Месяц ясный

От автора

Хочу выразить огромную благодарность Хору русской песни Владимировского областного музыкального колледжа им. А.П. Бородина за участие в телевизионном проекте “Ну-ка все вместе! Хором!” и за исполнение песни “Что за месяц ясный”, которая не отпускала меня всё это время (если кто не слышал – поищите, послушайте).

Спасибо ZAPilim | Обложки для книг

Итак, террористы захватили самолёт, так как нет стабильности в этом мире… Ну, а дальше… А дальше приятного чтения!

Глава 1

Стрелки часника, словно пьяные, спотыкались о полночь, да так и застыли, будто упёрлись в незримую твердь. Очи, выеденные синим мерцаньем ока, застилала влажная пелена, а раскалённые слуховицы, будто докрасна натопленные угли, переплавляли мысли в мутную, тягучую кашу.

Но Решетников Андрей Сергеев сын не из тех, кто отступает. Паки и паки коловращаше он письмо движное, эти окаянные, дурманящие образы, снятые с крылатой птицы железной, что бездушно рассекала ночную тьму на пути из Н-ска в Москву. Словно не летающий корабль то был, а неведомый зверь, плывущий сквозь чёрные воды всемирия.

А он – Решетников – сидел, прикованный к синему оку, будто древний летописец, вчитывающийся в строки проклятого свитка.

И знал – где-то там, между образами, прячется оно. То, что не должно было попасть в образ. То, что теперь не давало ему спать.

Случившееся на том крылатом корабле не просто громыхнуло по всем весям и вестям – гул от той беды докатился до самых кремлёвых стен, да так, что затряслись запертые сундуки с государевыми тайнами. Будто лихой ветер подъюжный, просочилась напасть сквозь все заслоны да караулы, обнажив язву, о коей и шептать-то боялись. Не вражий меч, не огненная стрела, а тихий шёпот меж строк в докладных грамотах оказался страшнее всей вражьей силы.

И пошли трещины по крепким доселе стенам, сверху донизу, будто морозом живую плоть прошило. Воеводы от охраны государевой бледными стали, переглядываются украдкой: мол, коли такое прозевали – что ждёт впереди?

А дело-то только начало разворачиваться, словно чёрная хоругвь над кремлёвыми башнями.

Семь дней – срок, вроде бы, не малый, да только докладывать-то и нечего. Видеси да голоса, что скопились у него в подчинении, выстраивали лишь смутную картину, словно узор на замшелом стекле. А у самого края – обрыв, словно ножом срезанный и за ним пустота. Нет, не пустота даже, а нечто. То, что в разум не лезет, в вестник не впишешь, воеводству не доложишь. Словно сама явь дала трещину, и сквозь неё просочилось оно – нездешнее, необъяснимое, от чего мурашки бегут по спине даже у бывалых. А часник-то тикает. Седмица – не вечность. И как свещати, когда сам не веришь тому, что видел?

Андрей не спал. Точнее, кемарил урывками на казённой лавке – жёсткой да узкой, словно нарочно сделанной, чтоб чиновники долго в кабинетах не засиживались. Не ел – лишь глушил тоску во чреве крепким, горьким зельем, от коего в животе разливался огонь, а на губах оседала желчь. Но разум его не сдавался, цепко держась за ту самую живую картинку – единую, на коей, верил он, таилась отгадка.

«Как?» да «Кто?» – сии вопросы жгли его нутро без устали, словно раскалённые угли в печи. А за окном ночь глухая, звёзды немые, и только мёртвый свет ока синего дрожит в темноте, будто свеча перед ликом неведомого.

Решетников рванул слуховицы с головы, будто они опалили ему уши огнём. В миг ока сомкнул веки, пытаясь смахнуть с очей свинцовую усталость, резко встряхнул головой, разминая одеревеневшую выть. С кряхтеньем поднялся во весь рост – кости захрустели, будто сухие сучья под ногами и тяжко заковылял к оконцу.

Тишина опускалась на град неспешно, будто парчовая пелена по исходе пиршества. Улицы, что ещё вчера звенели конским топотом да людским гомоном, ныне замерли в немом дозоре. Фонариные очи растекали по мостовой златистые лужи, где метались убогие мотыльки, умаявшиеся за день. Воздух, накалённый дневным жаром, отдавал теперь горьковатым духом калёного камня да липовым медвяным благовонием. Многоочитые хоромины погасли, лишь изредка в слепых окошках мелькнет синеватое мерцанье – то ли теремной ящик бдит, то ли нечистый огонь водится. Но град не спит – переводит дух, сбрасывая дожную скору, готовясь к ночному преображению.

