Механика Божьего дара

Глава 1. Затравленный волчонок

В клубе «Космос» пахло дешевым табаком, пережженным сахаром (кто-то делал «петушки» прямо у входа) и агрессией. Это был густой, животный запах, смешанный с ароматом дезодоранта «Cobra» и сырой штукатурки.

Кирилл стоял у дальней стены, там, где тень от колонны падала гуще всего. На нем была кожаная куртка — слишком широкая в плечах, купленная на вырост на вещевом рынке, — и кепка, надвинутая на глаза. В полумраке он казался монолитом, частью несущей конструкции здания.

Местные знали: Кирпича лучше не трогать. Он не искал драк, он был в них стихией — молчаливой и неизбежной.

Но никто из присутствующих, дрыгающихся под ритмичный бой «Технологии», не знал, что происходило в голове у этого угрюмого парня.

А в голове у Кирилла звучал не синтезаторный бит. Там, в абсолютной тишине внутреннего пространства, он декламировал Гумилева.

«Еще не раз вы вспомните меня и весь мой мир, волнующий и странный…»

Правая рука Кирилла машинально нырнула в карман. Там лежали семечки. Он отправил одну в рот, щелкнул зубами — точно, аккуратно, расщепив скорлупу по шву, — и, вместо того чтобы сплюнуть шелуху на пол, как делали все вокруг, незаметно, скрытым движением фокусника, положил её в левый карман.

Эту привычку вбила в него бабушка, Софья Андреевна, преподаватель французского, которая даже в блокадном Ленинграде стелила на ящик из-под снарядов кружевную салфетку.

«Кирюша, — говорила она, поправляя ему воротничок, — грязь вокруг не повод разводить грязь внутри».

Кирилл окинул взглядом танцпол. Он видел не пьяных подростков. Его взгляд, натренированный чтением чертежей отца-конструктора и изучением анатомических атласов (найденных на помойке и любовно подклеенных), раскладывал толпу на векторы и массы.

Вон тот, высокий, сейчас упадет — центр тяжести смещен, вестибулярный аппарат отказал.

А вон та пара в углу — там не любовь, там гормональный всплеск, помноженный на страх одиночества.

И тут появился Васька.

Василий «Кривой» был местной достопримечательностью. Добрый, но несчастный дурак, которому три года назад в драке с заезжими гастролерами выбили челюсть. Кость срослась неправильно, образовав ложный сустав. Лицо Васьки было перекошено вечной, страдальческой ухмылкой, а речь напоминала бульканье.

Васька был пьян той тоскливой русской пьяностью, когда хочется обнять весь мир и одновременно набить ему морду. Он летел сквозь толпу, как неуправляемый болид, размахивая руками.

— Э-э-э, пацаны! Житуха — во!

Его занесло. Прямо на Кирилла.

Стакан с липким вишневым ликером выплеснулся на кожаную куртку. На ту самую куртку, на которую Кирилл копил три месяца, разгружая вагоны с углем, чтобы выглядеть «как человек», чтобы его не сожрали.

Музыка словно стихла. Вокруг образовался вакуум. Толпа замерла, ожидая крови. По понятиям 90-х, Кирпич должен был убить. Ну, или покалечить.

Кирилл медленно стряхнул капли с лацкана. Внутри него вскипела не злоба, а холодная горечь.

«Господи, — подумал он, глядя в оловянные глаза Васьки. — За что же нам всё это? Почему мы живем как звери, хотя созданы по образу Твоему?»

— Ты чё, бычара, широкий самый?! — заорал Васька, понимая, что терять нечего, и решив атаковать первым. Он замахнулся.

Кирилл не шелохнулся. Он просто чуть сместил корпус. Кулак Васьки прошел мимо, рассекая воздух.

Кирилл видел лицо противника в замедленной съемке. Он видел старую травму. Анкилоз височно-нижнечелюстного сустава. Костный нарост, блокирующий движение. Мышцы спазмированы, стянуты в тугой узел.

«Если ударить в висок — убью, — мгновенно просчитал Кирилл. Формулы из учебника физики за 9-й класс вспыхнули в сознании. — Если в корпус — сломаю ребра, проткну легкое. Он дистрофик».

У него была доля секунды.

Взгляд Кирилла упал на выступающую челюсть.

