Милаха,крысы и Тихий Пожиратель

ГЛАВА 1. МЫ – КРЫСЫ.

Мы наконец-то снижались. Место катастрофы виднелось в иллюминаторе, всё ближе и ближе. Столько неудачных попыток с предыдущими вызовами, но в этот раз нам точно повезет!

Поверхность планеты – безжизненная, раскалённая пустошь, изрезанная каньонами и застывшими лавовыми потоками, – медленно приближалась. Слишком медленно. Казалось, «Милаха» нехотя опускается в ад. Точно сам корабль знает, что нас ждёт внизу, и сопротивляется.

Я сжал кулаки, чувствуя, как под скафандром холодеет спина. Отец бы назвал это трусостью. «Мужчины не дрожат перед работой», — сказал бы он своим ровным, как траектория истребителя, голосом. Последний раз мы виделись три года назад – через решётку в зале суда. Его глаза были пусты, будто я уже умер. Лётчик, герой Третьей Лунной, полковник Космического флота не мог иметь сына-преступника. Иногда мне снится, как он сам ведёт «Милаху» – тогда корабль слушался бы чётко, без скрипов и осечек. Но это лишь сон. В реальности я здесь, среди обломков. С ногой, которая ноет при каждом шаге. И с желудком, готовым предать меня в любой момент.

Резкий толчок. Весь корпус сотрясло, заставив содрогнуться даже бронированные переборки. Где-то в глубине трюмов заскрежетали гидравлические стабилизаторы, выравнивая положение. Шипение шлюза. Давление выравнивалось – ещё несколько минут, и нам предстояло выйти. Придётся немного поработать. Совсем чуть-чуть.

Я стоял на мостике, втиснувшись между Бийко и одним из охранников, смотрел вниз. На то, что осталось от «Гелиоса-7». Всегда видел только результаты катастроф. Искорёженные корпуса, разорванные шлюзы. Обугленные останки в скафандрах, застывшие в неестественных позах. Но никогда сам момент гибели.

Остальные видели. Говорили, что видели. И – судя по их лицам – достаточно часто.

— Он прямо под нами.

Кэп уже отошёл от своей вечной дорожной меланхолии – той странной задумчивости, в которую он впадал между рейдами. Теперь он действовал чётко, почти механически, как будто его сознание переключилось на Кодекс Утилизатора и Инструктивные Стандарты 45-го Ревиза.

— Что, «Крысы», с почином?

«Крысы» – это мы.

Команда «Тихого Пожирателя» – мусорщики, уборщики, падальщики земных кораблей, попавших в беду. В чужих, неуютных местах. Наш крейсер-рециклер, прозванный «Милахой», утыкан захватами-манипуляторами с гидравлическим приводом, а его брюхо скрывают плазменные печи класса «Одержимый», способные за секунду испарить тонну металла.

Очень редко мы имеем дело с экипажами. Вернее, с тем, что от них оставалось.

Этим занимались «Чистильщики» из Сектора Q – мрачные типы в чёрных скафандрах, которые появлялись, только если на борту находились био - опасные объекты или не уничтоженные следы преступлений.

Наше дело – грузы. Контрабанда. Секретные объекты. Всё это не могло просто гнить, гореть и развеиваться в пустоте. Оно собиралось, архивировалось в квантовые кристаллы, просчитывалось нейросетью «Ариадна» или утилизировались согласно вечным Инструктивным Письмам.

Кроме малой части, что оседала в цепких руках. Да, у многих здесь свой бизнес. Чёрный рынок артефактов требовал жертв.

Но крыса крысу не сдаст. Тем более, в нашем положении. Не добровольном.

Теперь мёртвый корабль можно было рассмотреть во всей извращённой красе.

«Гелиос-7», грузовой транспорт класса «Атлант», когда-то белый и гладкий, теперь напоминал раскрытую консервную банку. Наверное, он коснулся дна пологой впадины и, вместо того чтобы замереть, продолжил движение. Словно хотел спрятаться внутрь камня.

Датчики показывали: корпус скользил по магматической плите, плавя базальт термобарьерами. Бесполезно – двигатели давно умерли, но инерция тащила его вперёд, оставляя за собой широкую борозду, точно след гигантского червя.

Движение замедлялось. От основного корпуса отрывались куски обшивки, вспыхивая в атмосфере синим – сплавы с примесью кобальта.

