Мертвая деревня

Пролог

Мне всегда казалось, что старость никогда не наступит. Что мои длинные русые волосы не начнут седеть и висеть патлами, оставаясь на одежде и руках вылезшими клоками. Что мои глаза никогда не потеряют своего яркого цвета, а лицо не тронут морщины. Теперь же мне тошно смотреть на себя. Старческие пальцы, скрюченные артритом, еле удерживают в руке маленькое зеркальце со сколом в правом углу. Плохая примета – смотреть в разбитое зеркало, но… Самое страшное что только могло случиться – уже произошло. И я теперь навеки заточена в этом больном и немощном теле без права на перерождение.

— Милая моя, маленькая моя Лиззи, — он вошел почти неслышно и теперь стоит за моей спиной, перебирая пальцами тонкие прядки волос, — ты опять плохо себя ведешь?

И тут он снова, как и многие годы до этого, слегка сдавливает шею, зная, какую боль это причиняет мне. Я молчу, опустив взгляд в пол. И только глаза начинают слезиться — то ли от боли, то ли от бессильной ярости, то ли просто от старости.

— Не делай вид, что ты меня не слышишь. Тело твое не настолько труха, уж мне ли не знать.

Я чувствую, как его злой шепот дыханием касается моего уха. От отвращения и страха мурашки бегут по коже, поднимая волоски на затылке. Мне хочется сжаться в маленький комочек и закатиться за старую русскую печку, что стоит в углу и с жалостью пялится на нас своим черным чревом. Ей-то не страшно.

— Чтобы через час обед стоял на столе, маленькая Лиззи. Докажи, что ты не зря живешь, иначе… — он ухмыляется и проводит большим пальцем поперек горла. Я судорожно сглатываю и киваю, чувствуя, как от резкого движения начинает кружиться голова.

Гулко хлопает деревянная рассохшаяся дверь. Она, как и все в этой деревне, находится на грани жизни и смерти. И все никак не может помереть. Как и мы.

Старый деревянный дом, теперь больше похожий на сарай, остается единственным, что напоминает мне о прошлой жизни. Той жизни, в которой не было места нескончаемой старости, больным суставам и ледяным пальцам на моей шее. Жизни, которая была до него.

Я как сейчас помню тот летний прохладный вечер, когда Да́рен появился в деревне. Легкий ветерок колыхал занавески на открытом окне. Смеркалось. Отец возвращался с охоты, а я не успевала приготовить ужин. Каша подгорела в чугунке, тесто на хлеб не подошло, а остатки зайчатины я доела еще в обед. И потому ждала трепки. Наверно. Иначе почему я помню каждую мелочь?

— Вета, отчего отца не встречаешь? — раздался у ворот гулкий отцовский бас. Я быстро натянула передник и потянулась за ухватом, старательно делая вид, что занята работой, а не провела весь день на озере за околицей. За околицу ходить запрещалось, но кто будет слушать отца? Тем более летом, когда озеро так и манит чистой водой.

— Вета! — снова окрик.

Рука неловко дернулась и разжалась. Ухват выпал из ладони вместе с чугунком. Теперь даже горелой каши нет… И тогда я повернулась на голос отца, отчаянно желая спрятаться на полатях под периной.

Отец был не один. Мне пришлось запрокинуть голову, чтобы увидеть лицо незнакомца: бледная кожа, голубые водянистые глаза и россыпь веснушек. Сразу видно человека, который не привык к работе. Вряд ли он хоть раз бывал в поле. Очередной проезжий?

— Вета, накрой на стол, у нас гости, — произнес отец, словно не обращая внимания на размазанную по полу горелую кашу.

Что мне оставалось делать? Я низко поклонилась незнакомцу, что еще не произнес ни слова, и, подхватив подол юбки, чтобы не запачкать, отправилась в подпол за тряпкой и медовухой. Раз кормить нечем, так хоть напою, может, отец и сжалится.

