Мертвый цветок

Глава 1

Воздух в карете был спёртым и густым, пах кожей, пылью и тоской. Изабель прижалась лбом к прохладному стеклу, наблюдая, как за окном мелькают знакомые до боли пейзажи её детства. Виндхейм. Край, где ручьи нашептывали сплетни, а в старых дубах дремали древние духи. Край, который она когда-то с такой готовностью променяла на блестящие обещания столичной жизни.

Карета, нанятая за последние жалкие гроши из её скудного содержания, подпрыгивала на колдобинах, и каждый толчок отдавался в висках тупой болью. Не от тряски — от унижения. От осознания того, с чем она возвращалась. Не в триумфе, не с богатым красавцем-мужем под руку, а в позорном бегстве, с одним-единственным сундуком, в котором уместились обломки её прежней жизни.

«Содержание».
Это слово жгло изнутри, как раскалённый уголь. Арнольд Кейн, её бывший супруг, человек, в которого она когда-то была безумно, слепо, глупо влюблена, выставил этот чек словно плату за оказанные услуги. Оплату за её наивность, за её доверие, за её «спящие», никому не нужные способности, которые так и не пробудились под его расчётливым взглядом. Он покупал её когда-то — и теперь выкупал себе свободу, аккуратно и цинично.

Карета резко затормозила, вырвав её из тягостных раздумий. Сердце ёкнуло, забилось чаще — не от радости, а от щемящей, острой тоски. Она была дома.

«Дом Ветров». Поместье семьи Олерон.

Изабель медленно вышла из экипажа, и её охватил порыв ледяного, знакомого по запаху ветра. Он гулял меж потемневших от времени и непогоды деревянных балконов, свистел в щелях ставней, срывал последние пожухлые листья с веток старых вязов, выстроившихся вдоль подъездной аллеи. Воздух пах влажной землёй, дымком и… забвением.

Поместье стояло перед ней не величественным особняком её детства, а печальным, немного сгорбленным существом. Краска на ставнях облупилась, обнажив серое, изъеденное влагой дерево. Сад, некогда бывший гордостью семьи, представлял собой жалкое зрелище: голые, скрюченные кусты, засохшие цветочные клумбы, будто выжженные изнутри, и буйство сорняков, бесстыдно захвативших бывшие аллеи. Лишь дикий плющ цепко оплетал стены, словно пытаясь удержать их от окончательного разрушения.

— Изабель? Дочка? Это ты?

Голос, тихий и дрожащий, донёсся с крыльца. На пороге, опираясь на палку, стояла её мать. Госпожа Олерон. Как же она постарела. Как осунулось её когда-то румяное, доброе лицо, сколько морщин легло вокруг глаз, смотрящих на дочь с бесконечной усталостью и такой надеждой, что у Изабель сжалось горло.

— Мама, — её собственный голос прозвучал хрипло, будто она не говорила целую вечность. Она сделала шаг вперёд, потом другой, и вот уже тонкие, но крепкие материнские руки, пахнувшие лавандой и лекарственной мазью, обняли её.

— Входи, входи, дитя моё. Замёрзла вся. Отец… отец ждёт тебя в библиотеке. Он слаб, сильно слаб, почти не встаёт. Читает все время одну и ту же книгу, видимо забывает, о чем читал то, эх… - почти по-старушечьи запричитала госпожа Олерон и, пошатываясь, торопливо завела свою дочь за двери в дом.

В прихожей пахло воском, старыми книгами и варёным картофелем. Тот самый, неизменный запах дома, который она помнила с пелёнок. Но теперь к нему примешивался едва уловимый запах сырости, старой мебели и пыли от тканей в комнате.

Она прошла в гостиную. Всё было почти так, как она помнила: массивный дубовый стол, потертый бархат кресел, портреты предков на стенах, которые всё детство внушали ей трепет своими строгими, словно осуждающими, взглядами. Но на всём лежал толстый слой пыли, а за окном, вместо некогда бушующего моря роз и лаванды, простиралась унылая, бурая пустошь покрытая, засохшими костями-палками кустарников, безжизненными и гнетущими, словно руки тысячи мертвецов. Изабель застыла у окна, с немым ужасом осматривая, что сотворило время со всем прекрасным и любимым, что она помнила.

«Я променяла это», — пронеслось в голове с новой, ослепляющей ясностью. Она променяла солёный ветер с моря, долетавший сюда, в предгорья, на отточенный, холодный блеск столичных улиц. Променяла тихий шепот старых вязов, рассказывавших ей сказки на ночь, на мерный и бессмысленный гул большого города.

