Метка: Жажда тебя

Пролог

Я заметила это раньше, чем успела понять, что именно вижу.

Вокруг было слишком много людей. Шумный коридор, чужие голоса, хлопающие двери, чьи-то шаги, смех, запах кофе, холода и влажной ткани. Всё двигалось, звучало, давило, жило своей обычной жизнью.

Но стоило мне увидеть Сэма, как всё остальное сразу потеряло чёткость.

Он стоял вполоборота, среди людей, но будто отдельно от них. Слишком спокойный снаружи, слишком неподвижный внутри. Для альфы в нём вообще было слишком мало показной силы — и именно это делало его опаснее. Ему не нужно было давить. Не нужно было напоминать, кто он. Это и так чувствовалось в каждом движении, в осанке, в тяжёлом мужском спокойствии, от которого пространство рядом с ним становилось теснее.

А потом я увидела его руку.

На запястье, чуть выше линии часов, под закатанным рукавом проступило что-то тёмное.

Метка.

В мире альф – это нечто, что одновременно считают и счастьем, и проклятием.

Сначала я решила, что это просто тень.
Случайный отблеск.

Игра света на коже.

Но тень не появляется так. Не расползается под кожей медленно, жутко, почти красиво, будто изнутри кто-то ведёт тонкую тёмную линию вверх по руке, оставляя знак там, где секунду назад ничего не было.

Я застыла. И в ту же секунду что-то изменилось. Не вокруг. В нём.

Сэм ещё не смотрел на меня, но я уже поняла: он почувствовал.

Не увидел.

Почувствовал.

Как чувствуют только альфы — слишком быстро, слишком глубоко, кожей, нервами, чем-то почти животным, чему не нужно подтверждение глазами.

Люди всё ещё проходили мимо него. Кто-то что-то спрашивал. Кто-то смеялся рядом. Но в какой-то момент мне показалось, что Сэм перестал слышать всё это.

Его тело осталось на месте.

Сознание — нет.

Я увидела, как медленно напряглись его плечи. Как будто под кожей натянулась невидимая струна. Как стал тяжелее разворот головы. Как пальцы на секунду сжались так, будто ему нужно было за что-то ухватиться, чтобы удержать себя внутри собственной кожи.

И только потом он поднял глаза. На меня.

Это не было обычным взглядом. Не было тем холодным, насмешливым, идеально контролируемым взглядом, к которому я уже успела привыкнуть.

Это было хуже. Темнее. Гораздо откровеннее.

Как будто в одну секунду с него сорвали что-то внутреннее, очень важное, и он сам ещё не решил, как быстро сможет это спрятать обратно.

У меня сбилось дыхание. Сэм смотрел так, будто вокруг нас больше никого не было. Хотя люди были. Слишком много.

И, может быть, именно это делало всё ещё страшнее. Потому что в центре шумного коридора, среди голосов, шагов и света, альфа напротив меня выглядел так, будто вот-вот забудет, где находится. Будто вся его выдержка внезапно сузилась до одной задачи: не подойти.

Тёмная линия на его коже стала чётче. Выше. Живее.

И я не знала, что пугало сильнее — сама метка или то, как резко изменилось его лицо, когда он понял, что я её увидела. В нём ничего не дрогнуло. Почти. Но я всё равно заметила. Тяжёлый вдох. Застывшую челюсть. И этот взгляд — голодный, злой, почти болезненный, как будто одно моё присутствие уже сделало с ним что-то необратимое.

На секунду мне показалось, что он пойдёт ко мне. Прямо через людей. Прямо через этот шум, свет, чужие разговоры и здравый смысл. И, кажется, сам Сэм тоже этого испугался. Потому что очень медленно опустил рукав. Слишком спокойно, слишком ровно. Так обычно двигаются не спокойные люди. Так двигаются те, кто уже балансирует на краю и знает: любое резкое движение выдаст всё.

Я не могла отвести от него взгляд. Не могла понять, почему мне вдруг так жарко. Почему сердце бьётся так сильно. Почему от его лица, от этой тёмной линии под кожей, от того, как он смотрит, во мне самой начинает мутнеть что-то слишком важное.

Сэм сделал шаг в мою сторону. Всего один. Но этого хватило, чтобы внутри у меня всё сжалось.

Он остановился так резко, будто остановил себя не телом — приказом. И даже с расстояния я увидела, чего ему это стоило. В его глазах уже не было ничего мягкого. Ничего человечески ровного. Только голод. Только тьма.

Только это страшное ощущение, что альфа напротив меня сейчас воюет не с миром. С собой.

