
Ящер разинул пасть и обдал Сашу горячим дыханием. Она машинально прикрыла веки и едва не дёрнулась: по ладони вдруг провел влажный и гибкий язык. Когда она сжала пальцы, гигантский зверь уже пятился к воде и лёд хрустел под растопыренными лапами. Саша только успела заметить, что раны на пёстром лбу затянулись – а он уже погрузился брюхом в воду, вильнул на прощание хвостом и исчез в чёрной реке.
И вот тогда толпа на берегу разом загалдела. К Саше кинулись дружинники с дядькой Жданом. Кто-то потянул с её плеч мокрый шарф и накинул вместо него тулуп, кто-то нахлобучил на макушку треух, от которого пахло домашним теплом, чесноком и почему-то щами на кислой капусте. Саша не могла даже оглянуться – растолкав парней, ей на шею кинулась сестра.
- Сашка, мы так боялись, так боялись! – давясь слезами, затараторила она. – Влас велел никому не соваться, потому как профессионал работает… Это он, да? Тот колдун?
Саша едва нашла в себе силы кивнуть в ответ.
- Да отчепитесь от неё, недоумки, дайте хоть дух перевести! – раздался из-за плеча сердитый голос дядьки Ждана. – Александра! Ходить силы имеются? Вот и славно, шевели сапогами в сторону лавок и шатра. Там расскажешь, чего этот скот неуловимый опять вытворил?
- И был ли он вообще, тот скот! – вдруг разнёсся над враз затихшей толпой сиплый и всё такой же неприятный бас Радима.
Глава 22
Воздух под навесом гудел от напряжения.
Ждан Будимирович что-то горячо доказывал молодому князю под протестующее кудахтанье волхва и яростное шипение Радима. Ратмир по-прежнему стоял за плечом брата с непроницаемым лицом, и Саша невольно позавидовала его выдержке. Сама она взмокла под чужим тулупом, несмотря на мороз снаружи.
Дружинники убрали лавки в угол, куда она и примостилась на одну из них. Настя сидела рядом, поглаживая её по руке. Сашу лишь сейчас начало меленько потряхивать, только непонятно, отчего – от усталости, от коллективного нервного напряжения, которое, казалось, вокруг неё можно было черпать ложкой, от пережитого шока или от всего сразу?
Мысли о том, что не будь её здесь час назад, и Росславь бы уже полыхала в огне, только добавляли тревоги.
«Он учится, скотина. Попытка подставить меня, выманив в лес к гидре, одновременно обвиняя в желании отравить Ратмира, была заведомо провальной. Просто потому, что он не знает берендеев и их звериных умений.
А теперь… Эту дрянь никто не смог бы даже обезвредить, кроме дипломированного мага! А дальше что? Отравит колодцы «ртутной жилкой», которую без колдовства в воде в жизни не найдёшь? Но окраинах города ведь нет пока водопровода! Или в подземную печь в любом из околотков подкинет заговорённый огненный опал, который усиливает пламя в десятки раз? А если с бочонком пороха, который можно скрыть за пеленой невидимости, то половина улицы взлетит на воздух!
Боже милосердный, если ты слышишь меня, помоги! Пошли им разума и сговорчивости, чтобы согласились позвать на выручку хотя бы один отряд маг-гвардии государя-императора! Я не справлюсь с этой тварью одна. Даже вычислить и изловить не выходит, едва успеваю смягчить последствия его дел…»
Саша даже не заметила, как Влас привёл тётку-лотошницу со сбитнем. Та проворно сунула ей едва ли не под нос полный стакан горячего пития, пахнущего пчелиными сотами и сухими травами.
И машинально отшатнулась от протянутого угощения.
- Там в составе любистока нет? Или другой подобной дряни?
- Как можно, барышня? – торговка даже оскорбилась. – Токмо мёду жбан на ведро воды, душица со зверобоем да мяты пучок…
На вкус сбитень всё равно казался странным: чуть горьковатым и бьющим в нос. Саша даже икнула после нескольких глотков. Затем поставила стакан рядом на лавку и бессильно откинулась головой Насте на плечо.
Мысли тяжело бУхали внутри черепной коробки, бились в виски. В груди тянуло от чувства вины. Ратмир впервые к ней обратился несколько минут назад, когда она призналась, что видела того, кто оставил в воде проклятый артефакт. Но опознать не сможет, ибо разглядела только одежду в алых и белых цветах.