Отца я любила, но побаивалась. Ему было далеко до сказочного батюшки, готового привезти из дальних стран аленький цветочек или перо сокола. Он скорее бы надавал поручений и отхлестал хворостиной, не успей я их выполнить до его возвращения. Но и на похвалу отец не скупился, да и жизнь моя была слаще, чем у многих. В поле я не трудилась, тяжелой работы не знала. Даже воду колодезную до дому за меня на плечах таскал соседский парнишка, а уж приготовить кашу да дом убрать — не трудна забота.

Прижав к груди кувшин с медовухой и рассовав по карманам яблоки, я поднялась наверх. Отец сидел на лавке, молча прислонившись к стене. Незнакомец облокотился на стол, подперев голову руками. Его водянистые глаза смотрели на меня невидящим взглядом. Ветер все еще колыхал занавески, сквозняком холодил ноги, и в груди шевельнулось чувство, похожее на страх. Но чего мне было бояться в собственном доме? И я, уронив под босые ноги пару яблок, стремительно шагнула вперед, даже не подозревая, к чему приведет этот шаг.

И вот теперь я снова, но уже старыми и беспомощными пальцами достаю яблоки из корзины, двумя руками покрепче хватаю ухват, чтобы не расплескать кашу — сегодня мне эта оплошность не простится. Отца больше нет, а этот изверг никогда не гнушался и более страшными наказаниями, чем удары мокрым хворостом по пояснице. Я тщательно украшаю стол старыми выцветшими салфетками, разливаю по стаканам брагу и молюсь, чтобы каша ему понравилась. Молюсь, но знаю, что богам давно уже наплевать на наши мольбы. Они их просто не слышат.

Глава 1

Тогда

Я опустила босые ноги в прохладную воду. Пятки, исцарапанные галькой, защипало. Но не успела я привыкнуть к ощущениям, как оказалась по пояс в озере.

— Ждана!

— Вода студена — тело ядрено! — с хохотом прокричала Ждана, уворачиваясь от холодных брызг. Сама-то она до сих пор стояла на берегу, греясь о теплую землю.

— Чтоб тебя банник до смерти защекотал, — пробурчала я, обхватывая себя руками за плечи. Льняная рубаха насквозь промокла и липла к телу, отчего по рукам и спине начал пробегать озноб.

— Ну прости, ты совсем меня не слушала, словно я пустое место! Надо же было как-то тебя расшевелить? — обиженно пробухтела она. И правда, разве я имела права не обращать внимания на Ждану?

Я задержала дыхание и, больше не слушая ее болтовню, опустилась под воду. Прохлада сковала землю совсем недавно, и озеро еще не успело окончательно остыть. Здесь, под водой, было гораздо теплее, да и ветер не трепал мокрые волосы, не холодил кожу под полупрозрачной тканью. Я открыла глаза, почувствовав, как стайка рыбешек проскользнула мимо, зацепив плавниками щиколотки. Воздух в легких заканчивался, но выплывать и снова видеть Ждану не хотелось. И я продолжала наблюдать за тем, как птицы, пролетающие над озером, отбрасывают тень на песок. За тем, как серебристые мальки жадно открывают рот. За тем, как лениво колышутся зеленые водоросли. Иногда мне тоже хотелось забыться и стать водорослью: дремать вечно в окружении ласкающих волн и мелких рыбешек. Не чувствовать. Так, чтобы в груди больше не свербило от несправедливости и отчаяния. Вот я и наблюдала за подводным миром до тех пор, пока не начала задыхаться.

Стоило только поднять голову из-под воды, как взгляд наткнулся на Ждану. Та сидела, опустив ноги в озеро, как совсем недавно сидела я. Но никто не толкал ее в спину в холодные озерные объятия. Ни человек, ни русалки, ни водяной не посмели бы и пальцем коснуться ее — дочери старейшины.