Я не знала, сколько длился этот момент — секунду или вечность. Но когда Сэм наконец заговорил, голос у него был низкий, жёсткий и такой тёмный, что меня будто ударило изнутри.

— Не смотри на меня так, Ева. Или я перестану помнить, что тебя нельзя хотеть.

От автора:

Здравствуйте, дорогие читатели! Отсюда начинается мой путь в мире любовных романов. Надеюсь, вам будет интересно и вы поддержите меня подписками и комментариями ❤️

Рада каждому!

Глава 1

Если бы Еву спросили, когда именно всё началось, она бы не ответила честно.

Не потому, что не помнила. Потому что это началось не с одного события. Не с разговора. Не с прикосновения. И даже не с того дня, когда она впервые позволила себе сформулировать вслух слово, которое до этого жило только в наблюдениях.

Альфа.

Не пародия на сильного мужчину. Не дешёвый образ из коротких видео, где самоуверенность путают с внутренней силой. Не крикливый самец с тяжёлым взглядом и набором заученных фраз про доминирование.

Нет. Настоящий альфа, если верить всему, что Ева успела прочитать, почти никогда не выглядит так, как его пытаются изображать. Он не нуждается в постоянном подтверждении собственного веса. Не суетится. Не навязывает себя пространству. Не доказывает, что способен управлять — просто управляет, если ему это нужно. Не тянется за вниманием. Внимание тянется к нему само.

Именно поэтому Сэм подходил под это определение опасно хорошо.

За последние несколько лет мир сошёл с ума по альфам.

Или, может быть, просто перестал делать вид, что не сходит.

Ими пугали в статьях. Их разбирали в подкастах. Им подражали мужчины, которые путали внутреннюю силу с дорогими часами и тяжёлым взглядом исподлобья. Ими бредили женщины, уверявшие, что хотят «кого-то настоящего», хотя сами не всегда понимали, что имеют в виду. Альф объявляли новым социальным типом, психологическим феноменом, эволюционным откатом, биологическим преимуществом, эмоциональным дефектом и массовой фантазией сразу.

Правда, как обычно, никого особенно не интересовала.

Еву — интересовала.

Коридор университета гудел, как всегда перед началом пары: шаги, смех, хлопающие двери, быстрые разговоры, запах мокрых курток, дешёвого кофе и осеннего воздуха, который проскальзывал внутрь каждый раз, когда кто-то открывал тяжёлые стеклянные двери. Свет из длинных окон ложился на плитку бледными полосами. На подоконниках сидели студенты с рюкзаками, у лестницы кто-то оживлённо спорил, вдалеке преподаватель резко окликнул опаздывающего.

А Ева стояла у стены рядом с Венерой и делала вид, что слушает её.

На самом деле Ева смотрела на Сэма. Он стоял у лестницы, немного в стороне от общего потока, разговаривая с кем-то из администрации так, будто весь этот хаос вокруг его совершенно не касался. Высокий. Спокойный. В чёрной рубашке, с тем выражением лица, которое почти невозможно было прочитать до конца. Он не жестикулировал лишний раз, не повышал голос, не улыбался для вежливости. Но даже отсюда было ясно: его слушают. Не потому, что обязаны. Потому, что он из тех мужчин, рядом с которыми сам воздух как будто становится организованнее.

— Ева, ты меня вообще слышишь? — спросила Венера, моя подруга.

— Да.

— Врёшь.

Ева моргнула и нехотя отвела взгляд.

Венера тут же проследила направление её глаз и тихо, очень довольно хмыкнула.

— Ну конечно.

— Не начинай.

— Почему? Это уже почти традиция. Я что-то говорю, ты киваешь, но на самом деле мысленно препарируешь Сэма.

— Не препарирую.

— Изучаешь?

Ева взяла стаканчик с кофе обеими руками, делая вид, что её интересует только тепло бумаги.

— Допустим.

Венера склонила голову набок.

— Серьёзно? Вот так и запишем: тебе нравится лучший друг брата, но ты называешь это полевым исследованием?

— Он не «нравится».

— Ага.

— Он мне… интересен.

— То есть всё ещё хуже.

Ева коротко выдохнула через нос и снова посмотрела в сторону лестницы.

Глава 2

Ева

Сэм действительно был интересен. Не только как мужчина — хотя этого аспекта я тоже не могла честно из себя вычеркнуть. Хуже всего было другое: он казался почти идеальным материалом для исследования. Тем самым редким типом, в котором не надо было ничего додумывать искусственно. Он уже нес в себе весь набор признаков, о которых я читала последние месяцы. Самоконтроль. Иерархическое спокойствие. Почти пугающая собранность. Способность занимать пространство без лишних усилий. Внимание, направленное не на всех подряд, а только туда, где ему действительно есть за что зацепиться. Сдержанность, которая не выглядела ни застенчивостью, ни холодностью — скорее дисциплиной.