Только тогда Ратмир поднял на неё потемневшие глаза и нехорошим ровным голосом спросил.
- Что же вы сразу не сказали об этом, госпожа лекарка, как привели сестру на испытания? Вы ведь на службе у Ждана Будимировича, должны понимать, что о таких вещах надо докладываться.
Жар прилил к её щекам. Что ответить? «Простите, господин хранитель, была не в себе после того, как ваш домовой опоил меня любим-травой, и я отдалась вам прямо в кабинете, не сняв бального платья? А потом думала лишь о том, как довезти до дому одну из кандидаток, которую, вероятно, кто-то из ваших же дружинников соблазнил и дал от ворот поворот?»
Некстати вмешался и Радим.
- Вот я ж говорил, нельзя с ворожеями никаких серьёзных дел вести! Она и не по злому умыслу то же самое сотворит, потому как ума нет!
- Нет, - согласилась Саша, прерывисто вздохнув. Как ни странно, стало легче. Терять ей, похоже, действительно нечего. Ей хамят в присутствии Ратмира, а он будто не слышит. – Ни ума, ни фантазии, ни достоинства. Не гожусь я на берендееву службу.
- Так, а ну замолкли оба! – цыкнул на них дядька Ждан. – Я барышню Усольцеву на службу принимал, мне и решать, уходить ей или нет. У нас дела поважнее имеются – мы посовещались и решили…
Он покосился на князя, дождался короткого кивка, и продолжил, повысив голос.
- Поскольку волю хранителя реки нарушать никак не можно, назначаем Александру Игоревну его временной наместницей ровно до тех пор, пока она не выберет из собравшихся кандидаток самую достойную!
- Так тут и думать нечего, - Радим едва не сплюнул на пол. – Сестре своей и отдаст, тоже мне секрет!
Настя вздёрнула подбородок и поджала губы, и Саша едва не охнула – а ну как сейчас ляпнет, что сама не возьмёт?
И поспешила качнуть головой.
- Нет, не ей.
Потерла зудящий лоб, на котором под шапкой ощутила испарину. Сняла треух, бросила его на лавку и с досадой поморщилась.
- Да что ж в том чае за мёд-то был, от которого в жар кидает?
- Самый лучший, - заверила торговка, которая, как оказалось, никуда не ушла. Наоборот, примостилась рядом с Настей и стянула пуховой платок с ушей, явно собираясь подслушивать. – У Лабазя в хозяйстве брала, Липовый, на изюме с клюковкой настоянный. Бродил без малого три месяца!
Надо было видеть лицо Ждана Будимировича.
- Ты что, проклятущая, должностному лицу при исполнении хмельного налить удумала?!
Глава 23
Толпа на мгновение словно забыла, как дышать. А затем загомонила разом.
Но Саша видела лишь юного князя, стоящего сейчас в кольце охраны в двадцати шагах, и его привычно невозмутимое лицо, на котором вдруг проступила целая гамма новых чувств. От неверия собственным глазам – к надежде и с трудом сдерживаемой радости.
Однако народ пялился на того, кто орал сейчас громче всех.
- Нельзя, нельзя! – волхва Зорана, казалось, сейчас хватит удар. Он потрясал кулаками, брызгал слюной, неопрятная борода топорщилась во все стороны. Стоявшие к нему ближе всех молодые дружинники брезгливо сделали шаг назад, к Владияру с Ратмиром. Лицо последнего не выражало вовсе никаких чувств. Хоть бы посмотрел с одобрением – добилась, мол, своего! Или с гневом – ну куда ты лезешь?
Нет, он просто стоял, хмуро поглядывая то на зевак на посту, то на народ, столпившийся у горки, то на влажно поблёскивающую среди россыпи льда тёмную реку. Куда угодно, только не на Сашу.
А и провались оно всё пропадом! Саша и без того едва держалась после сбитня с хмельным мёдом, а сейчас вся её внутренняя опора словно треснула и осыпалась битым стеклом. Осталась лишь злость, от которой было трудно дышать.
- Это почему же нельзя? – с вызовом спросила она. – Только не надо нести про общую кормилицу и прочую подобную ерунду, это суеверные малограмотные бредни!