Металл рвался. Скрученная «консервная банка» разворачивалась, образуя жуткие узоры – странные лопасти гравитационных стабилизаторов и треснутые тормозные колонны щерились из месива, как крабьи клешни.

Теперь они застрянут здесь на века.

— Да упокоятся с миром, — тихо сказал кто-то.

— Достаточно.

Кэп не любит нытья перед работой. Суеверный засранец.

— Чтоб на этот раз без прецедентов. Слышал, Бийко?

Он нехорошо посмотрел на здоровяка. Да уж, были прецеденты. Еще какие. Тот замялся, поправив на поясе ионный резак – оружие, которое в его руках превращалось в инструмент точной, почти хирургической резки.

— Все по местам. Работать, вражьи дети.

Кэп щёлкнул переключателем на панели, «Тихий Пожиратель» завибрировал, выпуская дронов-скавенджеров.

Маневренные аппараты серии «Могильщик-9» – высыпали из пусковых шахт «Милахи», разворачивая веером сканирующие модули. Каждый размером с крупную собаку, но с десятком щупалец-манипуляторов. Еще они напоминали механических пауков. Хрупкие на вид корпуса выдерживали температуру до +800°C, благодаря керамо-стальным пластинам, а встроенные спектрометры могли отличить обугленную плоть от платинового слитка даже под слоем шлака. Главное – они работали в «роевом» режиме: данные с одного сразу поступали в нейросеть «Ариадны», которая составляла 3D-карту разрушений и помечала красным всё, что попадало под категорию «Конфиденциально – Уничтожить». Каждый был запрограммирован на алгоритм «Костяная пила» – нейросеть рассчитывала оптимальные точки входа в повреждённый корабль, избегая зон с остаточной радиацией или нестабильными топливными ячейками.

— «Ариадна» уже грузит карту трюмов, — бормотал кто-то за моей спиной.

Я знал, что нейросеть не просто анализировала груз – она сортировала его по уровню угрозы. Всё, что помечалось «Красным кодом», немедленно отправлялось в печи Милахи, а ценные артефакты – в квантовые кристаллы с шифрованием «Black Locus».

Но были и слепые зоны.

Места, куда дроны не заглядывали. Намеренно.

ГЛАВА 2. МИЛАХА. Записки Ботана, 21-й цикл на борту.

Когда я наконец осознал, что проведу на «Милахе» всю оставшуюся жизнь, мне стало... легче. И интереснее. Если такое слово вообще подходит к летающему склепу с печами для трупов. И не для трупов тоже. И ты жив только потому, что очередь еще не подошла. Живешь, работаешь, ждешь. Изо дня в день.

Я начал собирать информацию. По крупицам. Из обрывков разговоров, полустёртых файлов в судовом терминале, из тех самых «стихов», что «Ариадна» иногда выдаёт вместо отчётов. От заключенных.

И вот что я узнал:

1. Кожа «Милахи». Она живая. Нет, я не сошёл с ума – хотя споры в вентиляции уже сделали своё дело для половины экипажа. Просто керамид-Х – это не просто броня.

Он заживает. Видел своими глазами, как после столкновения с обломком в секторе G-7 трещина на корпусе сомкнулась, будто рана на чьей-то плоти. Но есть нюанс.

Для регенерации нужна температура выше 200°C – вот почему «Милаха» так любит заходить в атмосферы планет. Она купается в огне. Смелая девчонка!

2. Двигатели: «Геенна» и её демоны. Четыре реактора. Четыре проклятия.

Они жрут всё – от отработанного урана до органики (да, именно поэтому в техотсеке, и не только там, такие… ароматы). Кровавый след за кораблём – это не просто выхлоп. Это метка. Старшие говорят, что, если долго смотреть на этот след, можно увидеть лица. Тех, кого «Милаха» переработала. Утилизировала.

3. «Ариадна»: мать, судья и психоделический пророк. Она не просто нейросеть.

Иногда она предупреждает. Стихами. Вчера, например, выдала:

«Ветки трещат под грузом плодов,

Но яблоки черны изнутри.

Не трогай трюм D-12,

Там спит тот, кто не должен проснуться.»

Кэп проигнорировал. Сегодня две «Крысы» пропали как раз возле D-12. Не знаю, что это. Не понимаю. Может, в свое время шифровальщики все напутали. А может, так и было задумано. Но по мозгам бьет здорово. Такие «яблочки».