Ждану любили в деревне все. А кто не любил, тот тщательно скрывал это. Поговаривали, что бабка ее — ведьма лесная — научила Ждану всему, что знала. А знала бабка многое: и как врачевать, и как милого к дому привязать, и как воду на смерть заговорить. Девки в деревне плакались друг дружке в подол, когда очередной парнишка шею вслед Ждане сворачивал, да помалкивали. Боялись. А парни обивали порог ее дома. Да и как было не обивать, ведь Ждана красавица. Завидовали девки, а завидовать было чему: рыжая коса до поясницы, глаза зеленые, а взгляд – хитрый, как у лисицы. И стан стройный под льняным сарафаном угадывается. Как было устоять парням? Вот ни один и не устоял. И Богдан не устоял. Потому и не желала я сейчас видеть близкую подруженьку, потому и зависть в душе ворочалась, мешая спать, есть и дышать.

— Вылезай, а то простудишься.

— Сама же спихнула, — я покрепче сжала зубы и выползла на берег. Мороз пошел по спине, покрывая тело гусиной кожей. Захотелось свернуться калачиком на полатях и больше никогда не открывать глаз. Но до избы надо было еще дойти.

Ждана кинулась ко мне с платком. Ее босые ступни оставляли следы на примятой земле – маленькие и аккуратные. Не эти ли ножки мечтал целовать Богдан, жарко шепча мне на ухо слова любви?

— Вета, да что с тобой?! — удивленно произнесла Ждана, когда я отшатнулась от протянутого платка, продолжая сжимать до скрипа зубы. Да, еще вчера утром я бы весело захохотала, опрокинула ее рядом с собой в озеро, а потом выпутывала из ее мокрых волос водоросли. Вот только все изменил вчерашний вечер.

Я сидела у открытого окна, жадно вдыхая запах летнего дождя и влажной земли. Все внутри сжалось в комочек, который ворочался в груди, поднимался к горлу и не исчезал. Богдан на прошлой седмице сказал, что придет сегодня поговорить. И я ждала.

Отец с самого утра ушел на охоту, подальше в лес. И я знала, что вернется он не раньше завтрашнего вечера. А потому и не боялась, что он прервет наш важный разговор. Я надела самую нарядную свою рубаху, подпоясалась синим ремешком и вплела в косу васильки — хотелось запомнить эту встречу навсегда. И видят боги, мне никогда ее не забыть.

Уже месяц вышел из-за туч, а Богдана все не было. Я продолжала сидеть у окна, хотя сердце бухало в груди и рвалось вперед по разбитой дороге к старой мельнице. Там и жил Богдан. Отцу не очень нравилась наша дружба, но меня он любил сильнее, чем сплетни языкастых соседок, а потому и хворостину доставал все реже: понимал, что лучше Богдан, чем какой-нибудь заезжий, что увезет меня за тридевять земель. Я же отцу перечить не смела, но, когда дело касалось Богдана — стояла на своем до последнего. Я любила его.

Месяц снова скрылся за тучами. Погас свет в последнем соседском окне, и только тусклый свет звезд да лучина на моем окне освещали протоптанную дорожку к любимому. Комок в горле разросся сильнее. Изнутри поднималось гадкое, поганенькое чувство. Одна часть меня рвалась к любимому, переживая за него. Мало ли, с жаром свалился или на волка наткнулся. Волки у нас не редкость, часто захаживают в Сэ́тморт. Другая же часть меня вопила от нехорошего предчувствия, от пульсирующей тревоги. От мысли о том, что не свататься Богдан хотел. И я, раздираемая пополам, продолжала сидеть у окошка, кусая изнутри щеки. Совсем скоро во рту появился металлический привкус… И только тогда я сдвинулась с места.

По этой дороге до мельницы я могла бы пройти с закрытыми глазами, так часто бегала к Богдану и днем, и по ночам, когда отец отправлялся в лес. Стыдливость моя всякий раз исчезала, стоило только представить, как Богдан прикасается к макушке моей в неловком поцелуе… и меня не пугали ни сплетни, ни смешки подружек, ни подначки парней. Да и знала про мои ночные побеги только Ждана. Не ведала она лишь про сегодняшний вечер — я боялась спугнуть то нечаянное счастье, а потому молчала.