Он был не карикатурой на альфу, а той самой неудобной версией, из-за которой вокруг темы и поднималось столько шума.

И меня это притягивало. Разумеется, с научной точки зрения. Именно так я себе и объясняла.

Меня интересовала не широкая линия плеч, не низкий голос, не то, как на его фоне большинство мужчин вокруг выглядело нервнее и мельче, чем было на самом деле. Меня интересовала структура. Поведение. Паттерны. Механизмы.

Почему рядом с такими людьми другие начинают говорить тише?

Почему на них реагируют раньше, чем успевают осмыслить реакцию?

Почему даже те, кто презирает образ альф, всё равно слишком часто смотрят на них дольше, чем стоило бы? И почему я сама делаю то же самое?

— Ты опять ушла в себя, — сказала Венера. — Я буквально вижу, как у тебя в голове бегущая строка: «Объект демонстрирует высокий уровень саморегуляции».

Я невольно усмехнулась.

— Не смейся. Это очень серьёзная работа.

— Конечно. А то, как ты смотришь на его рот, — это тоже научный метод?

— Венера.

Та рассмеялась.

— Ладно, — сказала Венера. — Давай так. Что именно делает его для тебя таким «исследовательски интересным»?

Я помолчала.

Потом всё-таки ответила, глядя на Сэма:

— Он не старается производить впечатление. Не просит внимания. Не выглядит человеком, которому что-то нужно от этой комнаты. И поэтому все всё равно на него реагируют.

Венера медленно кивнула.

— То есть он - Альфа.

Я ничего не сказала.

Потому что именно это слово и стояло у меня в голове с того момента, как я снова увидела его здесь, в университете, среди преподавателей, студентов, административной суеты и людей, которые слишком старались казаться значительными.

Сэм не казался. Сэм был.

И от этого становилось сложнее дышать.

— Тебе не кажется, что это уже ненормально? — спросила Венера.

— Что именно?

— Что ты смотришь на мужчину, как будто хочешь одновременно написать про него статью, разобрать по пунктам и поцеловать.

Я повернулась к ней так резко, что Венера довольно сощурилась.

— Я не хочу его целовать.

— Конечно.

— Я серьёзно.

— И я серьёзно. У тебя лицо человека, который придумал себе прекрасную рационализацию. «Это не влечение, это исследовательский интерес».

Это раздражало именно потому, что попадало слишком точно.

Да, мне было удобно думать о Сэме как об объекте исследования. Так безопаснее. Чище. Умнее. Так можно было смотреть чуть дольше, слушать чуть внимательнее и не признаваться себе, что дело уже не только в статье, не только в журналистике, не только в желании понять феномен альф как социальный и эмоциональный тип.

Проблема была в том, что объект исследования имел слишком красивый профиль, слишком ровную осанку и слишком редкую форму мужской уверенности — ту, что не кричит о себе.

— Он кто тут официально? — спросила Венера, всё ещё поглядывая в ту сторону. — Я каждый раз забываю.

— Иногда работает с университетом по проектам. Иногда приезжает к Реймонду. Иногда читает старшим курсам отдельные лекции.

— То есть ещё и умный.

— Это раздражает, да.

— Тебя заводит интеллект, признавайся.

Я сделала глоток кофе.

Венера театрально прижала руку к груди.

— О нет. Значит, да.

Сэм в этот момент чуть повернул голову, отвечая что-то собеседнику. Даже это движение было сдержанным, точным, без нервозности, без лишнего желания понравиться. Он словно существовал в собственной внутренней системе координат, куда не попадал ни общий шум, ни спешка, ни чужая необходимость быть замеченным.

И именно это нравилось мне особенно сильно. Как человеку, который собирается стать журналистом, мне нравились люди, в которых приходилось копать глубже.

А Сэм был из тех, про кого поверхностный текст всегда будет врать.

— Ты хоть раз с ним нормально говорила? — спросила Венера.

— Что значит нормально?

Глава 3

Ева

К вечеру мысль о Сэме никуда не делась.

Я честно пыталась убедить себя, что дело не в нём. В теме. В статье. В учебе. В моей будущей жизни, которая начнётся сразу после того, как я выучусь и стану не просто чьей-то младшей сестрой, а человеком, которому можно задавать вопросы всерьёз. После смерти родителей, с Реймондом мы остались вдвоем, поэтому его опека ощущается слишком ярко, удушающе.

