Между огней инквизиции

Пролог

Мой долгожданный диплом – глаза бы мои не видели.

Я держала его в руках сорок семь дней. Именно столько я раскладывала его на столе, прятала под стопку нотных тетрадей, засовывала в ящик комода и снова доставала, будто надеялась, что текст на плотной гербовой бумаге изменится. И что вместо жирных, вытесненных золотом букв, гласящих: «Специалист по темным артефактам, идентификация и нейтрализация, с отличием», появится что-то более благоразумное.

Например: «Целительница светлых полей». «Хранительница родовых склянок». «Старшая смотрительница теплиц».

Но буквы не менялись. Они насмехались надо мной, поблескивая в неровном свете масляной лампы.

- Лилия, ты опять не спишь, - из соседней комнаты донесся тонкий голос сестры.

Мира никогда не повышала тона. Даже когда ей было больно, а это случалось часто, она говорила тихо, словно боялась потревожить тишину нашего дома. Когда-то он был полон смеха и шумных разговоров, а теперь превратился в лазарет.

Я захлопнула папку с дипломом, будто застигнутая за чем-то постыдным.

- Сплю, - ответила я в полумрак. – Уже десятый сон вижу.

- Врешь, я же слышу, как ты водишь пальцами по пергаменту. Как будто бабочка моли шелестит крыльями.

Я усмехнулась, хотя на самом деле мне хотелось плакать. Мира всегда слышала то, чего не должны были слышать обычные люди. Она видела музыку, чувствовала запах лжи и различала оттенки эмоций, которые для меня оставались невидимыми. Восемь лет назад, когда магия только начала просыпаться в ней, все говорили, что это великий дар эмпата высшего порядка. Ее ждали Академия Светлых искусств, блестящее будущее, партия среди равных.

Теперь от ее дара осталась только проклятая чувствительность, которая превращала в пытку каждый прожитый день. Свет резал глаза, звуки ранили. А любое прикосновение к чужой магии, даже к той, что пропитывала стены нашего дома, заставляло ее сердце сбиваться с ритма.

Болезнь пришла не сразу, но подкралась, как зверь, который сперва наблюдает из кустов, а потом вонзает клыки. Сначала Мира просто стала чаще уставать, потом перестала выходить из комнаты, и наконец – вставать с постели. А в прошлом месяце лекарь из Гильдии Светлых сказал мне то, от чего у меня до сих пор холодели пальцы:

- Светлая магия, которую она впитала в детстве, разъедает ее изнутри. Это как аллергия на собственный дар. Мы можем лишь замедлить процесс, но не остановить, и если в течение года не найти способа…

Он не договорил, но не потому, что был жесток, просто в его голосе звучало столько безнадежного отчаяния, что слова показались лишними.

Я тогда вышла из его кабинета и просидела два часа на скамейке у фонтана, глядя, как солнечные зайчики скользят по воде. В Академии Светлых искусств, где я провела четыре года, все было пронизано светом. Белый мрамор, золотые купола и хрустальные люстры, в которых преломлялся каждый луч. Нас учили, что свет – это жизнь, чистота и благо, а тьма – удел падших, проклятых и тех, кто предал истинную природу магии.

Но в тот день, сидя у фонтана, я впервые подумала: а что, если свет бывает разным?

Что, если тот свет, что согревает, и тот, что убивает – это не одно и то же?

Мира была младшей из нас. Ей было семнадцать лет. У нее светлые волосы, которые тогда стали почти белыми, и нежно-голубые глаза. Она любила танцевать и мечтала стать архитектором магических конструкций, чтобы строить мосты через горные реки. А теперь она не могла даже выйти в сад без того, чтобы у нее не пошла носом кровь.

Я бы отдала все, что у меня было: свои диплом, репутацию, в конце концов светлую магию, которую во мне растили с таким трудом четыре года. Вырвала бы свой дар с корнем, если бы это смогло помочь.

Но лекарства от проклятий, подобных тому, что пожирало Миру, не продавались в лавках при Гильдии. Хуже того – их даже не прописывали в светлых лечебницах. Рецепты хранились в библиотеках, где пыльные фолианты были старше королевской династии, а ингредиенты – в хранилищах, куда даже магистры-архивариусы спускались с дрожью в коленях.