И самое горькое было в том, что она не жалела о той любви, пусть финал её оказался трагичен. Любовь была настоящей, жгучей, ослепляющей — той, ради которой и стоит бросать вызов судьбе. А, Арнольд, её бывший супруг, не был злодеем из баллад, он был просто… другим. Человеком из иного мира, с иным ритмом сердца. Мир за окном их столичного особняка был таким же: безупречным, отполированным, но начисто лишённым той дикой, живой музыки, что звучала в её крови.

Она смотрела на заросший сад, и сердце сжималось не от обиды, а от щемящего, меланхоличного узнавания. Вот тут, под этим дубом, в углу сада, она впервые, наивно и по-детски, влюбилась — в местного мальчика-посыльного, подарившего ей большой лист папоротника. Вот на этой скамейке, под кустами малины, она мечтала о принце, оживленно вчитываясь в книгу, тайком вынесенную из библиотеки её отца, пока тот боролся со сном в один из жарких летних дней. Изабель почувствовала, как её рот растянулся в улыбке, но сама госпожа чувствовала лишь горечь. Она так рвалась отсюда, жаждала другого, большего. И он нашёл её — красивый, блистательный мужчина из огромного мира, который казался таким захватывающим.

Но большой мир оказался тесным. Он не вмещал в себя запаха мокрой земли после дождя, утреннего тумана, стелющегося по лугам, тихого гудения пчёл в цветущем клевере. Он не вмещал её.

Она жалела не о любви. Она жалела, что не поняла простой истины: можно всем сердцем любить человека и всё равно быть несчастливой, потому что место, где стоит твой дом - чужое. Можно обожать шумные балы и платья от столичных кутюрье, но тосковать по крику одинокой совы в ночном лесу. Словно всё это было для тех, других, невероятно цепких, упрямых и хватких людей, которые могли подобно камню, выстоять любую бурю. В этом мире, оказалось, что она хрупкий, несчастный цветок, что лишь радовал глаз, а после был безжалостно выкинут, а огромный мир этого не узнал и не заметил. Он просто продолжил жить, как и всегда.

Глава 2

Сон не принёс забвения. Он был беспокойным и прерывистым, сотканным из обрывков воспоминаний: холодные, отполированные до блеска полы столичного особняка, насмешливый взгляд служанки, ловившей её неуверенные движения за столом, и ледяные пальцы Арнольда, поправляющего прядь её волос с видом хозяина, поправляющего деталь интерьера. Изабель металась на огромной кровати своей девичьей спальни, и скрип старых пружин казался ей оглушительно громким в давящей тишине ночи.

Её разбудил не свет и не звук, а запах. Слабый, едва уловимый, но упорный — запах плесени, пробивающийся сквозь знакомый аромат лаванды, которым были пропитаны простыни. Он витал в воздухе, как призрак запустения, напоминая о том, что где она проснулась.

Она открыла глаза. Утренний свет, бледный и водянистый, пробивался сквозь щели в ставнях, выхватывая из полумрака знакомые очертания: трещину на потолке в форме драконьей лапы, потертые обои с блёклыми розами, старый трюмо, в котором когда-то любовалась собой юная девчонка с медными вьющимися волосами. Всё было так же, и всё было совершенно иным. Комната словно выцвела, потеряла не только краски, но и ту тёплую, уютную ауру, что хранила её сны.

Словно на ватных ногах, Изабель спустилась вниз. В столовой её ждал слабый огонь в камине и скромный завтрак: ломтик хлеба, начинающего черстветь, немного хорошего местного сливочного масла и чашка травяного чая, запах которого мгновенно перенёс её в детство. За столом молча сидела мать, её пальцы беспокойно перебирали край трухлявой на вид скатерти.

— Доброе утро, - тихо поздоровалась она, всем существом ощущая, насколько оно на самом деле дурное, и меланхолично обвела взглядом скромную обстановку, - где отец? — тихо спросила Изабель.

Госпожа Олерон лишь покачала головой, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на стыд.

— Не смог подняться. Служанка принесет ему.

Молчание повисло между ними, тяжёлое и многословное. В нём звучали все невысказанные вопросы, все тревоги и вся горечь произошедшего. Изабель отпила глоток чая. Он был горьковатым.

— Я… Я пройдусь по дому, — наконец сказала она, не в силах выносить эту неловкую давящую тишину, — Посмотрю, что… потребуется для нас здесь в первую очередь.

Её мать лишь кивнула, уставившись в окно на туманный утренний пейзаж.

Это «нас» прозвучало как чужое слово. Как будто она примеряла на себя одежду, из которой давно выросла.