4. Тюремный модуль: игра в куклы. Наша камера (блок) – 2×3 метра. Но с каждым днём она становится больше. Нет, это не глюк – эффект обратной перспективы встроен в систему. Ты уменьшаешься. Психологическое давление? Или подготовка к чему-то?

5. Мифы и легенды, которые могут оказаться правдой. Ну, а вдруг?!

А) Проклятие капитана Вальса. Он сгорел заживо в печи. Согласно судовому журналу, первый командир корабля Гектор Вальс приказал запереть себя в плазменной печи после того, как услышал «голос «Милахи» ». С тех пор каждый капитан на 5-й год службы:

— Начинает разговаривать с мёртвыми.

— Видит в зеркалах не своё отражение, а лицо Вальса.

А еще его лицо до сих пор появляется:

— В зеркалах.

— На экранах радаров.

— В твоём шлеме, когда ты один в шлюзе.

Б) Балластные призраки. Они леворукие. И всегда без мизинцев. Почему?

«Ариадна» однажды пробормотала: «Отрезанные пальцы не оставляют следов в системе.» При переходе через гравитационные аномалии в грузовых отсеках появляются: тени без источника, отпечатки рук на мониторах (всегда левой руки с отсутствующим мизинцем). Не страшно, только пока не столкнешься. Раз увидел – все. Будешь вздрагивать.

В) Кровь в отсеке D-12. Бывшая медсанчасть. Сейчас из-за наплыва осужденных расформирована. Теперь лаборатория и медсанчасть – одно помещение. Самое ужасное на «Милахе». Страшнее печей. Стены периодически покрываются тёплой жидкостью, похожей на кровь. Химический анализ показывает: это живые стволовые клетки неизвестного типа. Тёплая. Липкая. Пахнет железом и мёдом. Это не кровь. Что-то пытается ею стать.

Ритуалы, без которых ты труп. Или тебя прибьет нечто, или местные. Если не будешь относиться с должным почтением. Чтобы не выделывался.

«Кормление «Милахи»

Перед выходом в опасную зону брось в вентиляцию:

— Пайку – будет тебе удача.

— Зуб – получишь правду. Иногда такую, что не унесешь.

Я бросил пуговицу. «Ариадна» ответила: «Голодный не выбирает подачки.» И она права. Голодный вообще ничего не выбирает.

«Разговор с «Трубой»

В отсеке E-7 есть трещина. Задай вопрос – получи ответ: статический разряд - «нет», а запах мёда - «да». Я спросил: «Мы все умрём здесь?»

Пахло мёдом и гарью.

Вывод, который меня не утешает. «Тихий Пожиратель» – не просто корабль. Он хищник, лаборатория. Тюрьма для чего-то, что должно остаться спящим.

А мы – его пища.

Дольше всех на «Милахе» Сиплый. Не знаю, сколько ему лет, но выглядит глубоким стариком. Или мне так кажется. Он считается местным летописцем с набором мифов и странных правил.

Застал его там, где всегда – у трещины в отсеке E-7, куда экипаж шепчет вопросы. Сиплый, костистый, с лицом, напоминающим смятый топографический план Марса, плевал в вентиляцию. Не ритуал – привычка.

— Ты же знаешь, что она отвечает, — сказал я, прислонившись к переборке. Металл тёплый, будто корабль лихорадило.

Сиплый повернул ко мне свой единственный нормальный глаз. Второй, бионический, с треснутым дисплеем.

— А тебе зачем? — Голос, как скрип ржавых петель. — Чтоб перед сном блевать красивее?

Я достал спрятанную пайку. Настоящую, не синтетику. Сиплый понял.

О Капитане Вальсе и Зеркалах.

— Он не сгорел. — Сиплый разминал пайку в пальцах, как тесто. — Он вошёл в печь сам. Добровольно.

— Зачем?

— Потому что «Милаха» попросила. — Сиплый ткнул пальцем в потолок. — Она иногда... Шепчет. Вальс был первым, кто услышал.

Я почувствовал, как волосы на затылке приподнялись.

— А нынешний Кэп...?

— Видел его лицо в зеркале? — Сиплый усмехнулся. — Вальс выбирает преемников. А «Милаха» – проверяет.

«Балластные Призраки» и Пропавший Мизинец.

