Миллениум. Конец начала.

1 Глава

В слегка запылённой комнате, напоминавшей уютную библиотеку, царил приглушённый свет старинной латунной лампы. Её тёплый ореол выхватывал из полумрака высокие деревянные стеллажи, плотно уставленные книгами — не редкими, но явно старинными, с потёртыми корешками и выцветшими золотыми тиснениями. Воздух был пропитан запахом старой бумаги и деревянного воска, а на подоконнике, припорошённом тонкой пылью, дремлющий в лунном свете кактус отбрасывал причудливую тень.

За массивным письменным столом из тёмного дуба сидела уставшая девушка. Её светлые волосы, обычно собранные в небрежный хвост, сейчас рассыпались по плечам мягкими волнами, местами выбиваясь из-под заколки, которую она, видимо, сняла в разгар учёбы. На столе царил тихий хаос: раскрытый учебник, исписанные листы с заметками, полупустая чашка остывшего чая с плавающими на поверхности чаинками, несколько ручек и карандашей, разбросанных как попало.

Голова её медленно клонилась, веки тяжелели. Раскрытый учебник уже не помогал — буквы расплывались, смысл ускользал. Мысли о будущем были единственным, что не покидало её. Она будто зашла в тупик лабиринта, и дыхание минотавра уже ощущалось за спиной, но страха не было — нечего было терять.

Бессонная ночь давила на виски свинцовой тяжестью, и она даже не заметила, как учебник захлопнулся, скатившись с её коленей на пол. Глухой стук страниц не вернул её к реальности; сознание оставалось в туманной дремоте. На запястье тихо тикали старинные часы с кожаным ремешком — единственный звук, нарушавший вечернюю тишину.

Иногда, чтобы постичь простые истины, нужно устремиться к чему-то великому. Но, прикоснувшись к ним, не чувствуешь ничего, кроме осознания — собственной беспечности, мимолетной глупости и, возможно, иллюзии безопасности... или свободы.

Шаг за шагом мы проходим километры, но, оглянувшись, видим себя на прежнем месте. Чтобы достичь чего-то, нужен прыжок, а не путь. Счастье — не цель, а само путешествие. И девушка готова была на все, чтобы совершить этот прыжок, стать частью чего-то большего, чем вечное сидение в укромном уголке в попытке укрыться от своры бродячих псов. Читая книгу за книгой, она впитывала теорию, которая, возможно, никогда не пригодится, а может, однажды спасет ей жизнь. Осталось совсем немного — сделать последнее усилие.

Осталось лишь восстановить силы — пара часов сна, и она снова будет в строю. Но судьбазлодейка, словно насмехаясь, всегда является не вовремя. Пронзительная сирена, режущая слух, разрушила хрупкие планы на незапланированный сон. По комнате прокатилась волна магии — воздух сгустился, задрожал, отражая нарастающую угрозу. В сознании пронеслось тревожное, искажённое голосом предупреждение: «Атака!»

Лучия вскочила, с сожалением бросив взгляд на своё тайное пристанище — укромный уголок, где она наконецто почувствовала хоть каплю покоя. Сумка с заранее приготовленными вещами уже ждала у двери: сборы заняли считанные секунды. Она бросилась к месту сбора, мысленно проклиная тот миг, когда решила задержаться. Была надежда, что атака начнётся позже — хотя бы через час, — но враг не дремлет. Особенно когда ищешь в школе нечто настолько важное, что ради этого не жаль погубить целое поколение магов.

Директриса предусмотрела и этот сценарий — в этом Лучия не сомневалась. Были продуманы все пути отступления, обозначены точки сбора, расписаны роли каждого. Сейчас нужно было добраться до Актового зала — там защита, там безопасно. Возможно. Последнее слово эхом отозвалось в голове, добавляя тревожной неопределённости.

Она бежала по полутёмным коридорам, где некогда звучали смех и разговоры, а теперь царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь далёкими отголосками сирены. В каждом углу мерещились тени, в каждом шорохе слышался шаг преследователя. Лучия не могла назвать ни одного человека, которому бы доверяла безоговорочно. От любого можно было ждать удара в спину — даже от тех, кто казался союзником.

«Бежать, — пронеслось в панике. — Особенно мне!»