- Да что ты понимаешь в соблюдении традиций, бесстыжая девка?! – едва не взвился с места волхв. – Явилась с большой земли и думаешь, что имеешь право ломать то, что возводилось веками и не тобой? Сказано, что нельзя! По нашим правилам! Мало нам бед из-за таких, как ты, а теперь ещё…
- По каким вашим? Мы с вами живём в одном государстве, и если в удельном княжестве Росславь свои порядки, то законодательству они всё равно противоречить не должны, - отчеканила Саша. – Иначе я самолично подам жалобу об ущемлении прав на законное супружество девицы по имени Виринея прямиком в верховный императорский суд. А попытаетесь мне помешать – ещё и жандармам донесу.
- Не надо, госпожа лекарка.
К ним с Виринеей шёл Владияр с самым невозмутимым видом. Но взгляд выдавал его с потрохами.
- Желания властителя здешних вод нам тоже велено исполнять, о чём наш волхв, вероятно, забыл. Уж простите его, он стар и болен. Полученный камень вы действительно не можете, кхм, оставить себе – по причине, озвученной чуть ранее, - щёки князя подёрнулись смугловатым румянцем. – А значит, выступаете во всей этой ситуации в роли не кандидатки, но проводника чужой воли. И я охотно принимаю ваше решение…
- А у неё одной та причина?! – Зоран бежал следом. – Нейка такая же, как она, бессты…
Владияр так круто развернулся, что волхв охнул и отпрянул назад.
- Забываешься, Зоран.
И вроде тихо сказал, но у Саши от угрозы его в голосе вдруг побежали по спине мурашки.
Однако Зоран не собирался отступаться. Словно что-то личное было в его стремлении напакостить юным любовникам.
- Воля твоя, княже, - склонил он с кряхтением голову. – А только правила есть правила, и не положено их нарушать никому. Пущай девица Виринея попытает счастья в испытаниях, чай, не жалко.
Он огляделся на остальных невест.
- Вот токмо правила проведения отбора в здешний Свод указов не зря вписаны. Девица Виринея не проходила испытания с самого начала, а условия у кандидаток должны быть равными. Разве ж это по-честному, когда в середине конного забега, когда ушли самые негодные, появляется ишшо одна кобы… соперница за главную награду? Она ведь никак не доказала, что имеет право даже просто участвовать. Мы ж не каждую берём, в этот раз больше половины сразу же отсеялись.
Владияр смешно наморщил нос – похоже, задумался. А волхв уже придвинулся совсем близко.
- И что про нас скажут в людском мире после подобных выкрутасов? Небось, одним императорским судом не отделаемся. Скажут, что девиц сманили в этот раз на самый выгодный в княжестве брак, а сами подсунули правителю местную невесту, да специально в то время, когда самое сложное позади…
Нейка охнула тихонечко. Саша уже хотела обернуться, чтобы тихонько шикнуть "Молчи, что-нибудь придумаем!" – но тут вдруг от стайки кандидаток отделилась Любаша. Губы поджаты, в глазах непонятная решимость вкупе с обречённостью. И шла она, как опальная королева на эшафот – спина прямая, нос горделиво задран, а руки дрожат.
- Ваше высокоблагородие Владияр Михайлович, дозвольте сказать.
Едва дождавшись изумлённого кивка, Любаша шмыгнула носом и залепетала, сбиваясь и глотая слова.
- Я тоже глянула правила… вчера. Книжицу у служек попросила, ну и… Тама сказано, что ежели какая девка захочет в состязания вступить, она могёт поменяться местом с той, которая уже не хочет…
И умолкла, прикусив нижнюю губу. Ресницы её, и без того слипшиеся на морозе, вновь нехорошо заблестели. Внимательный Владияр смотрел на девчонку, что годилась ему в старшие сёстры, и хмурился, но не уязвлённость сквозила в его взгляде, а тревога.
- Вас кто-то обидел, Любовь Игнатьевна?
- Ни в коем разе, - Любаша помотала головой и вдруг всхлипнула. – Сама, дурища безмозглая, виновата, простите уж мой поносный язык. Видите, не гожусь я в невесты ни вам, ни кому другому… А Нейка годится, я это точно знаю!
Глава 24
Дружинники за его спиной деликатно покашливали в кулаки, зато бабы-сплетницы, стоявшие неподалёку, замерли, аж рты разинув. Так старались не пропустить ни единого слова.