Но ложь ощущалась слишком дёшево. Дело было и в теме, и в статье, и в учебе. И в нём тоже.

После университета я вернулась домой, скинула сумку в кресло и почти сразу пошла в душ.

Я не любила зеркала. Не потому, что видела в них что-то неприятное. Скорее наоборот — слишком много вопросов, на которые отражение не отвечало.

Я стояла перед высоким зеркалом у шкафа, босая, в длинной футболке, с влажными после душа волосами, стекающими по плечам тёмными прядями, и пыталась понять, почему чувствую себя одновременно слишком взрослой и совершенно неопытной.

Сейчас на меня смотрела девушка с тонкими запястьями, светлой кожей и большими серо-зелёными глазами, которые казались слишком спокойными, пока я молчала. Когда я злилась, спорила или увлекалась, взгляд становился другим — острее, темнее, живее. Мама когда-то говорила, что у меня опасные глаза для такой нежной внешности.

В моем лице всё ещё оставалось что-то обманчиво мягкое: плавная линия губ, аккуратный нос, тёмные ресницы, густые волосы, которые я то собирала, то распускала, будто сама не могла решить, кем хочу выглядеть сегодня — послушной дочерью хорошей семьи или девушкой, которая слишком внимательно смотрит на мир, чтобы быть удобной.

Сев за стол, я подумала будто если открою ноутбук и уткнусь в заметки, это автоматически сделает мои мысли умнее и безопаснее. За окном тянулся серый дождь. Комната медленно темнела, и только экран ноутбука, настольная лампа и полоска света из окна оставались достаточно яркими, чтобы притворяться рабочей атмосферой, а не внутренней одержимостью.

На экране снова был открыт файл с темой статьи.

Для Реймонда всё выглядело прилично и скучно: «Альфы как социальный феномен: образ, страх, влияние».

Нейтрально. Осторожно. Почти академично.

То, что можно показать брату, преподавателю и любому взрослому человеку, не объясняя, почему тебя на самом деле интересует совсем не это.

Потому что настоящее название было другим. Оно не лежало в открытом доступе. Не светилось на экране. Не просилось на глаза. Оно было записано в тетради, на странице, которую я переворачивала слишком быстро даже наедине с собой:

«Альфы: эмоции, привязанность, желание — то, о чём они не говорят».

Я долго смотрела на эти слова. Потом перевела взгляд ниже — на свои пометки, написанные торопливо, вразнобой, на полях и между строк:

Привязанность?

Эмоции или имитация?

Желание = контроль?

Секс как язык власти?

Могут ли альфы любить по-настоящему?

Если бы Венера это увидела, она бы сказала, что мне давно пора признать: я не пишу исследование, а медленно, методично закапываю себя в очень плохую идею.

Если бы это увидел Реймонд, он бы устроил мне лекцию о том, почему восемнадцатилетним девушкам не стоит так смотреть в сторону альф с тяжёлой энергетикой и дурной репутацией.

Если бы это увидел Сэм…

Я резко захлопнула тетрадь. Слишком опасная мысль. Хотя, если честно, именно она и не отпускала меня весь день.

Потому что Сэм был не просто удобным примером для статьи. Не просто мужчиной, которого я почему-то слишком часто замечала. Не просто другом брата с тем самым непозволительно спокойным лицом и глазами человека, который редко смотрит зря.

Он был почти идеальным материалом. Тем самым типом, о котором все говорят слишком много и при этом ничего по-настоящему не знают.

Сэм никогда не называл себя альфой. Я вообще не могла представить, чтобы он пользовался этим словом о себе всерьёз. В нём не было ничего от дешёвой игры в доминирование, которую так любят некоторые мужчины. Никаких громких жестов, никакой показной властности, никакого желания производить впечатление любой ценой. Именно поэтому он и подходил под определение лучше остальных.

Самоконтроль. Спокойствие. Иерархическое чувство пространства. Способность влиять, не повышая голос. Умение замечать больше, чем показывать. И эта странная, почти невыносимая внутренняя собранность, из-за которой рядом с ним все остальные мужчины казались мне или слишком громкими, или слишком простыми.

Я не собиралась думать о нём так много.

Правда.

Но когда интерес у тебя одновременно и личный, и интеллектуальный, он становится особенно трудноуправляемым. Как будто одна часть тебя всё ещё говорит: это материал, это тема, это исследование. А вторая уже понимает, что материал почему-то слишком хорошо выглядит в тёмной рубашке.