Свет в мельнице не горел. Я медленно обошла ее по кругу, стараясь не растревожить шорохом спящих в траве кузнечиков. «Дурная голова! Надо было оставаться в доме. Пришел, наверно, Богдан к тебе, а тебя и нет. Эх ты, счастье свое проворонила», — пронеслось в голове перед тем, как я заметила мелькнувшую за стеной пристройки тень.

Глава 2

Сейчас

Холодный ветер выстужал избу, бросая под ноги пыль и полусгнившие листья. Стоял конец октября, а значит, близилась Велесова ночь. Старые рассохшиеся ставни без устали стучали по стенам дома. Казалось, еще немного, и их сорвет с петель. Но мне было все равно. Тело, уставшее жить, не пугали ни жара, ни холод. И только ледяные пальцы того, кто никак не давал помереть, оставляли отпечатки на коже и заставляли волоски на руках вставать дыбом.

Велесова ночь — страшное время. Не для нас, для Сэтморта самое страшное уже давным-давно произошло — для людей. Природа снова заснет до самой весенней оттепели, а граница между Явью и Навью на несколько часов приоткроется. И не свезет той, что окажется рядом с деревней. Мертвой деревней.

Я собрала седые пряди под платок, вытерла слезящиеся от старости глаза и шагнула за порог. Злата, Мила и Олеся уже рвали ветви рябины, подготавливаясь к завтрашнему дню. Я закатала рукава полуистлевшего от времени полушубка и принялась помогать им.

— Как думаешь, в этот раз все снова повторится? — каркающим голосом устало поинтересовалась Мила, оборачиваясь ко мне. Она была одной из младших. Той, кто попал в Сэтморт уже после того, как деревня превратилась в скопище больных и убогих.

— Ты же знаешь, как все будет. Разве есть смысл верить в лучшее? – я покачала головой и схватилась морщинистыми пальцами за тонкую ветку. Дерево не желало умирать. В отличие от нас, оно хотело жить. Поэтому пальцы только соскользнули в бессилии с сухой коры, а ветка, отпружинив, ударила по лицу, оставляя под глазом длинною алую царапину.

— Лиза! — Злата со злостью стукнула меня по руке. Она была единственной, кто еще не разучился злиться. — Возвращайся в дом и пеки пироги. С рябиной и ветками для костра мы и сами справимся.

Я поежилась, опустив глаза, чтобы не видеть ни раздраженную Злату, ни уставшую Милу, ни безучастную Олесю. Что я могла ей ответить? Что мое тело столько веков старательно держит меня на ногах, но руки уже отказываются повиноваться? Что я не замечу, даже если тысячи веток прилетят мне в лицо, раздирая его до крови? Что единственное светлое мое воспоминание из прошлой жизни — это ледяная гладь лесного озера, которое давным-давно пересохло и превратилось в болото?

— Лучше тебя никто во всей деревне не справится, — смягчившись, почти ласково проговорила Злата, стерев с моей щеки сукровицу. Я криво улыбнулась.

Дом встретил меня все с той же неприязнью. Но я, привычная к этому, только пожала плечами и молча затопила печь. В Сэтморте вообще редко раздавались звуки: птицы давно вымерли по всей округе, детей не было, а старухи больше не видели смысла ни в словах, ни в мольбах, и только ветер скрипел гнилыми ставнями и сухими ветвями деревьев.

Морщинистые пальцы заводили тесто на пироги и пряники, пока я мыслями снова погружалась в далекое прошлое. Руки помнили каждое движение — когда-то я каждое утро пекла хлеб, чтобы накормить отца и задобрить домового. Когда-то мне это приносило радость. Сейчас же и хлеб казался пресным.