Выскочив из убежища, Лучия замерла от неожиданного толчка, сотрясающего землю. Казалось, сама планета взвыла от боли — мощный импульс магической энергии прошёл сквозь почву, заставляя камни дрожать и трескаться. В воздухе повисла густая пыль, поднятая первыми ударами, а вдалеке раздался низкий, утробный гул, будто пробудился древний вулкан.

Магический купол школы пылал радужным сиянием — некогда безупречная сфера теперь напоминала разбитое витражное окно. Коегде проступали почти пробитые, асимметричные зоны: там радужные переливы тускнели, сменяясь болезненнобагровыми всполохами. Враги нашли слабое место — стык между северным и восточным сегментами защитного поля — и методично добивали его концентрированными ударами. Каждый новый залп заставлял купол пульсировать, как раненое сердце, а землю — вздрагивать в ответ.

Лучия почувствовала, как под подошвами ботинок расползаются трещины. Одна, вторая, третья — словно невидимый художник спешно чертил на каменной кладке хаотичные узоры. Изпод земли доносился глухой рокот, перемежаемый резкими хлопками — это лопались магические жилы, питавшие защитные контуры школы. Воздух наполнился запахом озона и жжёного камня, а в ушах зазвенело от перенасыщения сырой энергией.

От школы скоро ничего не останется — лишь груда обломков и пепла, как и от тех, кто не успеет спастись. Лучия сглотнула ком в горле, пытаясь сосредоточиться. Среди хаоса она разглядела мерцающий магический указатель — бледноголубой символ, парящий над полом. Он пульсировал в такт ударам, указывая путь к ближайшему укрытию.

Цепляясь за равновесие, она устремилась вперёд, едва успевая уворачиваться от падающих обломков. Взгляд выхватывал фрагменты апокалипсиса: витражи с древними руническими узорами разлетались на тысячи осколков, колонны трещали, теряя форму, а сводчатый потолок покрывался сетью трещин, угрожая обрушиться в любой момент.

2 Глава

“ ** декабря 2017 года”

Серое, безликое здание приюта «Луч надежды» встретило её унынием, въевшимся в самые стены. Оно стояло на отшибе, словно стыдясь своего вида: облупленная штукатурка, узкие окна с решётками, дверь, вечно скрипящая на проржавевших петлях. Даже в ясный день дом будто поглощал свет, превращая его в тусклую, бесцветную дымку.

Внутри царил особый, ни с чем не сравнимый запах — смесь сырости, прокисшей еды и дешёвого мыла. Полы, когдато выкрашенные в унылый коричневый, давно вытерлись до белёсых проплешин. По коридорам гулял сквозняк, заставляя старые двери жалобно поскрипывать, а оконные стёкла — дребезжать при каждом порыве ветра.

Громкие, пронзительные крики и смех детей, казалось, были специально созданы, чтобы заглушить тихие всхлипывания, доносившиеся из укромных уголков — тех самых, где обретались настоящие изгои. В приюте существовала негласная иерархия: старшие заправляли младшими, «популярные» — отверженными. Лучия с самого начала оказалась в числе последних — слишком тихая, слишком задумчивая, слишком… другая.

Ей было куда спокойнее в полумраке заброшенного чулана, под скрип умирающих половиц, чем под оценивающими взглядами сверстников. Там, в своём тайном убежище, она могла читать потрёпанные книги, найденные на чердаке, или просто сидеть, прижавшись спиной к холодной стене, и слушать, как за окном шумит дождь. Тишина оставалась её единственной верной подругой — единственной, кто никогда не осуждал, не дразнил, не требовал быть такой, как все.

— Где эта белобрысая? — голос няньки, резкий и пронзительный, будто нож, разрезал уютную пелену безмолвия.

Лучия вздрогнула. Знакомый тон не сулил ничего хорошего. Она медленно выбралась из чулана, привычно втянув голову в плечи.

Няня стояла в конце коридора — высокая, костлявая, с лицом, будто высеченным из серого камня. Её серое платье с накрахмаленным белым воротничком казалось частью этого унылого интерьера. В руках она сжимала деревянную метлу, словно оружие, и взгляд её, холодный и колючий, уже пригвоздил девочку к месту.

— Опять прячешься? — процедила она, делая шаг навстречу. — Марш за мной. Директор ждёт.