А Саша стояла, борясь со странным желанием – то ли себя, недотёпу недогадливую, стукнуть по лбу, то ли дурную девку, которая сейчас давала перед толпой представление не хуже, чем опытный скоморох, только совершенно бесплатно и не задумываясь о последствиях. Вот кому пригодилась бы вчерашняя Устина молитва для прибавления ума!
- Подарок вам, Любовь Игнатьевна, долго мастера николасбургские заканчивали, - со вздохом признался Богша после секундной заминки. – Вот мои дела. Не рассчитал я задумку свою, аж на три дня больше для её воплощения понадобилось, даже с учетом чародейства. Может, хоть одним глазком оцените? И, осмелюсь надеяться, смените гнев на милость?..
- И нам показывай, Богдан Федотович! – хохотнул Влас, а остальные парни его поддержали. – Надо ж оценить, чего ты там назаказал, что наши мастера не сгодились, а только столичные. И наощупь, и на погляд, и на понюшку. А то, может, ты денег на красивую девицу зажилил, и там дрянь какая-нибудь, а она в силу скромного былого жития об этом не догадается!
- Идите вы… на ярмарку со своей понюшкой! - не остался в долгу Богша. - В рыбные ряды. Там как раз пахнет, аж на другом конце моста ощущается!
Но Саша заметила, как у него расслабились плечи. И неудивительно - вояки есть вояки, взрослеют среди шуток да подковырок, порой и самого срамного толка. Для них подобное как глоток свежего воздуха.
Особенно если понимаешь - шутят напарники, проверенные и временем, и боями.
Долго Богша ломаться не стал. Обменялся многозначительными взглядами с Владияром, дождался его кивка и шагнул к Любаше, по-прежнему дувшей губы. Аккуратно потянул за шёлковую ленточку, тканевые края свёртка расползлись в стороны.
И кумушки неподалёку ахнули громко и с восхищением. На вытянутых руках молодого берендея блеснул золотым шитьём тёмно-синий глазет, раскатились до самой земли полы, подбитые горностаевым мехом, зарумянилась нежным розовым шёлковая подкладка, распушился на вороте и рукавах соболь…
Напускное Любашино равнодушие как рукой сняло.
- Это… мне?! – прижала она дрожащие руки ко рту, глядя на женскую шубейку, достойную самой императрицы. – Это… правда мне?!
- Вам, Любовь Игнатьевна. Я подмечал, как вы смотрели на дутые ёлочные шары и прочие игрушки на ёлку, пока с матушкой дома орехи золотили, и подумал, что вам и в одёже такое понравится. Ну а синее… мне показалась, к вашим глазам хорошо пойдёт.
И Богдан смущённо опустил взгляд.
- Слышали, мужики? – крикнул кто-то из дружинников. – Богша-то в романтИк подался!
- Дамский угодник, не иначе! – отозвался другой. – Поди, и репетузы с панталонами скоро напялит, как в лучших домах Николасбурху! – и заголосил пискляво. – «Пааазвольте ручку-с, медам-с!»
- Да ты погоди, пусть ещё расскажет, какие-такие орехи в его доме девица золотила! – не остался в долгу третий. – А то знаю я одни орехи – волшебственные, ходят токмо парой. Их ежели девка красивая на Масляную неделю позолотит, они аккурат за месяц до Святок ей с прибытком вернутся. А прибыток тот фунтов на восемь потянет, а то и на все десять…
Со всех сторон грохнуло таким мужицким гоготом, что у Саши зазвенело в ушах. Даже князь не удержался.
А языкатые молодчики не унимались.
- А я не понял, чего это Богше такая удача перепала, ещё и до конца отбора? Княже, не отдавай ему красавицу! Может, мои орехи слаще окажутся, пусть попробует сначала! Я даже со своей краской для золочения приду…
Простодушная Любаша, и без того не знавшая, куда деться от подобных шуточек, аж подскочила.
- А я и без краски вас рассмотрела, господа вояки, во всяческих видах! Ещё на второй день приезда, когда вы друг друга по снегу катали! А надо было нырять в сугроб с головой, глядишь, и разум бы тоже охладился, и такую похабень на язык не кидал!
- И что же вы там рассматривали, Любовь Игнатьевна? – Богша с подозрением прищурился, но окрылённая последними событиями девка не дала ему даже договорить.
- Вас, конечно, Богдан Федотович, - заявила она с обезоруживающей искренностью. - Вы там самый пригожий были. Краше вас во всём княжьем дворе никого не обнаружилось, я ж сравнила специально. Правду говорю, клянусь, ей-Богу, или пусть глаза у меня бесстыжие лопнут! Хотите, горсть земли съем?