Пока тесто подходило, я нарезала яблоки и достала из подпола корзину с брусникой. Раньше домовой любил бруснику. Сейчас даже мелкие духи покинули деревню, и я не понимала, зачем мы продолжаем делать вид, что ничего не произошло. Зачем каждую обрядовую ночь празднуем, проводя ритуалы и задабривая богов? Зачем накануне Велесовой ночи рвем рябину, разжигаем костры и ставим домовому, которого больше нет, угощение? Зачем переводим продукты, если наутро пироги и пряники придется выставить на корм птицам, коих давно уже не видели в окрестностях деревни? Зачем закрываем крепко-накрепко двери, боясь впустить Навь в дом, если мы сами — нечисть? Если сами нарушаем законы природы и заветы богов. Кого нам бояться, если бояться нужно нас?

— Лиза, он зовет тебя.

Я вздрогнула, услышав тихий голос Олеси. Олеся, лесная девочка, совсем еще молоденькая. Ей и тридцати не стукнуло, когда дорога привела ее в Сэтморт. Она быстро смирилась. И полгода не прошло, как стала очередной невестой: послушной, безропотной, запуганной.

— Я пироги печь собралась, — показываю я ей перепачканные в муке и тесте руки. В деревне у каждой из нас свои обязанности: Мила следит за порядком, Олеся с другими занимаются огородом, Злата охотится в лесах близ деревни… А я исправно топлю печь, таскаю колодезную воду и готовлю на всю нашу огромную семью, где ни один из нас так и не стал друг другу родным.

— Ты же знаешь его, — она утыкается взглядом в пол и нервно сутулится, — лучше подойти…

— Иначе будет худо и тебе, и мне, — заканчиваю я фразу, которую она страшится произнести вслух.

Дорога до мельницы, где теперь живет Дарен, покрыта засохшей грязью, что крошится под каждым моим шагом. Я не тороплюсь — проверяю себя на прочность. За столько веков сила духа во мне закалилась. И пусть всякий раз, как его пальцы оказываются на моей шее, страх заполняет каждую мою клеточку, я упрямо не опускаю головы. Я устала, но готова жить столько, сколько потребуется, лишь бы увидеть его смерть.

Дарен стоит у входа в пристройку и нагло ухмыляется. Его светлые волосы отросли до плеч и давно просят стрижки, но мало кто по доброй воле согласится приблизиться к нему без необходимости. А он стрижки и не требует. Сверлит меня взглядом, от которого внутренности выворачивает наизнанку, и чего-то ждет. Моих ласковых слов? Поклона до земли? Вопросов?

— Долго же ты добиралась от дома до мельницы. Или не спешила? — он лениво растягивает слова, словно мурлычет. По позвонкам пробегает противная мелкая дрожь.

— Руки от теста отмывала. Я пироги печь начала к завтрашней ночи, — отвечаю, стараясь не согнуться перед ним в три погибели.

— Подойди ко мне.

Дарен протягивает ко мне ладони. На каждой — по шраму, еще с тех пор, как я старалась вырваться из этого замкнутого круга, в котором мы оказались его стараниями. Может, именно из-за них он со мною строже, чем с остальными. И поэтому ласковее.

Глава 3

Тогда

В тот вечер отец домой так и не пришел, а потому некому было журить меня за неприличный вид, выстуженный дом и пустой стол. Вид у меня и правда был неподобающий: колени покрылись тонкой сеточкой царапин, руки краснели ожогами от крапивы, а от волос пахло озерной тиной и мокрой шерстью. Волчьей шерстью. Это был первый раз, когда я шагнула навстречу опасности, наплевав на свою беспомощность.

Волчья пасть широко раскрылась в хищном оскале. Раньше я бы, наверно, бросилась назад в озеро в надежде, что волк не последует за мной. Заорала в голос так, что окна бы в деревне затрещали от моего отчаянного вопля. Замерла, пытаясь даже не дышать, притворяясь мертвой. Но я не сделала ничего из этого. Мои ступни ступали по мелкой гальке, оставляющей ранки на подошве, несли меня все ближе к зверю.

Волки в Сэтморте не были редкостью. Ходила даже легенда, что охраняют они деревню от зла, что однажды придет с севера. Но никто больше не верил в эти стариковские россказни. Однако людей волки не трогали, если их не разозлить. Может, поэтому и мое тело так отважно бросилось вперед, отключив чувство самосохранения? Я слышала волчье тяжелое дыхание, ощущала запах мокрой шерсти, но не боялась.