Осмотр превратился в медленное, мучительное погружение в пучину проблем. Каждая комната, каждый уголок повествовали свою историю упадка. В библиотеке отца пахло пылью и лекарствами, догорал едва теплый камин, от которого пахло тлеющими дровами. Старик дремал в кресле, укутанный в плед, а на столе рядом лежала, кажется, та самая книга, которую он, по словам матери, перечитывал снова и снова — старый трактат о самостоятельном выращивании красных асигнусов. Изабель бережно провела пальцем по корешку, чувствую золотистую вязь книжного узора и бесшумно подняла книгу в руки.
«… Асигнусы - собирательное название видов и сортов представителей рода Роз (лат. Rósa), выращиваемых человеком и растущих в дикой природе. Большая часть сортов получена в результате длительной селекции путём многократных повторных скрещиваний и отбора. Некоторые сорта являются формами дикорастущих видов. Выведены для манипуляций посредством фитокинеза, для придания им уникальных свойств (прим. рекомендуется допускать использование фитокинеза только специалистам, имеющим опыт работы с Гордереями и Солнцекратами по причине тонкости работы) …».
Изабель подняла глаза от страниц и тяжело вздохнула, понимая, что глава семейства в отчаяния загорелся идеей самостоятельно заговаривать несчастные асигнусы. Она с лаской осмотрела отца, на расслабленном во сне лице отчетливо прорезались новые, ещё не виданные ей, морщины. Она, также бесшумно, вернула книгу, и силясь сохранить подобие боевого расположения духа вышла из библиотеки.

Погода на улице стояла пасмурная и холодная. Изабель застыла на пороге в задумчивости и всё-таки, развернувшись, начала подниматься обратно в свои покои. Ей стоило утеплиться. Она резво накинула на плечи кафтан и небрежно покрыла голову утолщенным платком, на городской, изящный манер.

Улица встретила её пронзительным ветром, свойственным для зимы, подходящей к концу – не жутко морозным и кусающим, но пронзающим холодом. Прохлада взбодрила Изабель и она упругим шагом двинулась по, теперь «своему», хозяйству.

Она заглянула в некогда роскошную оранжерею. Стекло во многих рамах было разбито, и внутрь нанесло снега и прошлогодней листвы. На мраморных плитах пола зеленели плесень и мягкий, как бархат, мох. Среди этого запустения стояли горшки с засохшими, окаменевшими стеблями — немые свидетели былого величия. Изабель бродила по ней словно во сне, с легкой улыбкой, рассеяно касаясь холодных стен. Её мысли были здесь же, но только много лет назад - когда кипела жизнь, её отец с любовью выводил новые сорта, а она, маленькая, бегала между стеллажами, пугая бабочек.

На кухне прачка и кухарка, две немолодые и грузные женщины, перешёптывались, замолкая при её появлении. Их быстрые, испуганные взгляды говорили красноречивее любых слов: они не ждали от «городской барыни» никакой реальной помощи, лишь нового приказа или, что более вероятно, известия о скором отъезде, после которого всё окончательно рухнет.

— Скажите, — голос Изабель прозвучал хрипло, и она вынуждена была прочистить горло. — Скажите, что самое необходимое? Что нужно починить в первую очередь?

Женщины переглянулись. Кухарка, Марта, та, что знала Изабель с пелёнок, ответила нехотя, вытирая руки о фартук:

— Крыша в восточном флигеле течёт. Отсырели стены. Дров осталось мало, едва до конца недели хватит, а зима ещё не отступила. И… и продуктов тоже.

Изабель кивнула, стараясь придать своему лицу выражение деловой уверенности, которую она так часто видела на лице Арнольда.

— Хорошо. Составьте список. Самый необходимый. Я… я разберусь.

Глава 3

Обед был таким же скромным, как и завтрак: похлёбка, в которой плавало больше лука и кореньев, чем мяса, и ещё один ломоть того же черствеющего хлеба. Отец так и не появился. Мать молчала, и это молчание было громче любых упрёков. Изабель ела, чувствуя, как каждый глоток комом встаёт в горле. Она ела не потому, что была голодна, а потому, что это было необходимо. Топливо для предстоящей битвы, в которой у неё не было ни армии, ни оружия, кроме собственной воли.

Закончив, она отставила тарелку и поднялась со стула с такой резкостью, что старый дубовый стул скрипнул, будто удивлённый.

— Марта, — голос её прозвучал чересчур громко в тихой столовой.
— Покажите мне, где хранятся отцовские инструменты. И отчеты. Всё, что осталось.