И молодые зубоскалы затихли, многозначительно переглядываясь. Зато Богша залился румянцем уже по самые уши.
И Саша поняла, что Любашка действительно не приврала ни капли – Богдан Федотович с его крепким, воистину медвежьим телосложением, и сам по себе был привлекателен. Но сегодня, когда его взгляд светился нежностью, а непривычно смущённая улыбка озаряла суровое, чуть грубоватое лицо, на него особенно хотелось глазеть и восхищаться.
Вокруг переговаривался народ, неподалёку заливисто хохотали дети, но Богдану с Любашей не было до них никакого дела – они смотрели только друг на друга. А затем берендей призывно распахнул шубейку, как галантный кавалер в гардеробе после окончания театральной постановки.
Любаша выскользнула из пухового платка и заячьего полушубка и повернулась к нему спиной, протягивая руки назад. Дорогой наряд сел на ней как влитой, обнял пухленькие плечики, укутал шею и щёки пышным мехом, обтянул высокий стан. Узорчатая «юбка» из нескольких клиньев переливалась золотыми узорами на солнце так, что кумушки-сплетницы хором застонали - не иначе как от нескрываемой радости за кандидатку, которая сегодня стала настоящей невестой.
Глава 25
А Любаша, наконец, кивнула и отступила от новоявленного жениха, закусив губу и прижимая руки к груди. Тот всколыхнулся всем телом, как никогда не смог бы сделать человек, запрокинул лицо к небу – и встал вместо него громадный тёмно-рыжий медведь. Любаша испуганно попятилась, но позади уже стояла Нейка, обнимая её за плечи и что-то шепча в ухо.
И та решилась – протянула дрожащие пальцы, погладила зверя по носу, а он басовито выдохнул в ответ и лизнул ей ладошку. А затем опустился на землю, сгибая все четыре лапы. Мохнатое брюхо распласталось по снегу, и Любаша, уже в который раз за сегодняшний день наливаясь краской, взобралась зверю на спину.
Медведь приподнялся и побрёл вперёд, громко порыкивая. Аккуратно, чтобы не пошатнуться и не уронить драгоценную ношу, что сейчас вцепилась ему в холку трясущимися руками. Нейка смотрела им вслед, улыбаясь, и слёзы текли по её щекам.
Саша едва успела моргнуть, а к той уже подскочили Устя с Настей, затормошили с радостным визгом. Кинулись вытирать пушистыми варежками мокрые щёки.
- Не беспокойтесь, Авдотья Никитична, - услышала Саша голос Владияра, к которому пробралась, наконец, сквозь скопление народу встревоженная Любашина мать. – Богдан пронесёт будущую супругу на спине по главной улице Росслави, так на каждом сватовстве заповедано. Вреда не причинит: она шубу приняла, а вместе с ней – и защиту зверя... Поедемте за ними! Ратмир, распорядись, чтобы мои сани сюда поближе подали, а двух дружинников верхом отправь невесте с женихом в сопровождение. Первая невеста у нас, праздник, как-никак!
Ратмир, словно набравший воды в рот с момента, как Саша подошла к Виринее с камушком в руке, коротко кивнул и зашагал прочь.
- Жалую также по двести рублей золотом вам и Любаше, ей на приданое, вам – на обзаведение хозяйством. Богдан вас не оставит ни за что, но всё же лучше свой личный угол иметь. Может, дом поставите да лавку какую на эти средства откроете. Землю под строительство тоже выделю… Господь с вами, ну вы-то чего сырость развели?! Ладно, дочка – девица боевая, но душой трепетная, а вы? Взрослая ведь женщина, разумная!.. От какой радости? От радости петь надо, а не слёзы лить! Ну хватит, ну право слово. Чувствую себя весь день не главой княжества, а нянькой для трепетных барышень!
Дальше Саша не слушала. Она многое бы отдала, чтобы это её вот так, ласково ворча, утешал юный князь. Чтобы её тормошили и целовали в обе щёки девки, как сейчас Виринею. И даже совсем глупого, ребяческого хотелось – чтобы это её, её везли по городу с дружинниками на конях! Она беду от Росслави отвернула, артефакт закромешника обезвредила, властителя здешних вод подлечила – и всё это на десятке накопителей и собственных невеликих чародейских силёнках! Неужели не достойна всеобщей похвалы и благодарности? Или просто сочувствия? На ногах ведь едва держится, а пожалела её только родная сестра!
