Мёртвый лес

Пролог

Она перестала чувствовать пальцы ног еще час назад. Может, два. Время здесь текло иначе — тягучее, вязкое, как смола, и каждая минута оборачивалась вечностью.

Холод. Боль. Кровь.

«Я ничего не чувствую, — повторяла она про себя, и слова рассыпались в голове ледяной крошкой. — Я должна идти. Я должна идти дальше. Осталось немного».

Она не верила в это. Не могла больше себе лгать.

Ветер бил в лицо сухим колючим снегом, и кожа горела, будто содранная наждаком. Вокруг — только белое. Белое небо, белая земля, белые стволы берез, утонувших в сугробах. Ели стояли стражами, тяжелые от снега, и пахло от них чем-то древним, сырым и стойким — звериным, глухим, лесным.

Она шла босиком.

Ступни давно потеряли цвет — стали сизыми, чужими, будто не ее вовсе. Она переставляла их механически, проваливаясь в снег по щиколотку, и каждый шаг отдавался в висках глухой, пульсирующей болью. Руки она пыталась прижать к телу, согреть, но пальцы не слушались — одеревенели, превратились в чужие коряги, белые и неподвижные.

Она думала: «Только бы не упасть. Только бы не упасть».

За спиной хлопнуло.

Звук ударил по лесу, расколол тишину, и где-то с веток осыпался снег. Выстрел.

Она дернулась, чуть не потеряла равновесие, вцепилась в ствол молодой елки — и замерла, вслушиваясь в тишину.

— Где ты?

Голос пришел из-за спины. Спокойный. Почти ласковый.

— Милая, давай вернемся обратно.

Он говорил так, будто звал кошку к миске с молоком. Будто ничего не случилось. Будто она просто заблудилась в трех соснах во время прогулки.

— Я снова буду недоволен, если ты сейчас же не вернешься.

Недоволен.

Это слово хлестнуло сильнее пощечины.

Она рванула вперед.

Ноги не слушались, но страх гнал, толкал в спину, заставлял переставлять эти чужие, мертвые конечности. Она вылетела из леса на открытое пространство — дорогу, уходящую в никуда, заметенную, пустую. Попыталась бежать. Тело мотало из стороны в сторону, дыхание рвалось из груди короткими, злыми всхлипами.

Вторая пуля взрыла снег в трех шагах позади.

— Милая, куда ты?

Он стоял на опушке. Меховая шапка, тяжелая шуба, ружье в руках — ствол смотрит в землю, но это ничего не значит. Он смотрел на нее, как смотрят на нашкодившего щенка — с укоризной и снисхождением.

— Вернись обратно ко мне. Домой.

Домой.

Она замотала головой, не оборачиваясь, и побежала быстрее. Снег летел из-под ног, лед резал ступни, но она не чувствовала боли. Только одно: не останавливаться.

— Не заставляй меня стрелять в тебя.

Голос изменился. Ласка ушла, осталась сталь.

— Ты же знаешь, я не люблю, когда ты вредишь себе.

Он кричал теперь. Кричал так, что голос срывался на хрип, и в этом крике уже не было ничего от нежности — только злость. Только власть. Только право собственности, которое он не собирался уступать.

Она бежала.

Снег забивался в глаза, в рот, в легкие.

— Я целюсь в тебя, дорогая!

Голос настиг ее, обогнал, ударил в спину.

— Не заставляй меня правда стрелять в тебя!

Она не остановилась.

Пуля вошла в ногу чуть выше колена.

Удар был такой силы, что ее развернуло, бросило лицом вперед, и она врезалась в снег, не успев выставить руки. Рот наполнился ледяной крошкой и кровью — прикусила язык. Боль пришла не сразу. Сначала была пустота, а потом — взрыв, дикий, нечеловеческий, разрывающий сознание на части.

Она закричала.

Крик заметался над полем, ударился о лес и вернулся эхом — чужим, жалобным, звериным.

Она поползла.

Ногтями впилась в снег, подтянула тело, рванула вперед. Еще. Еще. Кровь заливала снег, оставляла за ней темный, парящий след. Холод вгрызался в рану, но это было уже неважно. Важно было только одно: ползти. Дышать. Не сдаваться.

Шаги за спиной приближались.

Он опустился рядом с ней на колени так тихо, что она не сразу поняла — он уже здесь. А когда поняла — забилась, задергалась, пытаясь вырваться, но руки его были железными, неумолимыми, вечными.

— Милая, милая…

Он тяжело дышал. Когда она подняла голову, увидела его лицо — искаженное, бледное, с мокрыми от слез щеками. Он плакал. Смотрел на нее и плакал, и в глазах его был такой ужас, будто это не он стрелял, будто это не он загнал ее в этот лес, будто он сам — жертва, а не палач.

— Зачем ты так с собой? Ты меня пугаешь.

Он приподнял ее, прижал к себе, и руки его дрожали.

— Зачем? Зачем так делать? Тебе больно?

Она попыталась вырваться — бесполезно. Он обнимал ее, прижимал к груди, и когда она дернулась в последний раз, просто наклонился и поцеловал в шею. Медленно. Тяжело. Так, что невозможно стало дышать.

Она замерла.

Осталось только плакать. Только просить. Только смотреть в белое небо над головой и чувствовать, как тепло его тела просачивается сквозь одежду, согревает, убивает.

— Тише, тише, — шептал он ей в волосы. — Все хорошо. Все уже позади.

Он поднялся, легко, будто она ничего не весила, прижимая ее к себе. И пошел обратно — к лесу, к елям, к дому, который ждал их в глубине.

Она смотрела на снег внизу. На свою кровь, оставшуюся на белом. На след, который уводил в никуда.

Глаза закрывались сами.

— Тише, — повторил он, целуя ее в висок. — Тише. Я рядом.

Лес молчал.