Кухарка снова переглянулась с прачкой, но на этот раз в её взгляде промелькнул не только скепсис, но и проблеск любопытства.
— В сарае, сударыня. Но там давно никто не бывал… паутина, знаете ли…

— Это не страшно, — отрезала Изабель и двинулась к выходу, не дав себе времени на раздумья.

Сарай встретил её густой, сладковатой пылью, от которой першило в горле. Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в стене, выхватывал из полумрака причудливые очертания: сломанную тачку с высохшим колесом, грабли с отсутствующими зубьями, словно оскал старика, горшки, сложенные в неустойчивую пирамиду. Пахло старым деревом, ржавчиной и забвением.

Изабель стояла на пороге, и её решимость начала таять, как утренний иней под солнцем. С чего начать? Что вообще можно сделать с этим кладбищем надежд?

Но отступать было некуда. Сжав зубы, она шагнула внутрь. Паутина липла к лицу, а под ногами хрустел какой-то мусор. Она нашла то, что искала: старый деревянный сундук с отцовскими бумагами. Открыв его, она подняла целое облако пыли, от которого закашлялась. Внутри лежали аккуратно перевязанные пачки — счета, наброски планов сада, каталоги семян десятилетней давности. Бумаги были пожелтевшими и хрупкими.

Она принесла сундук в дом, в маленькую комнатку, что когда-то служила отцу кабинетом, и принялась разбирать. Цифры на счетах пугали своими размерами. Цены на семена, удобрения, оплата труда садовников… Это было целое состояние, которое когда-то приносило доход, а теперь лишь напоминало о долгах.

Голова шла кругом. Она не понимала половины терминов. Прививка, черенкование, дренаж… Это был чужой язык. Язык её отца, язык этого дома, который она когда-то знала, а теперь позабыла.

Отчаяние снова подступало, сжимая горло. Она откинулась на спинку стула, закрыв глаза. Что она делает? Кому она нужна здесь, с её столичными манерами и бесполезными знаниями о фасонах платьев и светских сплетнях?

И вдруг её пальцы наткнулись на другую папку, лежавшую на дне сундука. Она была тоньше и выглядела старше. Изабель открыла её. Это не были счета. Это были письма. Письма её отца к её матери, написанные в годы их помолвки, когда он только начинал своё дело. Неуверенный, местами корявый почерк, чернильные кляксы.

«…и снова эти проклятые тли съели все ростки. Кажется, всё пропало, Лилия. Но сегодня утром я нашёл один, всего один выживший бутон. И я подумал о тебе. О том, что ты веришь в меня. И я буду бороться за него, как борюсь за наше счастье…»

«…продали первую партию! Смехотворно мало, конечно, но это начало. Помнишь тот гибрид, над которым мы смеялись? Он оказался самым стойким. Иногда самое невзрачное оказывается самым сильным…»

Изабель читала, и по её щекам текли слёзы. Она не замечала их. Перед ней разворачивалась не история успеха, а история борьбы. Борьбы её отца, молодого, неумелого, но невероятно упрямого. Он не сдавался. Он падал, поднимался и снова шёл вперёд, движимый любовью и верой.

Он не был бизнесменом, как Арнольд. Он был садоводом. Он верил не в цифры, а в жизнь, спрятанную в крошечном семени.

Она отложила письма, и её взгляд упал на окно. На тот самый росток у фонтана. Один. Невзрачный. Стойкий.

Внезапно её охватило новое, незнакомое чувство. Не надежда — ещё нет. Не уверенность — ей было далеко до этого. Это было жгучее, почти яростное чувство стыда. Стыда за свою слабость. За то, что она сидела и плакала над счетами, в то время как её отец, будучи ненамного старше её, боролся с тлёй и непогодой за каждый росток.

Она резко встала, откинув стул. Глаза её горели. Она не знала, с чего начать. Не знала, как починить крышу или где взять деньги. Но она знала одно: она могла сделать то, что делал её отец. Она могла бороться за один-единственный росток.

Схватив со стола самый простой и крепкий на вид нож, она снова вышла в сад. Ветер снова попытался её остановить, залепив глаза непокорной медной прядью. Она с силой отбросила её назад.

Она подошла к фонтану, встала на колени на холодную землю и начала аккуратно, с неожиданной для себя самой нежностью, расчищать пространство вокруг хрупкого побега. Она обкапывала его, удаляла сорняки, стараясь не повредить нежные корешки. Её руки, ещё утром такие белые и ухоженные, быстро покрылись землёй, а под ногти забилась чёрная, влажная почва. Она не обращала внимания. Весь её мир сузился до этого клочка земли и одной зеленой точки.