А теперь всё вернулось на круги своя. Искра внутри живота также ощущалась едва живой, а питавший её золотой студенистый кисель исчез, словно испарился. Сколько взяла вчера, столько и потратила. С чем приехала, с тем и уедет.
И Ратмиру не поможет. Злая ирония судьбы – всё между ними закончилось плохо именно в момент, когда Саша поняла где зарыт корень его проблемы с оборотом в медведя! Да только ведь никто её и слушать не станет. Ни сам хранитель Каменной матушки, ни остальные.
Да и какие они хранители? Тюремщики, иного слова не подобрать!
Саша развернулась и побрела восвояси, пошатываясь из стороны в сторону. Её тошнило, звон в ушах усилился. Только бы успеть добраться до дому!
Она успела взобраться на берег и обогнуть горку по краю, когда ей навстречу из проулка выскочил дядька Ждан.
- Сашка! – сжал он со смехом её плечи. – Дорогой ты мой человек! Ей-богу, расцеловал бы, да супруга обидится! Как ты этого крикливого зануду, а? – и передразнил пискляво. - «В суд императорский подам!» Ох, девонька, ты не представляешь, как много сделала для Владияра Михалыча! Так что оставаться вам с сестрицей в Росслави насовсем, помяни моё слово. Княже твоей храбрости никогда не забудет, и сочувствия к его тайной симпатии – тоже… Ну, чего молчишь-то?
Добрые слова Ждана Будимировича оказались последней каплей, переполнившей чашу её терпения и выдержки. В чём он-то виноват? В чём виноваты оборотуны, которые искренне желали своей праматери самого лучшего: чтобы она была жива, здорова и с семьёй? Любимой семьёй, что немаловажно.
И любящей. Ведь с человеком в безумии совладать практически невозможно без помощи медикуса по душевным болезням, с ведьмой - тем более. Она способна навредить не только себе, но и всей округе. Сколько их, не справившихся с чудищами в собственной голове, в былые времена перевешали на столбах да перетопили в реках? Страшно даже представить! А лечить разум начали много столетий спустя...
Вот и выходит, что никто не виноват. Но почему-то теперь плохо всем.
- Тюууууу, ну а ты чего реветь удумала? - изумился дядька Ждан, а затем нахмурился. – Или обидел кто? Ратмирка? Я ему голову, паразиту злоязыкому, откручу…
- Нет-нет! – вскинулась Саша. – Я сама виновата!
И расплакалась уже в голос, вдруг осознав, что повторяет Любашкины слова.
А значит, такая же наивная дурочка, которая напридумывала себе невесть чего. Даром что взрослая лекарка с образованием, сама обмануться рада оказалась.
Глава 26
Очнулась Саша от жары.
Было душно, очень хотелось пить, слюна во рту стояла вязкая и горькая. Приоткрыв болезненные отёкшие веки, она поняла, что лежит в горе подушек, накрытая пуховым одеялом по самый подбородок. Не иначе как укутали, чтобы пропотела посильнее. Осторожно провела пальцами по бедру и поморщилась – даже ночная рубашка мокрая насквозь!
Над головой её тихо, но сердито переговаривались.
- Зря вы дохтура этого притащили, - настырно звенел голос Бажены. – Сами бы справились. Иль мы совсем дикие и лихоманок не видали? Барышне чародейке надобно есть больше да спать чаще, а то с голодухи и на ногах не держится. А во сне ревёт коровой стельной. Неудивительно, что от малейшей застуды с ног свалилась…
- Слова выбирайте! – сердито отозвалась Настя. – Без Якова Меркурьевича она бы до сих пор в горячке лежала! И если купание в ледяной воде минимум в четверть часа для вас мелочи, то я понимаю, отчего у вас лишь самые крепкие пациенты выживают!
- И вправду, Бажена, уймись уже. Он всё равно не колдун, так что ничего никому рассказать не сможет, - тихо добавил усталый баритон, от которого Сашино сердце подскочило к самому горлу.