В сердцевине градской жизнь бьется. Под неоновыми жилами вывесок клубятся люди, смех их разбивается о камни, словно глиняные черепки. Густой дух варёного зелья из ночной корчмы борется с горьким дымом, да тяжкими благовониями. Здесь ночь вечно юна, ненасытна, бездонна. Но знал он – стоит отойти от центра, как улицы теряют голоса, тонут в чёрной тишине, лишь тени – гибкие, безгласные – скользят вдоль заборов, нарушаючи хрупкий покой.

Конец ознакомительного фрагмента

Ознакомительный фрагмент является обязательным элементом каждой книги. Если книга бесплатна - то читатель его не увидит. Если книга платная, либо станет платной в будущем, то в данном месте читатель получит предложение оплатить доступ к остальному тексту.

Выбирайте место для окончания ознакомительного фрагмента вдумчиво. Правильное позиционирование способно в разы увеличить количество продаж. Ищите точку наивысшего эмоционального накала.

В англоязычной литературе такой прием называется Клиффхэнгер (англ. cliffhanger, букв. «висящий над обрывом») — идиома, означающая захватывающий сюжетный поворот с неопределённым исходом, задуманный так, чтобы зацепить читателя и заставить его волноваться в ожидании развязки. Например, в кульминационной битве злодей спихнул героя с обрыва, и тот висит, из последних сил цепляясь за край. «А-а-а, что же будет?»

А над ним – небосвод, проткнутый тусклыми звездными иглами, что пробивают молочную пелену градского свечения. Месяц – хладный, равнодушный свидетель – висит меж кровель, взирая на сей двойной град: где одни кутаются в снах, а другие рвут с себя их оковы.

Андреи взглянул на часник. Наутро – первый “ковёр”. Впервые за двадцать зим службы непорочной не ведал он, что молвить.

Порунуть всё, списать на нечистую силу, махнуть десницей – возгорелось в сердце да угасло, оставив за собой горечь пораженья. Пусть зовут юродивым, бесноватым, буйным в голове, но докладывать-то не о чем, окромя “чуда”, свершившегося на десятиверстной вышине.

И вдруг – тишь.

Не та, что за оконцем висела, а внутренняя, нежданная, будто щёлкнуло что в душе, и вся скорбь растаяла. Усмехнулся он чёрному лику ночи, своему отраженью в стекле, всей сей бесовской потехе да отвернулся.

Глава 1 (перевод)

Стрелки часов, устало перевалив за полночь, уткнулись в невидимую стену. Глаза, воспалённые от мерцания мониторов, предательски слезились, а наушники, раскалённые до боли, плавили мысли, превращая их в тягучую, мутную массу. Но Решетников Андрей Сергеевич снова и снова перематывал запись – этот проклятый, гипнотический ролик, – кадры с борта пассажирского лайнера, бесстрастно рассекавшего ночь на пути из Н-ска в Москву.

То, что произошло на том рейсе, взорвалось не только в сводках новостей – ударная волна докатилась до кабинетов спецслужб и треснула по швам всей системы. Как вирус проникший в защитный контур, эта история обнажила уязвимость, о которой не смели говорить вслух.

До отчёта оставалась неделя. Семь дней – срок, казалось бы, немалый, но отчитываться было не о чем. Видео и аудиоматериалы, скопившиеся в его распоряжении, выстраивали лишь размытую мозаику событий, обрывающуюся на самом важном моменте. А потом начиналась мистика – та самая, что не укладывалась в рациональные рамки, словно реальность дала трещину и сквозь неё просочилось нечто необъяснимое.

Андрей не спал. Вернее, дремал урывками на казённом диванчике, жёстком и узком, больше похожем на декорацию для визитов начальства, чем на место для отдыха. Не ел – лишь глушил голод крепким, обжигающе-горьким кофе, от которого желудок сводило предвестниками изжоги. Но мозг отказывался сдаваться, яростно цепляясь за ту самую запись — единственную, где, как он верил, пряталась разгадка. “Как?” и “Кто?” – эти вопросы жгли изнутри без передышки.

Решетников резко сдёрнул наушники, будто они вдруг раскалились докрасна. На секунду зажмурился, пытаясь стереть с век тяжёлую пелену усталости, затем встряхнулся, разминая онемевшую шею. С усилием поднялся, потянулся – кости хрустнули в протесте – и шагнул к окну.