Она не спасла поместье. Она даже не начала его спасать. Но она спасла этот росток. Выкопала небольшую ямку, перенесла его на солнечное место у стены дома и прикрыла корни землёй. Это было маленькое, ничтожное действие. Но когда она закончила, выпрямилась и вытерла лоб тыльной стороной ладони, оставив на красивом лице грязную полосу, она впервые за долгое время почувствовала не боль и не тоску.

Она почувствовала усталость. Здоровую, физическую усталость. И странное, щемящее чувство выполненного долга. Она сделала что-то реальное. Что-то настоящее.

Вернувшись в дом, она прошла мимо изумлённого взгляда Марты, неся в руках не только грязь, но и крупицу нового, едва рождённого достоинства. Она ещё не знала, что будет завтра. Но сегодня она спасла один росток. И для начала этого было достаточно.

Глава 4

Неделя пролетела в странном, лихорадочном ритме, похожем на сон наяву. Каждое утро Изабель просыпалась с ощущением тяжёлого камня на груди, и каждое утро она заставляла себя встать, одеться и сделать хотя бы один шаг — один маленький, конкретный шаг, чтобы отодвинуть хаос. 

Её первой крепостью стал сам дом. Пыль, копившаяся годами, стала её заклятым врагом. Она не просто отдавала поручения — она взяла тряпку сама и прошлась по полкам в гостиной, поднимая целые тучи серой ваты, от которых чихала и кашляла. Старшая служанка, Агата, смотрела на это с немым ужасом, а молодая, Лина, — с плохо скрываемым любопытством. 

— Сударыня, да это не барышнино дело! — ворчала Агата, но в её ворчании уже сквозил не прежний скепсис, а нечто похожее на беспокойство.
— Я сама…

— Вместе будет быстрее, Агата, — сквозь зубы парировала Изабель, не отвлекаясь от оттирания лаченой полки, и её голос, к её собственному удивлению, звучал твёрдо.

Она не приказывала, просто ставила перед фактом. И её молчаливое упрямство оказалось заразительным. Вскоре Лина, сгорая от желания увидеть, на что ещё способна эта странная городская барыня, с азартом принялась драить медную ручку на двери в столовую.

Работа была монотонной, грязной и бесконечной. Но в ней была нетривиальная терапия. Физическая усталость вытесняла душевную, а вид блестящей после мытья поверхности или аккуратно сложенного белья давал крошечное, но очень реальное чувство контроля. Она не могла исправить прошлое, но могла навести порядок на этой полке прямо сейчас. 

На третий день, за завтраком, она подняла глаза на потолок, где проступало тёмное, влажное пятно. 

—Крыша, — задумчиво и глухо произнесла она, и на некоторое время звон посуды за столом затих, а любопытные молчаливые взгляды сидящих заскользили то по её загадочному лицу, то по мокрому пятну наверху.

Марта, ставящая на стол чашку с чаем, вздрогнула. 

—Ох, сударыня, вижу, что вы задумали. Туда и мужики-то с опаской лазают, не дело это для вас.

Но Изабель уже не слышала, в её голове зрел план и следующий шаг - нужно было увидеть масштаб бедствия своими глазами. Мандраж перед высотой, который она всегда испытывала, теперь казался смехотворной роскошью по сравнению со страхом потерять последнее и единственное жильё. 

Час спустя она резво облачилась в самую прочную и старую юбку, какую только нашла, крепко зафиксировала волосы простым платком и уже карабкалась по шаткой скрипящей лестнице на чердак. Сердце бешено колотилось, к мокрым ладоням прилипли осколки краски. Пахло старым деревом, пылью и голубиным помётом. Свет пробивался сквозь щели в кровле, освещая плавающие в воздухе пылинки. 

С трудом откинув тяжёлый чердачный люк, она выбралась на крышу. Ветер, гораздо более резкий и холодный, чем внизу, едва не снёс её с ног. Она ухватилась за печную трубу, чувствуя, как подкашиваются колени. Вид с высоты был одновременно захватывающим и почти душераздирающе тоскливым. Отсюда, сверху, запустение поместья было видно, как на ладони: провалившаяся крыша флигеля, заросший бурьяном двор, скелеты деревьев в саду. И бескрайние, покрытые зимней ржавчиной поля Виндхейма вокруг. 