Сиплый достал нож. Самодельный, из обломка манипулятора.

— Видишь царапины? — На лезвии были четыре борозды. — Каждая – от призрака. Они ненавидят сталь.

— Почему без мизинцев?

— Потому что «Ариадна» считает пальцы. — Он чиркнул лезвием по стенке. Искры осветили его лицо. — Мертвецы – это неучтенный груз. А мизинец – первое, что стирается в архиве.

ГЛАВА 3. ВОЛКИ.

Прекрасно помню, как все для меня началось. На Милахе. Три года назад.

Тюремный блок «Милахи» встретил воем. Не метафорой – настоящим волчьим подвыванием, разносящимся по вентиляции. «Стая» уже учуяла новую кровь. Толкнули в спину, и я шагнул, споткнувшись о стык плит в шлюзовой камере «Тихого Пожирателя».

Мне едва удавалось стоять на ногах. В глазах плыло от наркоза, которым накачали перед этапом, а в ушах гудело, словно в них взвинтили пару дронов. Моргнул, пытаясь сфокусироваться на серых стенах ангара «Тихого Пожирателя», но вместо этого увидел лишь размытые силуэты и ослепительные блики ламп.

Голова кружилась от перегрузок, живот сводило от голода, а в глазах плавали тёмные пятна. Этап – это ад. Особенно когда твой сосед по камере настойчиво рассказывает, что ждёт новичков на «Тихом Пожирателе».

— «Милашка» тебя сожрёт, — хрипел тот, обнажая темные зубы. — Особенно если попадёшь к Бийко. Он таких, как ты, на завтрак ест.

Я не верил. Ну, почти. А теперь вот, трясущийся, в потрёпанной робе, стою перед Старпомом, который смотрит на меня, как на дохлую дрянь, доставленную на борт вопреки всем санитарным нормам.

— Вы чего это сюда притащили? — Старпом скривился, тыча пальцем мне в плечо. — С какой такой целью? Я его куда? В общий блок?! Да еще с протезом? Да такого синего, тощего?

Надсмотрщики в чёрных бронежилетах, сопровождавшие партию новичков, усталые и равнодушные, лишь пожимали плечами, переглядываясь. Один лениво сплюнул под ноги.

— Постановление суда. И точка. Забирай. Теперь это не наши проблемы. Он сказал, что механик. Забирай – воспитывай. Придумаешь что-нибудь. Откормишь. Или Милаху угостишь.

Я почувствовал, как подкашиваются ноги.

И тут появился капитан.

— Давай его пока к Бийко, потом разберёмся. — Кэп бросил взгляд на меня, оценивающий, без жалости. — Не задерживай, работа встанет.

Потом добавил, будто вспомнив:

— Кстати, вот и он.

Услышал, как кто-то приближается – тяжёлые, мерные шаги. Обернулся и увидел. Массивная фигура. Выше двух метров. Плечи, как дубовая плаха. Лицо в шрамах, а глаза… Светло-серые. Почти бесцветные. Глаза снайпера. Киберированная рука, сжатая в кулак размером с мою голову.

— Бийко, принимай напарника. — Старпом хмыкнул. — Хоть разговаривать научишь.

В голове у меня мгновенно всё сложилось в одну ужасную картину.

«Ломать».

«Ест на завтрак».

«Особенно таких, как ты».

Истории, которыми пугали в тюремном госпитале, всплыли перед глазами: сломанные кости; киберпротез, сжимающий горло; шепот «45-й не прощает» перед тем, как жертву выбрасывают в шлюз. Обрывки тюремных баек: «На «Милахе» таких, как ты, ломают за неделю», «Бийко? Да он сам чудовище, даже банды его боятся», «Он людей руками рвал, слышал?». Именно так я и представлял тех, кто будет меня ломать.

Сердце застучало – казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку. В ушах – звон. В глазах – тьма. И тогда я сделал это. Вцепился в рукав Старпома. Мёртвой хваткой. Я клянусь, что не помню! И да, вся тюрьма ржала полгода.

— Пожалуйста! — Зарыдал, голос сорвался в визг. — Отправьте меня в лабораторию! В печь! Куда угодно! Только не к нему!

Тишина. Потом Старик захохотал.

— О-о-о, ш-ш-ш… — Он схватился за бока. — В печь, говорит!

Старпом, трясясь от смеха, выкручивал свою руку из моих цепких пальцев.