И называлось это жуткое место темной академией Некрос.

Я перевернула диплом лицевой стороной вниз, чтобы не видеть золотых букв. На оборотной стороне осталось пятно от кофе – пролила от неожиданности, когда узнала диагноз Миры, и пятно расползлось причудливым узором, похожим на карту.

Мой карман оттягивал амулет, я ощупала пальцами холодный металл.

Он до сих пор казался чужим – слишком темным и неправильным для руки, которая привыкла держать световые кристаллы и жезлы очищения.

Этот артефакт очень старый. Я нашла его два года назад на раскопках в Мертвых землях, когда наша академическая группа изучала руины досветового периода. Тогда он показался мне просто любопытной безделушкой: черный обсидиан в оправе из тусклого серебра, с выгравированными рунами, которые я не могла разобрать. Мой куратор, магистр Орион, бросил на амулет один взгляд и поморщился:

- Выбросите, Винтер. Эта вещь не для светлой девицы.

Я не выбросила – спрятала его в потайной карман сумки и забыла на долгие месяцы. И только когда все остальные двери закрылись передо мной одна за другой, я вспомнила о нем. Достала, изучила.

Амулет оказался не просто украшением, а что-то вроде древней маски. Не то чтобы менял сущность или искажал личность, но как бы подкрашивал действительность, как художник, который наносит на светлый холст темные тона, не трогая основу. С моей светлой магией и аурой, которую в Академии называли «чистой, как горный ручей», амулет делал невероятное: убеждал всех, кто смотрел на меня, что перед ними – настоящая, древняя, благородная тьма, достойная учиться в стенах Некроса.

Я проверила его на себе.

На бродячих псах в портовых кварталах.

На торговках на рынке, которые чуяли магию за версту.

На старом маге-отказнике, который жил на окраине и брал монеты за диагностику ауры.

Амулет идеально работал.

Глава 1. Свет в темном царстве

Третья неделя в Некросе тянулась медленно, как патока зимой в погребе. Я уже перестала вздрагивать, когда стены шептались по ночам, и научилась не замечать запаха тлена, который поднимался из подвалов каждый вечер. Мои пальцы покрылись чернильными пятнами, которые не смывались даже чистящими заклинаниями, а под глазами залегли тени – я плохо спала, и виной тому был не только страх разоблачения.

Каждую ночь мне снилась Мира.

Она стояла на пороге нашего дома и смотрела, как я ухожу в туман. Я оборачивалась, пыталась крикнуть, что вернусь, но слова застревали в горле, а она тихо улыбалась и во взгляде читалось: «Я знаю, чего не знаешь ты». А потом её волосы начинали светиться изнутри, становясь прозрачными, и сквозь них проступал терновник – черные ветви, опутанные серебристой паутиной, те самые, что я видела в первый раз.

Я просыпалась с колотящимся сердцем и долго лежала в темноте, прислушиваясь к дыханию соседок по комнате.

Их было трое.

Моргана – высокая брюнетка с ярко накрашенными темно-красной помадой губами, специализировалась на проклятиях и смотрела на меня так, будто я была пятном на ее идеальной мантии.

Веспер – маленькая, юркая, с мышиными глазками и мокрыми руками, училась на факультете некромантии и проводила всё свободное время в морге, отрабатывая заклинания подъема на крысах. И Корделия по прозвищу Тишина – молчаливая девушка с пепельными волосами, чей дар заключался в способности становиться незаметной.

Мы не ссорились, но и не дружили. В Некросе дружба считалась такой же роскошью, как сострадание. Здесь каждый выживал в одиночку.

- Винтер, - голос Морганы разорвал тишину утра, когда я пыталась застегнуть мантию дрожащими пальцами, - У тебя сегодня странная аура, как у больной овцы.

Я замерла. Амулет на груди привычно пульсировал, скрывая светлую сущность, но иногда мне казалось, что Моргана видит больше, чем должна. Её дар чувствовать чужие проклятия был сильнее, чем у любого адепта на курсе, и она любила напоминать нам об этом.

- Недосып, - ответила я, не оборачиваясь. – Мешали крысы Веспер.