«Вектор силы — снизу вверх и немного вправо. Импульс должен быть коротким, но жестким. Как удар молотка по заклинившему поршню. Разрушить кальцинированную мозоль. Вернуть суставную головку в ямку».

Это было безумие. Инженерное безумие. Риск — 99%. Но это был единственный шанс не покалечить, а… попытаться исправить.

— Прости, брат, — одними губами шепнул Кирилл.

Удар.

Короткий апперкот.

Звук был страшным. Сухой, костяной треск, от которого у зрителей свело зубы. Васька подлетел, как тряпичная кукла, и рухнул на грязный кафель.

— Убил! — взвизгнула какая-то девчонка.

Кирилл стоял над ним, опустив руки. Костяшки горели. Он ждал.

Васька лежал тихо. Потом захрипел, перевернулся на спину и… закрыл рот.

Впервые за три года его рот закрылся полностью. Зубы сомкнулись с правильным, анатомическим щелчком.

Толпа расступилась. В дверях уже маячили серые бушлаты милиции.

Кирилл поправил кепку. Он снова надел маску.

— Нечего на куртку лить, — бросил он хриплым, специально огрубленным голосом. А про себя добавил: «Non vi, sed arte. Не силой, но искусством».

***

В отделении милиции пахло тем же, чем и в клубе, только вместо сахара здесь пахло мочой и страхом.

Кирилла и Ваську (который уже пришел в себя, но боялся открыть рот) привезли в «обезьянник».

Вскоре в дежурку вошел человек.

Аркадий Львович, главврач районной больницы, выглядел как осколок другой цивилизации. Потертое драповое пальто, шляпа, из-под которой выбивались седые волосы, и глаза — умные, уставшие, видевшие слишком много боли. Он пришел освидетельствовать «побои».

— Ну-с, потерпевший, — Львович подошел к Ваське, сидевшему на лавке. — На что жалуемся?

Васька промычал что-то и осторожно, с ужасом, приоткрыл рот.

Львович замер. Он достал из кармана маленький фонарик, посветил. Пощупал пальцами, пахнущими табаком «Ява», скулы.

— Невероятно, — пробормотал врач. — Полная репозиция. Застарелый вывих вправлен. Костная мозоль разрушена, но суставная капсула цела. Кто это сделал? Какой травматолог здесь был?

Глава 2. Лаборатория

Больница в 90-е напоминала вокзал, с которого ушел последний поезд в светлое будущее. В коридорах, выкрашенных в тоскливый цвет «зеленая плесень», стояли каталки с облезлой краской. Лампочки дневного света мигали, создавая эффект стробоскопа, от которого у нормального человека начиналась мигрень, а у эпилептика — припадок.

Кирилл вписался в этот пейзаж идеально.

Ему выдали серую робу, которая на его широкой фигуре трещала по швам. Медсестры звали его «Кирпич» — сначала со страхом, потом с пренебрежением. Для них он был просто еще одним неудачником, годным лишь на то, чтобы таскать кислородные баллоны и выносить судна за лежачими.

— Эй, Кирпич! — кричала старшая медсестра, грузная женщина с химической завивкой. — В третьей палате бомж обделался. Иди мой.

— Сейчас, Зинаида Петровна, — басил Кирилл, специально проглатывая окончания. — Ща всё будет в ажуре.

Он шел и мыл. Он не испытывал брезгливости.

«Плоть немощна, — думал он, отжимая тряпку в ведро с хлоркой. — Отказ сфинктеров — это всего лишь потеря тонуса запирательного клапана. Гидравлическая проблема. Человек не виноват, что его система управления дала сбой».

Он перестилал белье с такой аккуратностью, с какой его отец когда-то укладывал парашют. Бомж, ожидавший пинка или мата, смотрел на огромного санитара мутными глазами и вдруг начинал плакать.

— Ты чё, батя? — Кирилл поправлял одеяло. — Не сыреть. Прорвемся.

***

Но настоящая жизнь начиналась после полуночи.

Когда отделение затихало, Кирилл спускался в подвал, где была оборудована слесарная мастерская сантехника дяди Миши. Дядя Миша спал в обнимку с трубой, а Кирилл включал настольную лампу.

Затем он шел к своему личному «сейфу» — старому, ржавому шкафчику для одежды, который он починил и повесил амбарный замок.

Оттуда он доставал Сокровище.

Череп.