— Слышь, Бийко! Я тебя теперь всегда буду отправлять встречать пополнение. Если новички, как тебя увидят, будут стройными рядами тащиться в печку, это сколько же мы жрачки и нервов сэкономим? Шиканем!

Даже капитан, появившийся из тени, замер с выражением легкого недоумения на лице. Его брови поползли вверх.

Бийко стоял близко. Каменное лицо. Но уголок рта дёрнулся.

А потом рванул общий блок.

«Волки» визжали, улюлюкали, били кулаками по капсулам, катались по покрытию тыча пальцами. Только один, постарше, стоял в стороне. Наблюдал.

— Ну всё, парень, тебе крышка! — Завывал один. — Бийко тебя сейчас в печь сам отнесёт! На руках!

— Да он уже молитву читает! — подхватил другой.

— Да он тебя съест, сопляк! С кожей и костями!

— Он уже обосрался! Видал? Видал?!

— Эй, новенький, а ну-ка, повтори!

Я уже не соображал, где нахожусь. Перед глазами плыло.

— Ну что, «напарник»? — прохрипел Бийко. — Идём. Покажу, где я живу.

Я стоял, красный до ушей, готовый провалиться сквозь пол.

Бийко наконец шагнул вперёд.

— Ладно, хватит. — Голос низкий, спокойный. — Идём, придурок.

И добавил, уже тише, так, чтобы слышал только я. В его голосе почти-почти звучала усмешка.

— А будешь орать как резаный – прибью.

Он повернулся и пошёл, даже не проверив, иду ли я за ним.

Волки вскочили на ноги, выстроились и начали слаженно клацать зубами в мою сторону. Потом один завыл. Старший из них, что стоял в стороне, выступил из тени и тихо, но внятно произнес:

— Дичь. Охота.

— Хм, хм, хм. — Опять раздалось щелканье зубов.

— То есть, я так понимаю, работать никто не хочет? — хмуро рявкнул Старпом и грозно глянул на всех из-под кустистых бровей. — А ну, по местам, говнюки!

Все начали расходиться, а я поплелся за Бийко. Вариантов не было. Скажу честно, жить тогда мне совсем не хотелось. Даже больше не хотелось, чем после суда.

Прошла неделя, мне стало казаться, что на самом деле, все не так уж и ужасно. Да, уже и перегрузки, и куски обгорелых скафандров, и тумаки Старпома – все было мной получено сполна. И уже про Бийко я узнал достаточно. Заключенные любят делиться информацией. Особенно, если она их лично не касалась.

Я уже знал, что он намеренно сутулится, чтобы не биться головой о переборки. Что в шрамах он действительно весь. Прямо как карта боевых действий. Но самый заметный, через лоб, крестообразный, от ожога плазмой.

Что глаза у него, как у глубоководных рыб, без бликов. А зрачки не расширяются даже в темноте. В отличие от моего, ему достался самый современный и надежный протез, от почитателей. Об этом позже. Даже и с дополнительной функцией. В запястье – лезвие, выдвигается при щелчке зубами. Охренеть. В тюрьме.

ГЛАВА 4. ЯБЛОКО.

Вечером блок опустел, лишь «Волки» скулили где-то у дверей. Я сидел на своей койке, сжимая в потных ладонях кусок дорогой бумаги.

Я видел её всего один раз, на сеансе связи. Маленькая квадратная женщина с кудрявой гривой седых волос, похожая на разгневанного тролля. Тогда Бийко стоял у терминала, сжав кулаки так, что металл протеза скрипел. А она кричала. Как всегда, что-то резкое. Он не отвечал. Просто потом выключил экран.

И вот теперь я рисовал, дрожащими руками смазывая линии. Не ту злую бабу с экрана, а другую — которая, наверное, была когда-то. На бумаге нечетко проступал портрет – женщина с тяжелым, как у Бийко, подбородком, но удивительно мягкими светлыми глазами.

Бумага была хорошая — я выдрал её из технического журнала Сиплого. Уголь украл у Крота. Сам не понимал, зачем это делаю. Моё плечо ныло, а в голове стояла каша. Она явилась мне сегодня, и теперь я трясущейся рукой выводил углём этот портрет.

