Между волей и кровью

ГЛАВА 1. Начало конца.

Эстер.

В Зеркальном зале не было ни одного настоящего зеркала. Стены, пол, даже сводчатый потолок представляли собой идеально отполированные панели сандарила - живой воли, кристаллизованной до состояния, тверже адаманта. Они отражали мир с таким безупречным, бездушным совершенством, что я всегда ждала: вот сейчас поверхность дрогнет, моргнет, покажет трещину. Но сандарил никогда не ломался. Он лишь безжалостно возвращал миру его собственное, отутюженное Волей, изображение.

Возвращал всем, кроме меня.

Я стояла в центре зала, на подиуме, опустив глаза. Мне не нужно было смотреть, я и так знала... Я чувствовала это пустое место в отражении, как слепое пятно в самом зрении реальности. Оно было куда хуже, чем искажение или уродство. Оно было ничем. Там, где должна была быть девушка в платье цвета утреннего тумана, с волосами оттенка первого инея, зияла дыра. Будто кто-то взял ластик и стёр кусок мира.

Но это было не самое страшное. Самое страшное - это шум.

Зеркальный зал был полон. Сотни Волеплетов Атриума собрались на ежемесячный Отражающий Молебен. И каждый из них - каждая их мысль, каждое сдержанное желание, каждая ниточка концентрации - гудел. Не физическим звуком, который можно заглушить ушами. Это был гул на уровне костей, на уровне зубов. Гимн Воли. Он звучал как гигантский, никогда не останавливающийся механизм: лязг идеальных шестерён, гудение токов чистой энергии, монотонный, нарастающий гул.

Я сжала руки в кулаки, спрятанные в складках платья. Ногти впились в ладони. Боль - острый, чёткий сигнал, помогала. Немного. Она создавала точку фокуса, крошечный островок в океане какофонии. Я научилась этому давно. Боль была моим щитом.

— Эстер, дочь моя.

Голос отца, Архитектора Атриума, разрезал церемониальную тишину. Он не был громким. Но он был весомым. Каждое слово - отполированный булыжник, уложенный в фундамент реальности. Его собственная Воля, мощная и незыблемая как скала, давила на мой слух отдельной, гнетущей нотой.

Я подняла голову, соблюдая ритуал. Он стоял на высоком кристаллическом амвоне, его фигура в строгих серебристых одеждах отражалась в сандариле бесконечное число раз, создавая коридор из бессмертных, одинаковых Архитекторов. Его лицо, лицо моего отца, было таким же прекрасным и холодным, как и стены зала. Ни морщинки. Ни искры в глазах цвета зимнего неба. Лишь безграничная, спокойная уверенность.

— Пришло время, продемонстрировать твою связь с Источником. Спой для нас, дочь. Спой гимн Атриума. - Произнёс он, и его голос понёсся по залу, подхваченный акустикой.

Моя глотка сжалась. Это была не просьба. Это был приказ. И ловушка.

Все знали, что я не «пела». Не могла. Моя Воля не кристаллизовалась в светлые, ясные формы. Она была… обратной стороной. Она гасила, а не творила. Но ритуал есть ритуал. Отказаться - значит публично признать себя выродком. Согласиться - значит обречь себя на провал и унижение.

Я сделала шаг вперёд, к краю подиума. Сотни пар глаз, отражённых и реальных, впились в меня. Их любопытство, смутное опасение, высокомерное ожидание - всё это обрушилось на меня новой волной шума. Гул мыслей стал пронзительным визгом. Я едва удержалась, чтобы не зажать ладонями уши. Это бы ничего не изменило. Шум был внутри.

Я закрыла глаза, пытаясь сделать то, чему меня учили с детства: выделить из общего гула чистую, безобъектную Волю, собрать её и… выпустить. Создать хоть что-то. Хоть искру.

Но внутри была только какофония. Гул отца. Шёпот придворных. Давящая тяжесть ожидания. И сквозь это - вечный, низкочастотный вой самой пустоты, звук того самого Ничто, которое пряталось за краем реальности. Он всегда был со мной.

Я открыла рот. Не для пения. Для того, чтобы дышать.

И в этот момент мой контроль, тот хлипкий мысленный щит, что я выстраивала годами, дал трещину.

Это не было взрывом. Это было… снятием давления. Как если бы в натянутую до предела струну ткнули пальцем.

Тишина.

Не настоящая, вселенская тишина - её я достигала лишь в редкие, невероятно трудные моменты полного уединения. Нет. Это была волна приглушения. Она вырвалась из меня неконтролируемым импульсом, волной ледяного безразличия к шуму мира.

Венец из сотен парящих кристаллических светильников, в которых горела сфокусированная Воля - погас.

Не потускнел. Не мигнул. Погас. Один за другим, как задуваемые свечи. В мгновение ока огромный зал погрузился в полумрак, освещаемый лишь тусклым свечением самого сандарила.

Гул Воли сменился другим звуком - физическим, реальным. Звуком затаённого дыхания, шороха одежд, тихого, леденящего душу шепота.

Я стояла в центре темноты, чувствуя, как по моей спине струится холодный пот. В ушах звенела новая тишина - тишина шока. Она была почти сладкой.

Именно в этот момент я подняла глаза и посмотрела на стену напротив.

Сандарил, лишённый внешнего источника света, теперь отражал лишь тёмные силуэты зала. Смутные тени людей. И в центре - чёткий, ясный контур подиума. И пустоту там, где должна была быть я.

Слепое пятно. Отсутствующее отражение. Доказательство моей метафизической неполноценности, выставленное теперь на всеобщее обозрение в драматичном полумраке.

Я увидела, как по лицу моего отца, едва освещённому снизу, пробежала тень. Не гнева. Не разочарования. Отвращения. Быстрого, как удар змеи, и такого же ядовитого.

— Довольно, Дочь моя… утомлена. Сила её связи с Источником так глубока, что требует иных форм служения. - Произнёс он, и его голос снова наполнил зал, восстановив порядок одним звуком.

Он сделал паузу, и его холодный голос обрёл новые, отточенные грани.

— Атриум нуждается в крепких руках на рубежах. В Пограничье, где тени Верага становятся всё наглее, требуется наш представитель. Наблюдатель. - Он посмотрел прямо на меня, и в его взгляде не было ничего отеческого. Только расчёт государственного мужа, оценивающего бесполезный, но потенциально опасный инструмент.