Её жест — короткий, резкий взмах руки — не терпел возражений. Лучия молча последовала за ней, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой комок.

Они прошли через главный зал, где несколько детей играли в домино, бросая на Лучию косые взгляды. Затем — по узкому боковому коридору, мимо кладовок и прачечной, откуда доносился запах горячего крахмала. Наконец, няня остановилась перед массивной дубовой дверью с медной табличкой: «Директор И. В. Громов».

Лучия нерешительно переступила порог. За столом, кроме самого директора — сухопарого мужчины с пронзительными серыми глазами и тонкими, всегда поджатыми губами, — сидела незнакомая девушка.

И вид её поразил Лучию до глубины души.

Девушка была одета так, как никто в приюте и представить не мог. Длинное платье из тяжёлого, явно дорогого бархата глубокого изумрудного цвета было расшито у горловины прихотливым орнаментом золотыми нитями. Через плечо ниспадала шёлковая мантия, столь тонкая и лёгкая, что казалась почти невесомой. Она была застегнута на ряд мелких жемчужных пуговиц, каждая из которых мягко переливалась в свете лампы.

Её волосы, уложенные в сложную причёску, украшали тонкие серебряные нити, а на пальцах поблёскивали кольца с камнями, похожими на капли утренней росы. Даже воздух вокруг неё, казалось, был другим — чище, теплее, будто она принесла с собой кусочек иного мира.

Что ещё поразило Лучию — девушка совершенно не выглядела замёрзшей. В приюте вечно гуляли сквозняки, зимой батареи едва грели, а летом стены отсыревали. Но незнакомка словно не замечала этого: её кожа оставалась ровной и тёплой, а в глазах горел живой, заинтересованный огонь.

Лучия невольно сжала края своего выцветшего платья, чувствуя себя ещё более жалкой и неуместной в этой комнате, где всё — от полированной мебели до аромата дорогих духов — кричало о том, что она здесь чужая.

— Она единственная, кто подходит под ваше описание, — проговорил директор, беспокойно постукивая пальцами по столу. Его взгляд метался между Лучией и незнакомкой, будто он уже жалел о принятом решении. — Забирайте. И уходите.

— Благодарю вас, — мягко ответила незнакомка. Её движение было плавным, почти танцевальным: она протянула руку, и её длинные, изящные пальцы мягко сомкнулись на худенькой ладошке Лучии. В этом прикосновении не было ни брезгливости, ни осторожности — только спокойная уверенность.

— Погодите! — вдруг вскрикнул директор, отскакивая к стене. Нянька мгновенно оказалась рядом с ним, сжимая метлу так, что побелели костяшки пальцев. — Я же предупреждал вас об опасности прикосновений!

Метла в руках няньки снова была наставлена на девочку, как оружие. Лучия невольно сжалась, привычно втянув голову в плечи. В приюте её давно приучили: когда взрослые кричат — жди беды.

— С сегодняшнего дня, — голос незнакомки прозвучал тихо, но с невероятной силой, от которой даже воздух будто сгустился, — этой девочки здесь никогда не было.

Она легко взмахнула рукой. Из широкого рукава соскользнула палочка чёрного дерева — тёмная, как сама ночь, и в ту же секунду озарилась ярким, живым, почти огненным сиянием по краям. Директор и нянька замерли, а затем медленно, будто куклы с перерезанными нитями, осели на пол. Их взгляды затянулись молочной пеленой, головы беспомощно склонились набок.

3 Глава

Обряд проводили в ночь Литы, когда граница между мирами истончалась, а сама магия струилась в воздухе, подобно жидкому золоту, наполняя каждый жест, каждое слово невероятной силой. В этот волшебный час даже самые сложные ритуалы проходили легче, а их последствия для души и тела смягчались благословением древнего праздника.

Несколько раз Лучия робко пыталась возразить, что может обойтись и без этого таинства, но все её доводы разбивались о непоколебимую уверенность семьи.

— Твоя защита — это наш долг перед самой Магией, — произнес мистер Голицын, и его голос звучал с мощью горного потока. — Это не просьба, а необходимость.

— Но я не полноценная! — вырвалось у неё, наполненное давней болью. — Этим ритуалом я лишь навлеку на вас беды!