Снизу донёсся голос Реймонда:

— Ева? Ты спустишься? Ужин остынет.

Я закрыла ноутбук, провела ладонью по обложке тетради и несколько секунд сидела неподвижно.

Глава 4

Ева

Я смотрела на Сэма, чувствуя, как жар ползёт выше — к горлу, к щекам, под кожу, туда, где уже начинало ломить от слишком явного стыда. Он всё еще держал мои заметки в руках.

— Отдай.

Сэм наклонил голову чуть вбок. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах — всего на секунду, но этого хватило, чтобы у меня под рёбрами что-то болезненно сжалось.

Эта его манера — почти не двигаться, почти не повышать голос, почти не улыбаться по-настоящему — всегда действовала на нервы сильнее любой открытой грубости.

— Боишься, что я дочитаю до конца?

— Боюсь, что у тебя слишком хорошее мнение о своей значимости.

Он медленно закрыл блокнот. Но не отдал. Только подошёл ещё ближе.

Теперь между нами оставалось так мало воздуха, что мне уже приходилось выбирать — отступить или выдержать. И хуже всего было то, что отступать я не хотела.

Сэм смотрел на меня с этой своей тёмной, понимающей ухмылкой.

Словно уже видел насквозь и мои записи, и мой голос, и мою дурацкую попытку держаться жёстко, когда внутри у меня всё давно сбилось.

— Нет, Ева, — сказал он тихо. — Боюсь, у меня как раз слишком плохое мнение о том, куда именно могут завести такие «рабочие заметки».

А потом он всё-таки протянул мне блокнот. И его пальцы скользнули по моей руке слишком медленно, слишком легко, слишком намеренно, чтобы это можно было принять за случайность.

Я вздрогнула. Едва заметно. Но он увидел. Конечно увидел.

И вот тогда Сэм усмехнулся уже по-настоящему — тёмно, хищно, почти неприлично спокойно.

— Да, — сказал он, не сводя глаз с моего лица. — Именно это я и подумал.

— Я просто копаю глубже, — сказала я.

— Это я уже понял.

— И что в этом смешного?

— Ничего. Обычно все спрашивают про статус, силу, лидерство и агрессию. Ты начинаешь с того, что на самом деле интересует почти всех, но что редко произносят вслух.

Сэм молчал, но в его молчании было слишком много внимания.

Потом он спросил:

— И что же тебя интересует на самом деле?

Я могла уйти от ответа. Могла спрятаться за умные слова и ничего по-настоящему не сказать. Но в этот момент мне почему-то сильнее всего не хотелось выглядеть трусихой.

— Меня интересует, — сказала я медленно, — что происходит с человеком, который привык всё контролировать, когда дело касается чувств.

Тишина после этих слов оказалась почти осязаемой.

Сэм не мигая смотрел на меня несколько секунд.

— Чувств, — повторил он.

— Да.

— И желания, если судить по твоим пометкам.

Жар снова ударил мне в лицо.

— Это часть темы.

— Несомненно.

— Ты специально пытаешься меня смутить?

Он чуть склонил голову.

— Если бы я пытался, ты бы это поняла.

По позвоночнику пробежал холодок. Слишком спокойный ответ. Слишком уверенный. Слишком… Сэм.

— Если у тебя хватит ума задавать хорошие вопросы — почему бы не попробовать?

У меня сердце ударилось сильнее.

— А если неудобные? — спросила я, сама не успев подумать.

Сэм перевёл на меня темный взгляд.

— Особенно если неудобные.

Сэм задержался у двери всего на секунду, но этого хватило, чтобы мир снова сузился до нас двоих и моего слишком быстрого пульса.

— Составь вопросы, — сказал он.

Я моргнула.

— Что?

— Если хочешь говорить об альфах — начни с вопросов, которые стоят чего-то.

— А если они тебе не понравятся?

— Тогда я скажу, что они плохие.

Он уже повернулся к двери, когда я тихо спросила:

— А если понравятся?

Сэм остановился, но не обернулся.

— Тогда тебе придётся быть готовой к ответам.

И вышел.

Я осталась одна на кухне, с тетрадью в руках и ощущением, будто что-то уже началось, хотя формально не произошло ничего, кроме нескольких фраз и одного слишком внимательного взгляда.

Реймонд думал, что я пишу про феномен. Сэм же понял, что всё намного хуже. И хуже всего было то, что его это, кажется, не отпугнуло.

Тогда я ещё не понимала, к какой жажде нас это приведет и, что рядом с Сэмом любой невинный вопрос однажды станет опасным.