Мера Справедливости

МЕРА СПРАВЕДЛИВОСТИ

Г Л А В А 1

-Катька, посмотри, у тебя что-то свалилось на пол.

Монотонный шелест бумажных конвертов заполнял отделение доставки на фоне уличного шума, проникавшего в помещение вместе с жарой и летней духотой. Трое девушек долгое время работали молча за одним длинным столом. Поэтому, когда одна из молодых почтальонш обратилась к своей коллеге, ее голос прозвучал гулко, как в пустынном зале.

Она сказала и опять отвернулась: сосредоточилась на выполнении несложной операции, которая с годами накапливала в работницах чувство отупения и скуки. Специфика простой, но на самом деле тяжелой и малооплачиваемой работы – целыми днями ворошить кипы почты, расписывать письма и газеты по участкам, а потом доставлять их, была главной причиной большой текучести кадров в почтовом отделении. Работать сюда приходили, в основном, молодые девушки, которые не сумели в первый год после окончания школы устроиться получше, да и те задерживались не более, чем на три сезона, пока снова не настанет время повторить попытку поступления в техникум или вуз. Они уходили, на их место заступали следующие … и так без конца.

Слишком частая смена лиц за длинным столом, вереницей мелькавших мимо, мешала сближению и возникновению по-настоящему тесной дружбы в коллективе. И Катя Ольшевская, девушка, из рук которой только что выскользнул и упал на выцветший линолеум конверт, охотно могла бы это подтвердить. Сама Катя считалась в отделения «ветераном» потому, что умудрилась без особых потерь для себя проработать здесь аж три с половиной года.

Ее соседка, - востролицая, настороженная, с русыми, модно постриженными волосами -, подняла голову; на лице у нее блестели бисеринки пота.

-Что, опять витаешь в облаках?! – усмехнулась она.

Люди менялись, но у всех их, без исключения, Катя пользовалась репутацией чудачки из-за своей застенчивости и вечно отрешенного, мечтательного вида. Была она худощавой, высокой, с неловкими движениями, заставлявшими вспомнить о подростковой угловатости. Длинная каштановая коса была уложена на затылке в жгут, открывая тонкое лицо с идеально правильными, иконописными чертами. Если что и портило немного это симпатичное лицо, так это его замкнутость. Но и тем восхитительней смотрелась озарявшая его иногда улыбка: когда она появлялась, словно яркое солнышко вдруг вспыхивало из-за туч на пасмурном небосклоне. В отделении Катю любили за ее незлобивость и за то, что, в случае необходимости, она была всегда готова прийти на помощь.

В то лето ей исполнился двадцать один год.

Работала она также, как и все: тонкие, удлиненные пальцы с коротко остриженными ногтями быстро перебирали конверты и раскладывали их по стопкам в отдельные ячейки большого стеллажа, предварительно сделав отметки в толстой общей тетради А ее сознание привычно предвидело и просчитывало следующие действия: вот сейчас она сложит несколько отобранных писем в свою рабочую сумку, свалит туда же газеты и понесет все это по разным адресам . Потом она будет ходить с сумкой по июльской жаре, под конец устанет, как собака, но вместе с ломотой в спине и болью в натертых ремнем хрупких ключицах ощутит и маленькую толику радости - удовлетворение от полностью выполненной дневной нормы. Как обычно…

Но не раз и не два во время этих походов с плотно набитой сумкой на Катю накатывал приступ отчаяния, когда казалось, что сейчас она поставит на землю свой тяжелый груз, сядет прямо на него и больше не ни за что на свете не сдвинется с места. Однако, в такие минуты сразу приходили на ум и мысли об ответственности, о семье, и она, стискивая зубы, заставляла себя идти дальше. Вспоминая при этом поэму Некрасова о бурлаках. Именно от страха перед слабостью она старалась разносить газеты как можно скорее: с каждым новым заполненным почтовым ящиком, ноша становились легче, а вместе с тем - и ее труд.

Но при всех очевидных минусах Катиной работы у нее имелись и кое-какие плюсы. Катя знала, что после того, как она опорожнит всю сумку, ее ожидает солидное по времени «окно» в работе, которое продлится до следующего, вечернего, рейда с почтой. Тогда можно будет и на полчасика в кафетерий заглянуть или попить кофе прямо на месте, поболтать, если получится, с коллегами, а нет - тогда она посидит в своем углу и помечтает , листая те же газеты или журналы.

Сегодня Кате повезло: писем в ее сумке оказалось немного, да и те не заказные. На улице стояла очень жаркая погода – настоящее «львиное солнце», и, возвращаясь в отделение, она раздумывала, не последовать ли совету коллег и взять на конец июля полагавшиеся ей отгулы. «С этим лучше не тянуть», - наставительно советовала Рая, та самая востролицая девушка, заметившая утром, чтоКатя опять витает в облаках, - «А то начальница не любит, когда людей нет на работе. Она сделает вид, что забыла про твои отгулы, вот и получится, что ты работала сверхурочно на папу Карло! Я уже на этом разок обожглась. У меня самой как-то накопилось аж девять свободных дней, а она, мол, ничего не знаю, по моим подсчетам, только четыре. Хотя, когда надо было поработать вместо Любки, подъезжала ко мне на ласковой козе: выручи, мол, Раечка, сочтемся. Как же, сочлись!»

Катя лучше Раисы знала о непорядочности своей начальницы, но помалкивала. Именно по сей причине она и опасалась обращаться к последней с просьбой об отгулах: не хотелось лишний раз столкнуться с обманом и почувствовать себя при этом круглой дурой.

Заместительницу начальника почтового отделения, которую так боялись девушки, звали Татьяна Васильевна Воронцова. Она была молодой женщиной 29-ти лет и занимала руководящий пост вот уже четыре года. Все ее подчиненные, такие разные по характерам и мыслям, были единодушны между собой в одном вопросе: доверять Воронцовой – это же самое, что бездумно совать палец в рот ядовитой змее и надеяться при этом, что она его не укусит. К тому же, Татьяна Васильевна казалась женщиной слишком неприступной для сколько-нибудь нормального человеческого общения – очень самовлюбленной, бесчувственной и высокомерной.