Она, нахмурив брови, осмотрела повреждения: разошедшиеся доски, прогнившая обрешётка, дыра, прикрытая куском толя, который вот-вот унесёт ветром. Стало понятно и не будучи плотником - тут нужен не просто ремонт, а капитальная починка. Требующая денег, которых у неё не было, и рабочих рук, которые она не могла нанять. Изабель уперла руки в бока и с жаром выдохнула, убирая от разгоряченного лица прядь волос, выскочившую из косынки, и злобно смотрела на крышу, с которой она, уж точно, сама ничего поделать не может, как бы ни хотелось. 

Спускаясь вниз, она смаргивала невольные слёзы — от ветра, от злости, от беспомощности. Но когда её ноги ступили на твёрдый пол чердака, она вытерла лицо рукавом и сжала кулаки. Теперь она знала, знание было горьким, но оно лучше слепой неизвестности. 

Вечером того же дня Марта, краснея и заламывая руки, протянула ей тот самый список. Бумажка была испещрена аккуратным, бисерным почерком. 

"Мука, крупа, сахар, соль, свечи, мыло…"

Каждый пункт кричал о нищете, о скудости, о выживании. 

— Денег в доме почти не осталось, сударыня, — прошептала Марта, не глядя ей в глаза. 

Изабель взяла список. Бумага казалась невероятно тяжёлой и написанное словно кусало за пальцы. 

—Хорошо, — сказала она, и голос её чудом не дрогнул.
— Я съезжу в город завтра.

Мысль о том, чтобы показаться на людях, в городе, где её наверняка уже обсуждали, вызывала ледяную тошноту. Она представляла себе взгляды — любопытные, сочувствующие, может злорадные, мерзкий шёпот за спиной, но отступать было некуда. Список в её руке был не просто перечнем продуктов - он был её долгом. Её новая, горькая реальность. 

Глава 5

Утром она, сонная и серьезная, мялась около шкафа, перекатываясь на замерзающих босых ногах, в размышлении - в чем выйти в город. После долгих мук выбора, она надела своё самое тёмное платье, строгое и без намёка на столичный лоск, аккуратно подкрасилась, глядя с беспокойством на почти пустую баночку пудры, и со скудными остатками денег из материнской шкатулки отправилась на скрипящей телеге, которую удалось откопать в том же сарае. Лошадь, такая же старая и тощая, как и сама телега, лениво плелась по разбитой дороге. 

Город встретил её не насмешками, а равнодушием. Никто не обратил на неё внимания. Она была просто ещё одной замерзшей женщиной на убогой телеге. Это равнодушие било больнее, чем насмешки. Она стала невидимкой. Бывшая герцогиня, исчезнувшая в серой массе обыденности. 

Она неторопливо бродила по улицам, закупалась медленно, с внутренней жуткой боязнью ошибиться, потратить лишнюю монету. Она выслушивала цены, и каждая из них ощущалась хлестким ударом по крошечному бюджету. Она клала в свою корзину самое необходимое, чувствуя на себе взгляд торговца — не злой, просто скучающий. Он видел перед собой бедную помещицу, каких были сотни. Он не видел её личной трагедии, отчего она ощущала не то облегчение, не то укол обиды, которого жутко смущалась. 

И именно в этот момент, у прилавка с крупами, её взгляд упал на витрину небольшой лавки напротив, чью вывеску украшала изящная, но порядком выцветшая алая роза. За стеклом, среди прочих диковинок, лежала небольшая, аккуратная упаковка с семенами. И на ней был изображён тот самый цветок — нежный, с перламутровыми лепестками. Цветок её детства. Цветок, который когда-то был славой Олеронов. 

Сердце её нашлось в груди. Она замерла со свёртками покупок, занимающих обе руки и подмышку, и смотрела на эти семена, как загипнотизированная. Они стоили целое состояние, цену она помнила ещё со времён отца. Купить их значило лишить себя муки на месяц. Это было безумием. Абсолютно непозволительной роскошью. 

Но она смотрела на эти крошечные, безжизненные зёрнышки, и в них ей виделось нечто большее, чем просто растение. Она видела память и надежду. Видела тот самый росток у фонтана, который она спасла. 

Рука её дрогнула. Затем она разжала пальцы, отсчитал нужную сумму торговцу за крупу, сунула покупки в телегу и, сделав глубокий вдох, перешла улицу. Колокольчик над дверью лавки переливисто звякнул. Внутри пахло сушёными травами, древесной стружкой и чем-то сладковатым, неуловимо знакомым — запахом сотен разных семян. 

Лавка оказалась маленькой и тесной, заставленной полками до самого потолка. В стеклянных банках, деревянных ящиках и холщовых мешочках хранились спящие зеленые миры. Магазин почти пустовал, из покупателей - только одна молодая леди вдалеке, слегка шурша, перебирала пальцами мешочки. Позади прилавка, спиной ко входу, копошился седой, сутулый мужчина в кожаном темном фартуке. 