— Этот страх живёт лишь в твоей голове, дитя, — мягко, но твёрдо вмешалась Валентина. — Человек, лишённый магии, не смог бы пройти сквозь время. Да и обычный маг не сумел бы. Ты просто не видишь собственной силы.

— Меня никогда не допускали даже до малых ритуалов в школе! — вспыхнула Лучия. — Моя магия нестабильна! Все боялись её не просто так!

— Мы — не семья трусов, — заявила Валентина, уперев руки в бока, и в её осанке читалась многовековая гордость рода. — И не сравнивай нас с теми мелкими сошками.

— Мы понимаем твои страхи, — продолжил мистер Голицын, его взгляд был спокоен и глубок, как озеро в безветренную ночь. — Поэтому мы будем двигаться постепенно. Ты сама будешь контролировать процесс.

— Разве... разве такое возможно? — прошептала она.

— В ночь Литы возможно многое. Андрей, — он повернулся к сыну, — все гости и вечерний бал у Орлецких на тебе. Постепенно распространяй вести о нашем новом прибавлении.

Время текло, и вот уже полуночные звёзды зажглись на небе, словно серебряные искры на бархатном покрывале ночи. Несмотря на все опасения Лучии, ритуал проходил удивительно спокойно. Она лежала на прохладном каменном алтаре, украшенном резными рунами, и чувствовала, как вибрации магии пронизывают её насквозь — не грубо, а подобно мелодии, которую играют на струнах её души.

— Проводя этот обряд, — голос Клориса гремел в ночи, и каждое его слово отливало магическим серебром, — я скрепляю искреннюю клятву рода. Как мы будем защищать её, так и она, в ответ, будет чтить заветы Магии и учиться процветанию под нашей опекой.

Когда последние слова заклинания отзвучали, мистер Голицын протянул Лучии одну из семейных палочек — изящный жезл из тёмного дерева, в узорах которого виднелась основа из лунного камня. Девушка не решалась прикоснуться, опасаясь, что её внутренний хаос разрушит древний артефакт.

— Мы говорили о твоём страхе, — мягко сказал Клорис. — Я не прошу тебя творить заклинания. Просто прикоснись. Мы поймём, изменилось ли что-то внутри.

Лучия послушно коснулась пальцами гладкой древесины. Но, к всеобщему сожалению, никакого отклика, никакого знакомого направления магического потока она не ощутила. Палочка оставалась для неё просто куском дерева. Это был безмолвный, но однозначный вердикт.

Воля Магии оказалась неизменной: Лучии было суждено остаться без магии.

— Милочка моя, — голос Валентины прозвучал мягко, но с той неоспоримой убежденностью, что свойственна древним камням, — будь ты хоть трижды лишена дара, ты — ведьма, и этого у тебя не отнять. Сегодняшний обряд — лучшее тому доказательство. Чужих в нашем роду не бывает. — Она расставляла на столе расписные фаянсовые тарелки, от которых поднимался душистый пар, наполнявший комнату ароматом специй и трав. — А теперь — оба марш ужинать и спать. Ваша энергия сейчас — лишь бледное эхо ритуала, и оно растает, как утренний туман, в течение часа.

— Но вы тоже участвовали, — робко заметила Лучия. — Вам тоже нужен отдых.

— Всё успеется, дитя, — отмахнулась Валентина, и в ее улыбке была мудрость всех женщин их рода, знавших цену и времени, и терпению.

Позже, на третьем этаже поместья, в Зале Предков, Лучия остановилась у Семейного Древа. Его ветви, вырезанные из призрачного эбенового дерева, тянулись к сводчатому потолку, и на них мерцали сотни крошечных огоньков — жизней, переплетенных магией и кровью. И среди них — теперь и ее собственный свет. Он сиял чуть в стороне от главной россыпи, не сливаясь с ней, но и не теряясь в тени. Это означало, что она принята под защиту и покровительство, но не усыновлена кровью. Она была обязана хранить честь семьи, но на нее не ложилось бремя наследницы. Ее не могли использовать как пешку в брачных союзах, скрепляя дома, ибо ее связь с родом была магическим заветом, а не плотью.