Гипсовый человеческий череп, списанный из анатомички как «некондиция» (не хватало зубов), который подарил ему Львович.

И велосипедную цепь. И пружины от дивана. И детали от карбюратора «Солекс».

Кирилл строил Тренажер.

Ему не хватало тактильного понимания того, как работает височно-нижнечелюстной сустав. Картинки в атласе были плоскими. Ему нужна была кинематика.

Он закрепил череп в тисках (проложив войлок, чтобы не повредить кость). Вместо связок он установил пружины разной жесткости. Вместо мышц — тросики от ручного тормоза велосипеда «Кама».

— Так… — шептал он, надевая очки с толстыми линзами, которые стеснялся носить на людях. — Жевательная мышца тянет вверх и вперед. Латеральная крыловидная — выдвигает челюсть. Векторы…

Он тянул за тросики, имитируя спазм при ударе. Нижняя челюсть черепа щелкала и перекашивалась.

Кирилл брал карандаш и чертил графики на оберточной бумаге. Он искал «золотое сечение» удара и вправления. Он искал точку, где минимальное усилие дает максимальный результат.

Это была не медицина. Это был чистый «сопромат», примененный к Божьему творению.

Однажды ночью дверь мастерской скрипнула.

Кирилл мгновенно сдернул очки, набросил тряпку на череп и принял позу «сижу, курю, никого не трогаю».

На пороге стояла Анна.

Молоденькая медсестра из реанимации. Тонкая, с бледным лицом и огромными глазами, в которых читалась вечная усталость интеллигентного человека, вынужденного жить в эпоху рынка. Она держала в руках книгу.

— Ты что тут делаешь, Кирпич? — спросила она холодно. — Спирт ищешь? У дядя Миши всё выпито еще в 89-м.

— Да не, — буркнул Кирилл, стараясь не смотреть на нее. Она ему нравилась. Нравилась до боли в грудине. Она напоминала ему мать. — Греюсь. В палатах дубак.

Анна прошла внутрь. Она увидела чертежи на столе.

— Это что? — она взяла лист оберточной бумаги. — «Векторная диаграмма нагрузок на суставной диск»?

Она подняла на него глаза. В них было недоумение.

— Ты откуда это срисовал?

— Да так… — Кирилл лихорадочно искал оправдание. — Студент один забыл. А я… это… печку растапливать хотел.

Анна подошла ближе. Она увидела его руки. Чистые, с въевшимися следами машинного масла, но без единой царапины на костяшках (старые зажили).

— Ты ведь не тот, за кого себя выдаешь, верно? — тихо спросила она.

— Я санитар, — огрызнулся Кирилл. — Горшки ношу. Чё надо-то?

Она промолчала. Потом положила на верстак книгу, которую держала. Это был Булгаков, «Записки юного врача».

— Переплет разваливается, — сказала она, глядя в сторону. — Я видела, как ты каталку починил. Колесо, которое три года скрипело. Может… посмотришь?

Это был тест.

Кирилл взял книгу. Его пальцы коснулись обложки с благоговением, которое невозможно подделать. Он провел ладонью по корешку.

— Клей нужен костный, — сказал он своим настоящим голосом — глубоким, спокойным баритоном без блатных интонаций. — ПВА не пойдет, бумагу поведет. И марля. Я прошью блок заново. Завтра будет как новая.

Анна замерла. Она услышала этот голос.

— Спасибо… Кирилл, — сказала она и быстро вышла, словно испугавшись того, что открыла.

***

На следующий день в больнице было ЧП.

Привезли «тяжелого». Строитель, на которого упала балка. Открытый перелом голени, но самое страшное — раздробленное плечо.

Травматолог был в отпуске. Оперировал Львович.

Кирилл, как обычно, стоял на подхвате — держать, подавать, светить.

Ситуация вышла из-под контроля. Осколки кости зажали нервный пучок. Львович не мог подобраться — стандартный ретрактор (инструмент для разведения краев раны) был слишком громоздким.

— Я не вижу! — кричал врач, по лбу которого тек пот. — Я порву нерв, если потяну сильнее! Нужен детский крючок, но где ж его взять в этой дыре?!

Кирилл стоял у стола. Он видел геометрию раны. Он понимал, что проблема не в размере инструмента, а в угле изгиба.

— Аркадий Львович, — тихо сказал он.

— Что?! Не мешай!