Он смотрел на меня, даже не пытаясь зарычать или напасть. Пасть его иногда приоткрывалась, словно в широком зевке. Голубые глаза следили за каждым движением. Когда мне до него оставалось не больше десятка шагов, волк резко сорвался с места и скрылся в чаще. И вот тогда тело пробила нервная дрожь. Я осознала, что со мной стало бы, будь зверь менее ленив или насыщен. Если бы хоть на один миг он почувствовал, что голоден — не спасли бы уже ни крики, ни попытка вернуться в озеро. А может, и жаль, что желудок его был полон? Жаль, что он меня не убил.

Я прикрыла ставни, погружая дом в полудрему. Завернулась в одеяло и легла на лавку поближе к печи. Огонь тихо потрескивал, наполняя теплом измученное тело. Слишком долгой была прошлая ночь. Слишком долгим был сегодняшний день. Я успела тысячу раз умереть и воскреснуть. Вот только от веры в дружбу и людей не осталось больше ничего.

Раздался тихий стук в дверь. Три удара, пауза, удар. Такие знакомые звуки, от которых я раньше сразу подскакивала с места, чтобы вылететь за дверь с распахнутыми объятиями. Но в этот раз я только подтянула сползающее одеяло и перевернулась на другой бок.

— Вета, открывай, я знаю, что ты дома!

Очередной стук в дверь не заставил себя ждать. Дверь всхлипнула под напором, но не поддалась. Я села на лавке, обхватив руками колени. В груди запекло от невыплаканных слез.

— Уходи, Ждана. Видеть тебя не могу.

Я произнесла эти слова еле слышно, но за дверью услышали. И через секунду прозвучал ответ:

— Я не уйду, пока ты не откроешь. Я не знаю, что с тобой происходит, но мне страшно за тебя. Я останусь тут, под окном. Замерзну, заболею и умру, но с места не сдвинусь.

«Умрешь ты, как же», — пронеслась в голове непрошенная мысль, и я испугалась того, сколько в ней было равнодушия и жестокости. Ждана, гордая Ждана стояла под моей дверью и просила впустить, а все внутри меня противилось даже мысли о том, что надо будет смотреть на нее, слушать ее и не мочь стереть из памяти рыжие волосы, намотанные на пальцы Богдана.

— Вета…

И тогда я заставила себя встать. Колени защипало, когда я попыталась выпрямиться, но я только сморщилась. Стоило открыть дверь, как Ждана ворвалась в избу, принося с собой вечернюю прохладу уходящего лета и запах свежего белого хлеба. Только дочь старейшины могла позволить себе каждый день есть белый хлеб. И это снова вызвало во мне волну раздражения.

— Ну и чего пришла?

Я скрестила руки на груди, уклоняясь от предательских объятий. Ждана прикрыла дверь, села напротив огня и уставилась на меня требовательным взглядом. Только богам ведомо, чего она хотела услышать. В моей душе больше не было для нее хороших слов, только жалящие до боли. Я хотела, чтобы ей было больно. Я хотела, чтобы она на себе почувствовала, каково это.

— Что с тобой? — она исподлобья посмотрела на меня. Из груди невольно вырвался смешок.

— Я видела вас, Ждана.

— И ты обиделась, что я ничего не рассказала? Глупая, — с облегчением выдохнула она, и глаза ее заискрились радостью. Я стояла, ничего не понимая. Я обличила ее ложь, я бросила ей в лицо ее предательство, а она смеется?

— Ты издеваешься надо мной?

Дыхание сперло, в носу защипало от подступающих слез, а уголок губ нервно пополз вверх.

— Вета, я бы рассказала тебе! Но потом, когда отец согласится принять от него сватов! — лихорадочно бормотала она, бросившись с лавки ко мне. — Ты же моя лучшая подруга, я бы не умолчала. Просто боялась счастье свое спугнуть. Тебе ли отца моего не знать!

