Меня положили рядом с мамой

Глава единственная

Меня положили рядом с мамой.

Я не помню этого. Мне рассказывали. Но я верю, что это правда, потому что всю свою жизнь я хотел только одного: лежать рядом с ней и слушать, как стучит её сердце.

Я вырос в её кровати.

До трёх лет - в одной с ней постели, уткнувшись носом в её плечо. До пяти - в соседней комнате, но с открытой дверью, чтобы слышать, как она дышит. До семи - уже в своей кровати, но каждую ночь, когда мне снился кошмар, я бежал к ней босиком по холодному полу, и она молча отодвигала одеяло, и я забирался внутрь, и снова слышал тук-тук, тук-тук.

· Мам, я уже большой, - говорил я иногда.

· Ты всегда будешь моим маленьким, - отвечала она.

И я закрывал глаза и чувствовал, как её рука гладит меня по голове. И думал: "Так будет всегда".

Мне было десять, когда я впервые заметил, что она стареет.

Не сильно. Одну морщинку у глаза. Седой волос на виске. Но я заметил. И мне стало страшно. Не так, как страшно от темноты или от хулиганов в школе. По-другому. Глубоко. Так, будто внутри меня кто-то тихо заплакал и сказал: "Это не навсегда".

Я не сказал ей ничего. Я просто стал чаще смотреть на неё. Запоминать. Как она режет хлеб. Как смеётся, запрокинув голову. Как говорит по телефону с подругой и прикусывает губу. Как пахнет - хлебом и стиральным порошком.

Я запоминал её, как будто готовился к разлуке.

Мне было десять.

Я не знал, что готовлюсь правильно.

...

Мне было двадцать семь.

Мы сидели на кухне. Она жарила картошку - мою любимую, с луком и грибами. Я рассказывал про свою новую работу. Она смеялась - тем смехом, запрокинув голову, от которого у меня внутри всё теплело.

· Ты такой худой, - сказала она. - Не кормят тебя там?

· Кормят, мам. Я просто такой.

· Такого не бывает. Садись, сейчас будет готово.

Она повернулась к плите. Помешала картошку. И упала.

Не охнула. Не вскрикнула. Просто - секунду стояла, секунду - нет. Я услышал только грохот сковороды и её тело, ударившееся о кафель.

· Мам?

Я подбежал. Я поднял её. Она смотрела в потолок. Глаза открытые. Лицо спокойное. Ничего. Ни боли. Ни страха. Как будто она просто решила лечь на пол.

· Мам. Мама. Вставай. Мама.

Я тряс её за плечи. Я кричал. Я не знал, что делать. Я не умел делать искусственное дыхание. Я не помнил номер скорой. Я только тряс её и кричал.

Соседка вызвала скорую. Я не помню, кто. Приехали через десять минут. Они сказали: "Инсульт. Мгновенно. Она ничего не чувствовала".

Я стоял в коридоре. Смотрел, как её уносят на носилках. Её лицо было спокойное. Молодое. Без морщин. Она улыбалась. Улыбалась, как во сне.

Я не поехал за ней. Я не мог двигаться. Я сел на пол кухни, прямо в картошку, которая разлетелась по всему полу. Взял её тапку. Ту, в которой она ходила. Прижал к лицу. Она пахла хлебом и стиральным порошком.

Тук-тук.

Тишина.

Через час позвонили из больницы. Сказали: "Приезжайте". Я не спросил зачем. Я знал.

Я приехал. Она лежала на каталке. Белая простыня. Белое лицо. Белые руки. Я взял её за руку. Холодная. Тонкая. Мёртвая.

· Мам, - сказал я. - Ты же обещала.

Она не ответила.

Я стоял и смотрел на неё. На её закрытые глаза. На её улыбку - ту самую, настоящую, которую я так любил. И вдруг я понял: она не улыбается. Это просто мышцы застыли. Мамы там больше нет. Только тело. Только то, что пахнет уже не хлебом. Только холод.

Я сел на пол рядом с каталкой. Прислонился головой к её плечу. И заплакал. В первый раз в жизни - не по-детски, не тихо, а навзрыд, как зверь. Медсестры вышли. Они понимали.

Я не знал, что делать дальше. Я знал только, что не могу без неё. Что в мире не осталось ни одного места, где мне было бы тепло. Что моё сердце стучит, но стучит зря - потому что некому больше слушать его в ответ.

Тук-тук, тук-тук.

Зачем?

...

Я не поехал домой.

Я вышел из больницы. На улице шёл снег. Крупный, мокрый. Я не надел шапку. Я не чувствовал холода. Я пошёл пешком. Через весь город. Через мост. Через парк. Туда, где мы гуляли, когда я был маленький.

Я шёл и вспоминал. Как она учила меня кататься на велосипеде. Как мы кормили уток. Как она покупала мне мороженое и вытирала с подбородка шоколадную дорожку. Как она обнимала меня перед сном. Как шептала: "Ты мой самый лучший".

Я дошёл до обрыва. Того самого, где мы стояли, когда мне было семь. Она сказала тогда: "Смотри, как красиво. Запомни это навсегда". Я запомнил. Я всё запомнил.

Внизу была река. Чёрная. Холодная. Декабрь.

Я стоял на краю. Снег падал мне на лицо и таял - как слёзы, но наоборот.

· Мам, - сказал я в темноту. - Я не умею без тебя.

Ветер не ответил. Река молчала.

Я сделал шаг…

Не помню полёта. Не помню удара о воду. Не помню холода - он был везде, он стал мной. Я помню только, как лёгкие наполнились водой, а в голове вдруг стало тихо. Тихо и светло.

Я подумал: "Сейчас я увижу её?"

Или не подумал. Не знаю.

Знаю только, что в последнюю секунду, когда тело уже перестало бороться, а сознание плыло куда-то вверх и вбок - я вдруг почувствовал руки. Чьи-то. Тёплые. Они подхватили меня - как тогда, в родзале, когда я кричал от холода и страха. Они прижали меня к чему-то живому, часто дышащему.

Тук-тук.

Я услышал.

Тук-тук, тук-тук - самое родное сердце в мире.

· Мам, - прошептал я. Только воды во рту было столько, что никто не услышал.

А она сказала - или мне показалось:

· Тише, маленький. Я здесь.

Тело нашли через три дня. Ниже по течению. Зацепилось за корягу.

В кармане куртки был паспорт и её фотография - старая, выцветшая, где она ещё молодая, с длинными волосами, смеётся. Та, что с моря.

Меня опознали по паспорту. Соседка тётя Галя плакала. Мои коллеги пришли проститься. Кто-то сказал: "Он не пережил смерть матери". Кто-то сказал: "С ума сошёл". Кто-то промолчал.