- Мои крысы спят по ночам! – раздалось из угла, где Веспер расчесывала свой жидкий хвост. – В отличие от некоторых, кто шастает по коридорам после полуночи.

Я промолчала. Она была права: последние две ночи я бродила по коридорам, пытаясь найти подход к библиотеке. Результат был плачевным. Вход в закрытую секцию охранялся не просто печатями и контурами – там дежурил сам архивариус, сгорбленный старик, чья магия ощущалась даже через три этажа. А ключ, по слухам, хранился у ректора в кабинете, за дверью, которую открывали только дважды в семестр.

Я вышла в коридор, плотно запахнув мантию. Здесь, за стенами комнаты, воздух был тяжелым, как перед грозой. Светильники на стенах горели тусклым зеленым пламенем, отбрасывая тени, которые жили своей жизнью. Я уже привыкла, что тени в Некросе – не просто отсутствие света, а самостоятельные сущности. Они тянулись к ногам проходящих, ласкали лодыжки холодными пальцами и шептали что-то на языке, который я почти понимала, но не могла разобрать.

- Неанита Винтер?

Я обернулась. Позади меня стоял мужчина, которого я никогда раньше не видела – высокий, с пепельными волосами, зачесанными назад, и холодными серыми глазами, одет же в черную мантию.

- Я – Кассиан Вернон, староста факультета темных искусств, - представился он. – Магистр Мортис просил передать, что ваша работа по идентификации темных артефактов заслуживает внимания. Вы приглашены на дополнительный семинар. Сегодня в полдень, аудитория тринадцать.

Я моргнула.

Работа по идентификации?

Я сдала эссе на прошлой неделе, но оно было средним, я писала его второпях, между попытками раздобыть план библиотеки. Откуда Мортис узнал о моих способностях? Или это был не мой диплом?

- Я... спасибо, - выдавила, стараясь, чтобы голос звучал ровно. - Передайте магистру, что я буду.

Кассиан кивнул и растворился в коридоре, как будто стены приняли его обратно. Я поежилась. В Некросе было много странных адептов и наставников, но этот казался особенно... неправильным и жутковатым.

До полудня оставалось три часа, и я решила провести их в библиотеке.

Главный читальный зал Некроса располагался в центральной башне и занимал четыре этажа. Он не был похож на светлые библиотеки, где я проводила студенческие годы: там были белый мрамор, высокие окна, пропускающие солнце, и книги в золотых переплетах, которые пахли лавандой. Здесь стелился полумрак, стеллажи из черного дерева уходили вверх, теряясь в темноте, а вместо окон были узкие бойницы, сквозь которые пробивался тусклый свет, больше похожий на сумерки.

Книги здесь были живые. Некоторые постанывали, когда их трогали, другие шипели, третьи тихо переговаривались между собой на языках, умерших тысячелетия назад. Я обожала этот зал, хотя и старалась не показывать этого. Здесь, среди пыльных фолиантов, я чувствовала себя почти в безопасности.

- Опять пришла? – проворчал архивариус, выглядывая из-за стойки. Его звали магистр Эдмунд, и он был древним, как сами эти стены, а его лицо напоминало печеное яблоко – сморщенное, с глубокими складками и глазами-изюминками, которые смотрели на мир с подозрительным прищуром. – Ты, девка, проводишь здесь больше времени, чем в аудиториях.

- Учусь, магистр, - ответила я, изображая почтительную улыбку. – На факультете темных искусств многое требует дополнительного изучения.

- Угу, - он почесал бороду, которая росла клочьями, как лишайник на старой стене. – Смотри, не зачитайся до смерти. В прошлом месяце одного адепта книга съела. Нашли только мантию и очки.

Я не была уверена, шутит он или нет. В Некросе граница между шуткой и угрозой всегда была размытой.

Я прошла в дальний угол зала, где хранились трактаты по артефакторике, и села за стол, с которого открывался вид на лестницу, ведущую в закрытую секцию. Она находилась на четвертом этаже, за массивной дверью из черного железа, покрытой рунами, которые светились багровым в такт чьему-то сердцебиению. Иногда мне казалось, что дверь дышит.