- Ратмир Михайлович, вернули бы вы нашего домового, а? – жалобно попросила сестрёнка. – Уж не сердитесь, но не нравится мне стряпня из ресторации. Жиру много, пряностей – тоже… Вчера антрекот привозили, так в нём сала больше, чем мяса! А Саша со дня на день очнётся, её этим кормить? Так снова дурно станет. Гордей Велесович хотя бы понимает, какая пища хворым нужна…
- Гордей Велесович вашу сестру и без антрекота с салом едва не угробил, - ворчливо напомнил тот. – Пусть спасибо скажет, что у нас уговор с дивьей стороной, иначе я бы им с Некраской головы поотвинтил. Пусть тыквы взамен к плечам прилаживают. Проку будет столько же – что там, что там мозгов нет.
Но спустя полминуты вздохнул.
- Ладно уж. Пусть возвращается, как только Александра очнётся. Я всё равно её увезу, так что готовить ему только на вас одну…
- Куда? – хором спросили тётка Бажена и Саша, которой надоело париться под одеялом, притворяясь спящей.
- Санечка!
Настя с радостным воплем ринулась ей на шею, едва Саша откинула край одеяла в сторону и попыталась подняться. Но стискивать в объятиях не стала, лишь осторожно прижала к себе и начала поглаживать.
– Как же ты нас всех перепугала!
Из-за пухленького сестрёнкиного плеча, в которое Саша едва не ткнулась носом, торчала высокая резная спинка стула. На ней небрежным комком висела мужская рубаха. Рядышком на полу стояли домашние туфли, напоминавшие гигантским размером игрушечные лодки, которые николасбургские мальчишки по весне запускали в канавках около их доходного дома.
На Сашином туалетном столике рядом с флаконом ароматной воды и пуховкой для пудры были горой навалены листы бумаги, и пламя свечи, прогоревшей почти до половины, мерцало изогнутыми бликами на боку пузатой чернильницы. Здесь же возвышалась стопка книг, среди которых Саша с удивлением разглядела такие трактаты, как «О здравии и болезнях» и «О пользе марциальной воды». Сверху медицинскую литературу подавлял своим внушительным весом том «Энциклопедического словаря» Брокгауза и Ефрона, очень уважаемый столичными инженерами.
Саша почувствовала, как пот тонкой струйкой стекает между лопаток. То ли от перенесённой болезни и слабости, то ли от ужаснувшей мысли. Что делают личные вещи Ратмира в её комнате?! А спит он где?
Она осмотрелась, и свет перед глазами едва не померк вновь – у её ног лежало свёрнутое в валик незнакомое одеяло. Поскольку никаких диванов или дополнительных коек, способных уместить мужчину его роста, в комнате не обнаружилось, ответ напрашивался сам собой.
Саша отстранилась от Насти, потёрла гудевший лоб. Очень хотелось в ванную, вымыться и переодеться в чистое. А потом желательно бы и вовсе провалиться сквозь землю.
- Что со мной было?
- Легче сказать, чего не было! - ответила тётка Бажена таким тоном, будто Саша оказалась сама виновата в случившемся. – Билась в горячке да вопила, пока Ратмир Михалыч дохтура из столицы не привёз! А до этого хинной настойки в тебя влили – почитай, цельный пузырёк! Токмо толку с неё – как с козла молока…
Так вот откуда во рту горький привкус!
- Спасибо, что едва не уморили окончательно, - Саша спустила босые ноги на пол. Голова тут же услужливо закружилась. – Препараты из хинной коры даются в малых дозах, а не флаконами. У вас больные и до туалета после такого лечения сами не дойдут!
- То же самое Яков Меркурьевич сказал, и Ратмир Михайлович эту дрянь сразу в поганое ведро выкинул, - поспешила вмешаться Настя. – Дальше тебя уже лечили по науке, как полагается. Ратмир Михайлович и днём, и ночью следил, чтобы никакого самоуправства…
- Искренне признательна, - Саша сама поразилась, насколько ядовито это прозвучало. – Ванну-то мне принять можно? Рубаха к телу липнет, это для здоровья тоже не полезно.
- Можно, - буркнул Ратмир, отводя взгляд в сторону. Ты погляди, и зенки бесстыжие прячет! Стыдно стало за козью морду, которую корчил ей на испытаниях? – Но тёплую! Впереди дорога в санях. К обеду надо добраться до места, а на улице мороз. Поэтому переохлаждаться нельзя, распариваться – тоже…
ТЕЛЕГРАМБот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
ВКОНТАКТЕБольшая библиотека с любыми жанрами и авторами
Большая Библиотека
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2 книги