Она продолжала говорить и говорить, а мне хотелось только заткнуть уши, чтобы не слышать ее речей.

Богдан. Богдан собирается свататься к ней. Это все, что я услышала.

— Вон. Из. Моего. Дома.

Слова сорвались с губ тяжело, будто дохлые тушки птиц с веток. Мои мысли сейчас могли нести только смерть. А я не желала уподобляться Ждане. Я не хотела нести ответственность за ее гибель.

— Вета… — она ахнула, но, наткнувшись на мое каменное лицо, шумно сглотнула и попятилась к порогу. — Да что с тобой?!

— Просто уйди, пока я не убила тебя, прошу, — я из последних сил сцепила ладони, впиваясь ногтями в кожу. Еле сдерживалась, чтобы не зарычать. Я не волк, у меня не хватит сил сдержать гнев, останься она хоть на секунду дольше в моем доме. И зачем я только впустила ее?

— Вета, что ты такое…

Договорить она не успела. Сознание затмила белая пелена, на фоне которой снова и снова появлялась одна и та же картинка: мельница, рыжие волосы и руки под подолом рубахи. Пальцы напряглись и побелели. Сердце ухнуло вниз. Из глаз брызнули слезы, и я, схватив с печки кочергу, бросила ее в Ждану.

Глава 4

Сейчас

Я проснулась затемно. Горло саднило после вчерашней прогулки по лесу. Старость не щадит никого, вот и меня не пощадила. Стоило только немного промочить ноги, и одолел кашель.

В дверь постучали. Все внутри меня сжалось. Я знала, кто пришел.

— Вета, открой.

Ослабевшие пальцы выронили кочергу, и та с гулким стуком упала на пол, откатилась к самой двери.

— Вета, поговорить надо.

Я распахнула дверь, старательно пряча взгляд, но он то и дело поднимался вверх, на лицо нежданной гостьи. Ее седые волосы были собраны в неаккуратный пучок, шаль почти сползла с болезненно тощих плеч, а по коже расползлись пигментные пятна. Никто бы сейчас не узнал в ней самую красивую девушку деревни.

— Ждана, но что ты…

Я не успела договорить, как она стремительно влетела внутрь, чуть ли не снося меня с пути. Сквозняк захлопнул дверь, бросив мне напоследок в лицо октябрьской пыли. А Ждана, кинув шаль на скамью, вдруг притянула меня к себе и крепко обняла.

Я словно окаменела. Тело отказывалось повиноваться, и даже руки мои в ответ так и не обхватили бывшую подругу. Несколько десятков лет мы даже не поднимали друг на друга взгляда. Я — от вины, что терзала меня каждое мгновение, каленым железом прожигая насквозь, а Ждана… Раньше я думала, что от ненависти. Но разве ненавистных обнимают так крепко, так жадно, насколько только позволяют старческие руки?

— Я думала, что никогда тебя не прощу, — ее сдавленный шепот разрывал барабанные перепонки, — но когда я поняла, что он с тобой сделал… Что он с тобой делает все это время…

— Погоди.

Я отстранилась, прищурив внимательно глаза. И дураку было понятно, о ком речь. Но разве раньше происходящее не было очевидным? И если нет, то что теперь раскрыло ей глаза? Или кто?

— Кто тебе рассказал?

— Вета, разве это важно? — она виновато улыбнулась и, охнув, присела на лавку. Старость не пощадила и ее.

— Просто я… я не понимаю.

Мысли спутались. Я примостилась рядом с ней, опустив глаза в пол. На душе должно было стать легче, но стало только тяжелее, будто камень, что висел на груди мертвым грузом, потяжелел в несколько раз. Я не заслуживала прощения, и я это знала. А от того рот наливался горечью, а пальцы начали мелко подрагивать.