Изабель подошла к витрине, за которой лежали заветные семена. Сердце бешено колотилось. Она указала на них дрожащим пальцем. 

— Мне… мне вот эти, пожалуйста. 

Старик обернулся, вытирая руки о тряпицу. Его глаза, маленькие и пронзительные, как у старой мудрой птицы, окинули её с головы до ног, задержавшись на потёртом, хоть и добротном платье, на усталом лице и глазах, в которых читалось сомнение. Он кивнул в сторону витрины. 

— Осмелюсь спросить, сударыня, для теплицы или в открытый грунт? Сорт нежный, капризный. Нынешняя весна холодная, почва ещё не прогрелась. Риск большой. 

Голос у него был хриплым, но тихим, словно он боялся спугнуть сами семена. 

— В открытый, — тихо ответила Изабель, чувствуя, как краснеет под его изучающим взглядом. — У нас… у меня… в поместье. 

Старик медленно, будто нехотя, достал ключ, открыл стеклянную дверцу и вынул небольшую коробочку. 

— Олерон, значит? — спросил он, и в его голосе прозвучало не праздное любопытство, а что-то вроде старой, застарелой печали. — «Дом Ветров». Слыхал я, слыхал… Эх, дела-то какие. Старый господин, сказывают, совсем слёг? 

Изабель лишь кивнула, не в силах вымолвить слова. Казалось, каждый в округе знал об их падении. 

Старик вздохнул, поставил коробочку на прилавок, но не открывал её. Он посмотрел на Изабель прямо, и его взгляд стал жёстче. 

— Сударыня, простите старика, язык без костей… Но эти семена — они для мастера. Для руки твёрдой да знающей. Почву им особую готовить надо, свет выверять, полив… Не каждый садовник справится. А нынче, простите, у вас в поместье… кто этим делом заниматься-то будет? 

Вопрос повис в воздухе, колкий и неудобный, дама в отдалении замерла, словно обратилась в слух. Изабель почувствовала, как по спине пробежал холод. Она хотела сказать, что справится сама, но слова застряли в горле. Что она могла знать? Детские воспоминания да несколько прочитанных наспех отцовских книг. 

— Я… я буду стараться, — выдохнула она, и это прозвучало до смешного наивно. 

Хозяин лавки покачал головой, и на его лице появилось что-то похожее на жалость, которую Изабель ненавидела больше всего на свете. 

— Старания, сударыня, — дело хорошее. Только его мало. Эти семена — они ж как дитя нежное. Их не старанием, а умением растить надо. Деньги немалые… Жалко будет, если пропадут. Может, вам что попроще? Вот, к примеру, люпины или флоксы — живучие, неприхотливые, и глаз радуют…

Он уже потянулся к другому ящику, но Изабель резко, почти отчаянно, качнула головой. 

— Нет. Мне именно эти. 

Глава 6

Утро началось не со скрипа двери и запаха чая, а с шелеста страниц. Изабель сидела за кухонным столом, уткнувшись носом в пожелтевший трактат отца «О дыхании корней и силе земли». Рядом лежала горсть грунта, который она наскребла на рассвете у восточной стены дома, и теперь разминала между пальцами, пытаясь на ощупь понять — жирная ли она, рыхлая, достаточно ли в ней песка. 

Слова на страницах плясали перед глазами, сливаясь в замысловатые, непонятные узоры. «Дренаж», «кислотность», «компост» — это был чужой, почти мистический язык. Она чувствовала себя глупой невежественной школьницей. Её пальцы, привыкшие выводить изящные завитушки в приглашениях на балы и званые обеды, теперь были испачканы землёй и нервно постукивали по столу. Каждый совет из книги казался ей непреодолимой преградой. Как она может всё это реализовать? Нет ни инструментов, ни знаний, ни сил.

Отчаяние снова подкралось, как змея, холодное и липкое. Она отложила книгу и взяла в руки тот самый бумажный пакетик. Сухие зёрнышки внутри казались такими хрупкими, такими беззащитными. Она рисковала убить вместе с ними собственные надежды, и это было пугающе. 

Весь день прошёл в лихорадочной, но бестолковой деятельности. Она то бежала в сад, чтобы ещё раз проверить «своё» место у стены, то возвращалась к книгам, то просто стояла у окна, сжимая в кулаке пакетик с семенами, глядя на унылый пейзаж с немым вопросом: «С чего начать?». 

