Меня казнили… а утром я проснулась его невестой

Глава 1. Третий раз

Умирать в третий раз — это уже неприлично.

Я стояла на эшафоте и думала именно об этом. Не о матери, не о том, что не успела сделать, не о боге, которому, видимо, было скучно и он решил погонять одну конкретную душу по кругу, как собаку за хвостом. Я думала о том, что третья казнь — это уже перебор. Это не трагедия. Это привычка.

Площадь гудела.

Народ любит казни. Это я тоже знала — знала ещё в первый раз, когда стояла здесь и искренне удивлялась, сколько людей пришло посмотреть на чужую смерть в час, когда можно было спать. Во второй раз удивления не было. В третий — я просто разглядывала лица.

Вон та женщина в коричневом платке жуёт пирог. Горячий, судя по тому, как она перекидывает его с руки на руку. Предприимчивая. Пришла заранее, заняла место, купила еду. Казнь для неё — развлечение с завтраком. Я почти позавидовала. У меня завтрака не было.

Мальчик лет десяти сидел на плечах у отца и таращился во все глаза. Отец держал его за лодыжки и тоже смотрел — серьёзно, как на что-то важное. Наверное, потом расскажет: я видел казнь дворянки Вран, запомни этот день, сынок. Дворянки Вран. Громко сказано для человека в цепях и без сапог — сапоги забрали ещё утром, и это почему-то раздражало меня больше всего остального.

Холодно было. Конец осени, брусчатка ледяная, и я стояла на ней босиком, как последняя дура, и думала о сапогах.

«В первый раз я плакала, — вспомнила я. — Во второй — молчала и смотрела в небо. В третий стою и злюсь из-за обуви. Это либо прогресс, либо что-то во мне окончательно сломалось.»

Скорее всего, второе.

Глашатай читал что-то громкое и официальное. Я не слушала — текст я уже знала наизусть, слово в слово, с первого раза. Изменница. Шпионаж. Ущерб короне. Всё это было враньём, что не делало его менее официальным. Вранью в красивом переплёте всегда верят охотнее.

Я знала, кто это сделал.

Знала с первого круга — только поняла слишком поздно. Во втором круге поняла раньше, думала, что успею. Не успела. В третьем я знала всё с первой минуты пробуждения, ещё до того, как открыла глаза — просто лежала и знала: вот имя, вот лицо, вот человек, который трижды тебя убил чужими руками.

Но сначала — эшафот. Потому что я просыпалась всегда в один и тот же момент. Всегда — за несколько часов до казни. Как будто кто-то там, наверху, считал, что мне нужно время морально подготовиться. Спасибо. Очень помогает.

Я подняла глаза.

Он стоял на балконе над площадью — там, где всегда стоял. Чуть в стороне от остальных, потому что остальные для него всегда были в стороне, даже когда стояли рядом. Тёмный на фоне серого неба, руки на перилах, смотрит вниз.

На меня.

Каэль Дорн. Герцог Севера. Человек, который дважды подписал мой приговор и дважды смотрел вот так — спокойно, закрыто, как будто это просто административная процедура, а не чья-то жизнь, которая сейчас закончится.

«Красивый», — подумала я.

Это было моей первой мыслью перед казнью все три раза. Меня это искренне бесило. Можно было думать о справедливости, о мести, о том, что я ещё вернусь — и я вернусь, я всегда возвращалась, хотя понятия не имела почему. Но нет. Первая мысль — красивый. Мозг в стрессе выдаёт то, что выдаёт, и поделать с этим было нечего.

Тёмные волосы, светлые глаза — неожиданно для такого лица. Лицо было жёстким, сделанным из материала, который не гнётся и не просит пощады. Шрам над левой бровью — я до сих пор не знала откуда. В первом круге не спросила — не успела. Во втором не захотела.

Он смотрел на меня.

Я смотрела на него.

Палач за моей спиной переступил с ноги на ногу — громко, как лошадь. Профессиональная деформация, наверное. Или сапоги неудобные. Сочувствую. У меня вообще нет сапог.

В какой-то момент Каэль Дорн чуть наклонил голову — едва заметно, на полсантиметра, не больше. Как будто что-то отметил про себя. Что именно — непонятно. Меня это раздражало все три жизни: он всегда был как закрытая книга на языке, которого не существует.

Глашатай наконец замолчал.

Площадь тоже — разом, как будто кто-то убрал звук. Этот момент тишины перед — он всегда казался слишком длинным и слишком коротким одновременно.

Я не стала смотреть на небо, как во второй раз.

Я смотрела на него.

«Я вернусь, — подумала я. — Я не знаю как и не знаю зачем — может, это проклятие, может, чья-то злая шутка, может, я просто слишком упрямая, чтобы оставаться мёртвой. Но я вернусь. И в этот раз я начну с тебя.»

Меч упал.

-----

Темнота была привычной. Это тоже неприятно осознавать — что к ней можно привыкнуть. Но я привыкла. Она была не страшная и не холодная — просто никакая. Пауза. Как между страницами книги, которую читаешь слишком быстро.

Я не знала, сколько это длится.

В первый раз казалось — вечность. Во второй — секунда. В третий я просто ждала, когда закончится, как ждут, пока закипит чайник.

А потом — потолок.

Белый, с лепниной по краям. Трещина в левом углу — тонкая, почти незаметная, похожая на след от ногтя. За окном — тяжёлые шторы цвета старого вина, а за шторами — сад с голыми деревьями, потому что конец осени. Где-то далеко внизу конюх разговаривал с лошадьми.

Я лежала и не двигалась.

«Раз, — посчитала я про себя. Два. Три.»

Это помогало. Не знаю почему — может, просто давало мозгу секунду, чтобы принять факт собственного существования после очевидного несуществования. Это сложнее, чем кажется.

«Ты снова здесь, — сказала я себе. — Ладно. Посмотрим, чем этот круг лучше предыдущих .»

За дверью послышались шаги — лёгкие, быстрые, явно женские. Я успела закрыть глаза раньше, чем дверь открылась.

— Госпожа? — голос молодой, немного взволнованный. — Госпожа, вы проснулись?

Я открыла глаза.

Служанка — лет восемнадцати, круглолицая, с косой через плечо. Мирта. Я помнила её имя с первого круга, хотя она меня — в этой версии себя — не знала совсем. Это было странное чувство: смотреть на человека, который смотрит на тебя как на незнакомку, а ты знаешь, что она боится мышей, любит сладкое вино и что через три месяца влюбится в конюха — безответно и громко.