Я знал, что это безумие. После душевой, после его зубов на моём плече, после этого взгляда, который прожигал меня насквозь — я лез туда, куда даже Мажор не совался. «Черт, черт, черт...» — мысль крутилась, как заевшая пластинка. Он же мог порвать меня на тряпки для протирки двигателей. Или начать коллекционировать мои уши. Или... просто разорвать этот рисунок перед моим носом, а потом раздавить. Меня.

Бийко вернулся поздно, когда в блоке уже все спали. Я не поднимал головы, но спиной почувствовал — это он. Тяжёлый, мокрый от ночной вахты, пропахший машинным маслом и какой-то химией. Кибер-рука скрипела. Видно, так и не починил после побоища. Он заметил меня с рисунком. Застыл.

— Что?

Голос был глухой, как стук сапога по металлическому полу.

Я протянул рисунок, стараясь не трястись. Он не взял. Смотрел так, будто я подсунул ему гранату без чеки.

— Я видел её на связи, — торопливо объяснил я. — Но тут... она другая. Добрая.

Тишина. Потом он схватил рисунок, я уже приготовился к оплеухе. Но Бийко просто разглядывал его, поворачивая к свету. Лицо было каменное. Внезапно он смял портрет в кулаке. Моё сердце упало куда-то в сапоги.

— Идиот, — сказал Бийко, но не бросил бумагу. Засунул её за пояс. — Cпать вали.

Утром я обнаружил на своей койке яблоко. Настоящее, красное, пахнущее чем-то невозможным в этой металлической пустыне.

— Это... мне?

Сгорбившись над разобранным протезом, Бийко даже не обернулся.

— Жри. Или подавись.

Я взял яблоко, вдохнул его запах. Оно было тёплое, будто его держали в ладони.

— Спасибо.

Он фыркнул. Когда Бийко вышел, я заметил: портрет был аккуратно расправлен и прикреплён над койкой, в самом дальнем углу.

Так и не откусил яблоко. Я его рисовал. Сначала карандашом, потом углем, украденным у Сиплого. Потом – красками, сделанными из растёртых таблеток и машинного масла.

Утро. Вот теперь откусил. Кислое. Лучшее, что ел на «Милахе». Как дома, почти.

ГЛАВА 5. ХРОНИКИ БОТАНА.

04:30 Космического стандарта. Пробуждение.

Будильник взрывается пронзительным визгом, точно кто-то режет металл прямо в ухе. Я подскакиваю, ударяюсь головой о низкий потолок койки-капсулы – звёзды вспыхивают перед глазами, но это лишь реакция усталого мозга. Первые лучи искусственного света бьют в глаза, точно иглы. Бийко уже нет. Он вообще не спит – или делает вид, что не спит. Но всегда бодр. Хорошо ему.

Капсула – металлический гроб размером два на метр. Стены испещрены царапинами: одни – от предыдущих жильцов, другие – мои. В углу, у потолочного вентиляционного люка, кто-то выцарапал дату и кривое лицо. Возможно, это был последний день кого-то из прежних обитателей. Воздух густой, пахнет потом, металлом и чем-то мерзким – как будто в системе рециркуляции застрял кусок разлагающейся органики.

Протез на правой ноге ноет тупой, назойливой болью – дешёвый агрегат «ОСИП-3» плохо переносит ночной холод. В тюремной больничке ставят только такие, финансирование не очень. Верхний сенсор давно треснул, и теперь каждый шаг сопровождается резкими, неожиданными уколами тока. Врач-надзиратель называл это «стимуляцией мышечной активности». Я называю это «ещё одним способом сделать жизнь невыносимой».

Сдергиваю крепления, сжимаю зубы, когда металлические скобы впиваются в плоть. На внутренней стороне бедра – багровый след от вчерашнего удара током. Кожа воспалённая, горячая на ощупь. Ещё неделя – и начнётся заражение. Но кого это волнует? Здесь люди умирают от менее серьёзных вещей каждый день.

Трусливая мысль: «Один день. Только один день».

Глупо.

Не один. Не два.

Сегодня боль была особенно острой. Возможно, из-за вчерашнего выхода в зону с повышенной радиацией. Или потому что «Милаха» снова меняла давление в отсеках ночью. А может, просто потому что этот проклятый корабль знает, как сделать моё пробуждение ещё более мучительным.