— Дурочка ты, Вета. — Ждана ласково потрепала меня по щеке, скользнув взглядом по свежим синякам и порезам. — А ведь мы могли бы быть так счастливы… Однако время все стирает, все лечит. А мы остаемся. Наливай чаю, день и ночь будут долгими… Но я не оставлю тебя. Не сегодня.

И сердце, которое я давно считала мертвым, стало оттаивать.

***

Ветер разъяренно стучал плохо закрытыми ставнями, бросал листья и пыль в щели, шуршал по крыше дождь. Крупные капли дробили черепицу и просачивались сквозь прохудившуюся крышу, но страшно не было. Я сегодня была не одна.

Ждана, как и в далеком детстве, одним своим присутствием раскрасила мир. И пусть ее рыжая копна давно превратилась в седую паклю, смех ее оставался все таким же заразительным.

— Пойду, пироги по деревне разнесу, — уже обуваясь, сказала я у порога.

— А сами они зайти не могут? Немощные, что ли?

— Знаешь же, что «главное в доме — покой и порядок». И нарушать порядок нельзя. Я быстро.

И я выскользнула за дверь. Холодные капли сразу же полетели за шиворот, заставляя еще больше ссутулиться, а мне вдруг подумалось, что вряд ли я завтра встану с кровати. Мои старые кости не переживут еще одного природного бедствия, пусть и в эту ночь выглядеть я буду как в лучшие свои времена.

Старые покошенные домишки, стоящие вдоль дороги, не подавали признаков жизни. Я в очередной раз вспомнила, как выглядела деревня до того, как в ней появился Дарен. Сейчас же смертью веяло даже от придорожных кустов рябины, чьи ветви алели на пороге каждой избы, мимо которой я проходила, оставляя рядом пирог и горсть пряников. Я знала, что стоит мне отойти подальше, как рассохшиеся двери откроются, из них покажется сморщенная рука, которая заберет сладости, чтобы выставить их вместе с брагой для домового, которого на всю деревню не найдется ни одного. Пока же я рядом — дом так и будет стоять вымершим: никто накануне Велесовой ночи не решится выйти во двор и заговорить с посторонним, будь он даже твоим соседом. Нечисть умеет прикидываться кем угодно, как и мы — уже столько лет прикидываемся людьми.

Я разнесла пироги по деревне, задержавшись на площади. Солнечные часы давно развалились, колодец высох и зарос мхом и плющом, и ничего не напоминало о Сэтморте, который я любила. Разве что сложенные посреди площади ветви для костра. Вот только гореть ли костру в такую дождливую погоду?

Кости снова заныли, и я на подгибающихся ногах направилась к дому. У одного порога только я не оставила пирогов. Нечисть нечисти не боится, пусть и нос высовывать стесняется. И я была искренне благодарна тому, что хотя бы один день и одну ночь я смогу почувствовать себя спокойно.

***

Мы взахлеб болтали со Жданой. И не было неловкости, горечь тоже отступила, словно еще совсем недавно не скручивала пальцы и не наполняла рот безысходностью.

— Если бы я только тогда знала… — сорвалось с моих губ отчаянное, пробирающее до дрожи, ровно как и сквозняк, проникающий в избу сквозь дыры в рассохшихся рамах.

— Я не могла тебе рассказать. Даже тебе.

Ждана поправила сползшую с плеч изъеденную молью шаль. А после неловко улыбнулась, словно это она была виновата во всем, не я.

— Я ждала, когда отец даст добро… А если нет… То и говорить не о чем было бы. Я так боялась счастье свое спугнуть… — она запнулась на полуслове.

— А я не дала тебе и шанса на счастье.

Руки мои с силой сжали край стола. Влажное дерево приятно холодило пальцы, остужая жар от горячих щек, что краснотой спускался все ниже и ниже. Волной захлестнуло отвращение к самой себе, и вечер стремительно перестал казаться мне добрым. Я что, правда сижу и как ни в чем не бывало болтаю с той, кому сломала жизнь? Тошнота подобралась к горлу и сжала его в тиски. На лбу выступила испарина, а я снова почувствовала себя будто под водой озера, что и озером-то уже не было.