К вечеру её охватила знакомая нервная тревога. Изабель почти смирилась с тем, что отложит посадку до завтра, или до послезавтра, или до момента, когда хоть что-то прояснится в её голове. Она уже собиралась уйти в дом, когда её взгляд упал на фигуру, медленно приближающуюся по главной аллее. Её дыхание застряло в горле. 

Незнакомка шла не по дороге, а прямо по краю заросшего цветника, её пальцы иногда протягивались, чтобы прикоснуться к сухому стеблю или обломанной ветке, и этот жест был на удивление мягким и профессиональным. Она была молодая, высокая и поджарая, одета в простое, но чистое бурое платье, а её волосы, цвета ранней пшеницы убраны под тёмный платок. Походка казалась лёгкой и плывущей, почти бесшумной, несмотря на грубые, потрёпанные башмаки. 

Изабель замерла, живот скрутило волнение. Незнакомые гости в их заброшенном поместье были редки и никогда не сулили ничего хорошего. 

Женщина остановилась в нескольких шагах, и её глаза, поразительно светлые и пронзительные, встретились с взглядом Изабель. В них не было ни любопытства, ни жалости, ни высокомерия. Был лишь мирный, изучающий интерес. 

— Добрый вечер, госпожа, — голос у неё был низким, немного хрипловатым, и его звучание слышалось необычайно мелодично в вечерней тишине, — Я вижу, вы исследуете почву. Восточная сторона — хороший выбор. Утреннее солнце, защита от полуденного зноя. 

Изабель настороженно застыла. Она сжала в кармане сверток семян так, что затрещала бумага.

—Я… Простите, а вы кто?

Незнакомка позволила себе едва заметную улыбку, и произвела небрежный полупоклон. 

—Меня зовут Сильвана. Я садовник. Слышала, что в «Доме Ветров» ищут руки для земли. Решила предложить свои.

Сердце Изабель глухо заколотилось от радости, прогоняя оцепенение. Слишком вовремя. Даже, подозрительно вовремя. Она окинула женщину с головы до ног: загорелые руки покрыты тонкой паутиной шрамов, пальцы — длинные и узловатые, пальцы человека, который не боится работы. 

— Кто вам сказал, что мы ищем? — спросила Изабель сухо и спокойно, скрывая вспыхнувший щенячий восторг. 

— В маленьких поселениях всё быстро становится известно, — добродушно и таинственно ответила Сильвана, — Особенно, когда кто-то из знатного рода возвращается и начинает… активно хозяйничать. 

Её взгляд скользнул по дому, по саду, и Изабель поймала себя на мысли, что ей страшно. Эта женщина увидит всё убожество их безнадёжного положения. Но в глазах Сильваны не было оценки, лишь профессиональный интерес, словно она смотрела не на развалины, а на чистый холст. 

Изабель вспомнила свою поездку в город, старика в лавке. Конечно, слухи поползли. 

— У меня нет денег, чтобы платить приличное жалованье, — резко сказала она, заранее ожидая увидеть разочарование на лице садовницы. 

—Мне нужно немного. Кров над головой, еда и… возможность работать с землёй, — Сильвана лишь кивнула, как будто это было само собой разумеющимся, — Она давно не слышала заботливых рук...

Делая шаг вперёд, женщина коснулась стебля умирающей розы, провела пальцем по шипу.

— Я вижу, что здесь есть что спасать. И, кажется, есть кому. 

Эти слова, сказанные так прямо и искренне, обезоружили Изабель больше, чем любая лесть. Она смотрела на эту странную, тихую женщину, и в её душе боролись подозрения и жгучее, нестерпимое желание поверить, что помощь пришла. Что она не одна в этой безнадёжной борьбе. 

— Почему так дёшево? — выдохнула Изабель, выдавливая из себя последний аргумент скепсиса.
— Что вам здесь нужно?

Сильвана наконец оторвала взгляд от розы и снова посмотрела на Изабель. Её пронзительные глаза казались бездонными. 

—У каждого есть свои причины искать тихое место, сударыня. Мои причины — моё дело. А ваше — решить, доверите ли вы мне свой сад. Я прошу лишь шанс доказать свою пользу.

Изабель замолчала. Вечерний ветер трепал её непокорные медные пряди и тёмный платок Сильваны. Где-то вдали каркала ворона. Она смотрела на спокойное, невозмутимое лицо незнакомки, на её, мягкие на вид, но сильные руки, и её собственные пальцы наконец разжали сверток в кармане. 

Это был риск. Возможно, самый большой риск на сегодня. Доверить последнюю надежду совершенно чужому человеку. 

Но остаться одной было ещё страшнее.