Приподнялся на локте, сгрёб ладонью влажные от пота волосы со лба. Пот стекает по спине липкими ручейками. В ушах ещё стоит гул вчерашней перебранки с Кротом, а на языке – привкус технического спирта и чего-то горького. Вчерашний «подарок» от Сиплого – бутылка с мутной жидкостью, которая, по его словам, «убьёт всё, включая совесть». Совесть не умерла, зато теперь во рту ощущение, будто я жевал внутренности двигателя.

Тянусь к трости – обломку трубы с обмотанной изолентой ручкой. Изолента когда-то была красной, теперь грязно-коричневая, липкая на ощупь. Под ней – выцарапанные зарубки. Шестьдесят три. Шестьдесят три дня с момента последней «переквалификации» – так здесь называют наказание за порчу имущества. В тот день сломал все, до чего дотронулся. Вдребезги. Старпом орал так, что думал – конец.

Первый шаг всегда самый болезненный.

Металл скрипит, датчики жгут кожу разрядами, наказывают за саму попытку движения. Где-то в глубине протеза что-то щёлкает – возможно, это ломается ещё одна деталь. Старпом предупреждал: «Ремонт только за счёт личного пайка». Значит, ещё месяц придётся голодать.

В углу койки валяются:

Пустой тюбик обезболивающего (украденного неделю назад, выдавленный дочиста). На этикетке ещё можно разобрать «Только для персонала». Последняя капля высохла три дня назад, но я всё равно храню тюбик – вдруг найду способ выжать ещё хоть что-то.

Карандаш из обломка антенны. Им я рисую карты кошмаров. Стена рядом с койкой покрыта странными узорами — это мои попытки нарисовать те видения, которые посещают после каждого выхода в «зону молчания». Круги, спирали, лица со слишком большими глазами. Иногда по утрам я нахожу новые рисунки, которые не помню, как рисовал.

Фантик от конфеты. Просто повезло! Настоящий сахар, а не синтетика. Он розовый, с потрёпанными краями. Я нашёл его вчера в кармане после смены. Возможно, его обронил кто-то из охранников. Я слизал с него остатки сладкого ещё вчера, но не могу заставить себя выбросить. В мире, где даже вода имеет привкус металла, такой кусочек прошлой жизни – настоящая драгоценность.

04:45. Умывальник.

Вода на «Милахе» вытекает ржаво-коричневыми струйками, оставляя на раковине красноватые подтёки. Она пахнет окисленным металлом и чем-то химически сладким – как будто в систему попали антифризные добавки. Я наклоняюсь, стараясь не смотреть на собственное отражение в потрескавшемся зеркале, но периферийным зрением ловлю взгляды остальных. Опять притащился последним .

«Эй, Хромой, не расплескай!», — кричит Крот, нарочито толкая меня локтем в бок. Его тюремные татуировки – синие пауки на шее и череп с треснутой глазницей на предплечье – шевелятся, когда он двигается. Настоящий садист, получивший пожизненный срок за то, что забил до смерти сокамерника. Голыми руками. Особенно он любит тыкать в мой протез, приговаривая: «Эй, Самокатчик, давай, попрыгай!»

Ну, да. Давай. Попрыгаем.

Молча отступаю, вытираю лицо грязным рукавом, уж чем пришлось. В зеркале – белая рожа с синяком под глазом. Волосы, когда-то очень светлые, теперь грязно-желтые. «Интересно, а как бы отец выглядел после пары лет ада», — мелькает мысль. Последний раз я видел свое отражение дня три назад – бледное лицо, белые ресницы (наследство матери), шрам на скуле – тонкая белая линия (подарок Крота), тянется от виска и до уголка рта.

Из соседнего душа доносилось хриплое хихиканье Мажора:

—Эй, Ботан! Тебе постирать комбинезон, или он уже прирос? Прийти, помочь?

Я молчу. Опыт показал – любые ответы только раззадоривают. Вместо этого сосредотачиваюсь на том, чтобы выдавить из тюбика последние капли зубной пасты. С надписью «Для заключённых» и вкусом металла. Ну хоть что-то.

05:00. Завтрак.

Пищевой блок напоминает тюремную столовую. Пахнет синтетической кашей и потом. Воздух густой, насыщенный влагой от дыхания многих людей. Невыносимо пахнет яичницей в стороне, где завтракает начальство. Увы. Не про нас корм. Получил свою пайку – серую массу с блестящими каплями жира и надписью на этикетке «Белково-витаминный концентрат №7».