Мёртвые подписи

Мёртвые подписи

Мёртвые подписи

«Мёртвые подписи» — нуарный детектив с чёрным юмором о том, как в Омске можно “умереть” не выходя из очереди за кофе: достаточно одной подписи, одной печати и одного убедительного портрета.​

Художник Сергей Терещ, который рисует лица для ритуального салона, получает странный заказ: сделать портрет человека так, чтобы в него поверили. Почти сразу становится ясно: портрет нужен не для памяти, а для схемы — где нотариус, ритуалка и театр работают как части одного механизма, превращающего живых в “мертвых” на бумаге.​

Вместе с психологом Юлькой, актрисой‑помрежем Наташей, жёсткой следовательницей Лидой, военным Пекой и “камерщиком” Дэном Терещ пытается удержаться на грани: не стать соучастником и не стать следующим “несчастным случаем”. Их путь — от вежливых угроз до премьеры, где самая важная сделка проходит не на сцене, а в гримёрке.​

Это история о том, что иногда победа выглядит не как фейерверк, а как простая вещь: ты остался жив и не дал подписать себя заочно.​

Глава 1. Лицо без биографии

Омск просыпался как обычно: серый снег, серое небо и серые люди, которые упорно делают вид, что это “не серость”, а “сибирская сдержанность”. Терещ терпеть не мог эти формулировки. Он вообще не любил, когда жизнь пытаются загримировать красивыми словами — уж слишком много раз видел, чем заканчивается грим, если под ним пустота.​

В мастерской при ритуальной фирме было тепло и пахло кофе. Кофе был настолько дешёвым, что его можно было использовать как средство от ностальгии: выпил — и сразу вспомнил, почему раньше пил чай. Терещ поставил кружку на край стола, чтобы не задеть тростью. Трость стояла рядом — как дисциплинарная палка для организма: “иди ровно, не геройствуй”.​

Он начал ходить с ней пять лет назад. До этого были коляска, костыли, ходунки и злость — плотная, как бетон. А ещё раньше — полтора месяца комы, про которые он знал только по рассказам, потому что собственная память в тот период честно вышла покурить и вернулась не вся.​

Иногда ему снилось, что он лежит где-то под стеклом, и люди обсуждают его так, будто он предмет. В такие ночи он просыпался злой и бодрый. Злость вообще была его батарейкой: вспыхивал быстро, отходил тоже быстро и не держал зла — просто потому что держать его было физически тяжело, как держать штангу на вытянутых руках. В прошлом он бы удержал. В прошлом он был КМС по тяжёлой атлетике, пару лет боксировал, а потом решил, что лучший спорт — это “кто быстрее доедет до финиша и не улетит в столб”.​

Финиш, как выяснилось, умел подкрадываться без предупреждения.

Сейчас Терещ рисовал портреты для табличек и рамок. В народе это называли “портрет на памятник”, а он называл — “последняя корректировка”. У покойников никто не спрашивает, хотят ли они выглядеть “как при жизни”. Родня хочет. Родня всегда хочет не правду, а утешение.​

Дверь в мастерскую приоткрылась, и внутрь просочилась торжественность на двух ногах — Глеб Аркадьевич, директор. Служебная кличка — Панихида. Не потому, что он был плохой человек, а потому что даже когда просил степлер, звучал так, будто объявляет минуту молчания.​

— Серёжа, — произнёс Панихида так, словно извинялся перед Вселенной. — Есть заказ. Срочный.

— У нас тут всё срочное, — буркнул Терещ. — Даже чай остывает по приказу.

Панихида сделал вид, что не понял шутки. Он умел: у него была врождённая иммунная система против юмора сотрудников.

— Клиент… нервничает, — сказал он и положил на стол папку. — Просит достойно. И просит не задавать лишних вопросов.

— Это у нас в прайсе? — Терещ приподнял бровь. — “Достойно, без вопросов, с доставкой на совесть”?

Панихида вздохнул.

— Серёжа…

— Ладно, — Терещ взял папку. — Давайте сюда вашу драматургию.

Внутри была фотография, данные, копии документов и листочек с номером мессенджера. На фото — мужчина лет сорока пяти. Лицо аккуратное, почти красивое, как будто его собирали в приложении “собери себе биографию”.​

Терещ сделал то, что делал всегда: не смотрел “на человека” — смотрел на несостыковки. У него это осталось ещё со времён резчика по камню. Камень не прощает торопливых линий. Лицо — тоже.​

— Свет, — тихо сказал он.

— Что? — Панихида наклонился.

— Свет на лице. Видите? — Терещ поднёс фото ближе к лампе. — Тут источник справа. А тень под носом уходит влево. Но вот здесь, на щеке, тень наоборот. Так не бывает.

— Бывает, если фотка плохая, — неуверенно сказал Панихида.

— Бывает, если фотка собрана, — отрезал Терещ. — И ухо.

— Ухо?

— Ухо как будто от другого мужика. Чуть-чуть. Но достаточно, чтобы мозг чесался.​

Панихида нервно сглотнул. Он не любил, когда “чешется” что-то, кроме бухгалтерии.

— Серёжа, я вас прошу… Не надо.

— Чего не надо? Думать?

— Подозревать. Это похоронные услуги, а не следственный комитет.

— Ага, — Терещ хмыкнул. — У нас просто тоже люди исчезают. Только обычно окончательно.

Панихида замялся, как будто хотел сказать что-то важное и одновременно хотел, чтобы оно не существовало.

— Клиент сказал, что заберёт к закрытию, — тихо добавил он. — И… просил, чтобы работу делали только вы.

— Ну конечно, — Терещ закатил глаза. — Ему, значит, “без вопросов”, а мне — персональная ответственность. Люблю людей.

Панихида быстро кивнул и ушёл, будто боялся задержаться рядом с сомнениями и подхватить их, как простуду.

Терещ остался один. Он снова посмотрел на фото и почувствовал странную вещь: на этом лице не было биографии. Морщинки были, но “правильные”. Взгляд был, но “общий”. Как будто кто-то лепил не человека, а роль.​