Тишина опускалась на город медленно, словно тяжёлый бархатный занавес после финального акта. Улицы, ещё недавно звонкие от гула моторов и переплетающихся голосов, теперь застыли в немом ожидании. Фонари расплёскивали по асфальту жидкое золото света, в котором метались уставшие за день мошки. Воздух, насыщенный дневным зноем, остыл, пропитываясь терпким дыханием нагретого асфальта и медовым шёпотом цветущих лип.

Окна многоэтажек погасли и лишь изредка в слепых чёрных квадратах вспыхивало призрачное сияние – синий отсвет телевизора или холодное мерцание монитора, но город не спал. Он переводил дыхание, сбрасывая дневную кожу и готовясь к ночному перерождению.

В центре пульсировала жизнь. Под неоновыми венами вывесок клубились люди, их смех разбивался о брусчатку острыми осколками. Густой запах свежемолотого кофе из круглосуточного кафе спорил с едкой горчинкой табака и тяжёлыми нотами парфюма. Здесь ночь всегда была юной, ненасытной, бездонной, но он знал: шаг за шагом от центра, улицы теряли голоса. Переулки тонули в чёрной воде безмолвия, только тени – гибкие, бесшумные – скользили вдоль заборов, нарушая хрупкий покой.

А над ним небо, прошитое тусклыми иглами звёзд, пробивавшихся сквозь молочную пелену городской засветки. Луна, холодная, безучастная свидетельница, висела меж крыш, созерцая этот двойной город: где одни укутывались в сон, а другие срывали с себя его оковы.

Андрей взглянул на часы. Утром – первый “ковёр”. Впервые за двадцать лет безупречной службы он не знал, что сказать.

Желание бросить всё, списать на необъяснимое, махнуть рукой – вспыхнуло и погасло, оставив после себя горьковатый привкус поражения. Пусть считают чудаком, параноиком, даже сумасшедшим – но кроме “волшебства”, о случившемся на десятикилометровой высоте, докладывать было нечего.

И вдруг – тишина.

Не та, что висела за окном, а внутренняя – неожиданная, будто что-то щёлкнуло, и напряжение растворилось. Он улыбнулся чёрному прямоугольнику ночи, собственному отражению, абсурду ситуации – и отвернулся.

Шаг. Ещё шаг. Стол. Мерцающий экран. Тот самый кадр – это сонный салон, застывшие в неестественных позах пассажиры, искажённое пространство...

Тысячный взгляд и тысячный раз – почему?

– Спать, – пробормотал он усталому компьютеру, выключил монитор и вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком. Коридор поглотил его бесшумно, будто ночь даже не замечала, что он вообще был здесь.

***

Шесть человек в помещении. Воздух казался густым от напряжения. Во главе стола – Дмитрий Аркадьевич Чирков, начальник ОРУ, его квадратная челюсть была плотно сжата. Слева – зам Лобанов Юрий Николаевич, пальцы нервно барабанят по папке. Напротив – Ландарь Дмитрий Владимирович из УОТМ. Его холодные глаза неотрывно следят за экраном. Двое из ОАУ – просто “Антон и Николай” – безликие тени с блокнотами наготове.

На плазме застывший кадр: аэробус А320, пассажиры, поднимающиеся по трапу. Последний мирный момент.

– Начинай, Андрей, – голос Чиркова режет тишину. Все головы поворачиваются к экрану.

Решетников делает глубокий вдох, как перед прыжком в бездну.

– Рейс 6973, Н-ск – Москва. Террористический акт. – Говорит чётко, по-военному:

– Сто сорок шесть пассажиров, пять членов экипажа. На данный момент состояние всех удовлетворительное.

Чирков кивает: “Продолжайте”. Экран оживает: застывшие в предвкушении отпусков лица, мерцающие в руках стюардесс стаканы, дети, беспокойно ёрзающие в креслах.

Резкая смена кадра. Трое мужчин встают синхронно, как по невидимому сигналу. Первый перекрывает хвост салона, второй занимает позицию у кабины пилотов, третий застывает в проходе – его глаза, два чёрных прицела, методично сканируют ряды пассажиров.

– Анализ пассажиров? – Лобанов впивается взглядом в экран. Решетников щёлкает презентацией:

– Четырнадцать семей, сорок три человека, включая восемь детей. Сто три человека, из которых пятьдесят – студенты вокального колледжа Н-ска.

– Хор? – бровь Чиркова ползёт вверх.

– Да. Летели на съёмки передачи “Ну-ка, все вместе хором” на “России-1”.

Пауза.

– Дальше.