И тогда начались испытания иного рода. Мистер Голицын отослал прошение о зачислении Лучии в школу, и ответ от директора пришел почти немедленно. Вместе с лаконичным письмом прибыли целые сундуки, набитые фолиантами, свитками и научными статьями. На озадаченный взгляд Лучии Клорис ответил с легкой улыбкой:

— Директор в свое время участвовал в создании одного весьма амбициозного темпорального артефакта. Я попросил его по старой дружбе поделиться наработками — в ознакомительных целях.

Именно эти пожелтевшие манускрипты и чертежи позволили им сдвинуться с мертвой точки. Не к разгадке, как вернуть ее обратно, но к пониманию самих законов, управляющих путешествием сквозь время.

— Мне кажется, — как-то вечером проронила Лучия, с тоской глядя на груду исписанных формулами пергаментов, — я уже создала столько парадоксов, что могла бы уничтожить пару вселенных.

4 Глава

Идеально отглаженная форма, каждая складка на мантии, лежащая строго в соответствии с неписаными правилами этого времени — всё это далось ей ценой немалых нервов. Лучия мысленно репетировала каждое движение, каждый жест, стремясь раствориться в толпе студентов, стать своей в чужом времени. Пропасть между её представлениями о мире и реалиями этого века ощущалась во всём. Пришлось провести немало часов над старыми учебниками, выписывая непривычные термины и концепции, отмечая, как со временем знания были «оптимизированы» — урезаны до скелета, тогда как здесь царила избыточная, почти поэтичная детализация, способная увлечь лишь истинного ценителя. И, как и опасалась её сердце, преподаватели неизменно спрашивали именно то, что было безжалостно вырезано в будущем.

Перед самым отъездом Валентина, поправляя складки её мантии, сказала с тёплой, но твёрдой улыбкой:

— Держись в тени, изучай обстановку с умом. Мы решим эту проблему вместе.

Лучия старалась быть невидимой. Каждый её шаг по знакомым, но теперь чуждым коридорам альма-матер отдавался в душе глухой болью. Школа, некогда казавшаяся монументом знания и порядка, теперь была для неё местом изгнания и страха. Седой камень стен, отполированный поколениями учеников, холодно поблёскивал в утреннем свете; гулкие своды залов, обычно наполненные эхом шагов и смеха, давили на неё зловещей, настороженной тишиной. Даже воздух пахнул иначе — не воском, мелом и юностью, а пылью забвения и притаившейся угрозой. Она шла за мистером Клорисом, стараясь ступать бесшумно, вжаться в его спокойную, уверенную тень, будто его одно присутствие могло оградить её от немого осуждения этих стен.

Мистер Клорис, казалось, чувствовал каждый её содрогающийся вздох. Он не оборачивался и не говорил пустых слов утешения. Его поддержка была иной — нерушимой и ненавязчивой. Он лишь слегка замедлял шаг, когда она отставала, и его осанка — прямая, как клинок, — сама по себе рассекала пространство, словно прокладывая для неё безопасный коридор в этом враждебном мире. Иногда он одним скупым жестом указывал на боковую дверь или поворот, предлагая менее людный путь. Это безмолвное понимание, это твёрдое, молчаливое плечо рядом было якорем, не позволявшим страху полностью унести её в омут паники.

Бесшумно пройдя через осенний парк, где листья уже начинали желтеть, неслышно заняв указанное им место в задних рядах переполненной столовой в ожидании церемонии начала учебного года, Лучия позволила себе сжаться в комочек и просто переждать. Она надеялась раствориться в толпе, стать частью пейзажа. Кто же знал, что к ней, этой живой тени, так же бесшумно и неотвратимо подкрадётся целая компания сверстников, разрушая её хрупкое укрытие одним лишь своим любопытствующим присутствием.

Молодой человек с безупречными манерами галантно поклонился и занял место справа от неё — молчаливый, но недвусмысленный сигнал для остальных. Всё в их поведении было выверено до мельчайших деталей. Лучия сразу распознала аристократическую выучку и тот особый язык — лёгкие, почти незаметные жесты, которые, благодаря урокам Валентины, она теперь читала как открытую книгу. Взгляд, направленный в определённую сторону, едва заметное движение пером, небрежное поворачивание кольца на пальце — всё это было частью сложного кода.

Аристократы жаждали двух вещей — информации и зрелища. И первым в бой ринулся Аверин Григорий, которого было невозможно не узнать. Его ярко-пепельные волосы, струящиеся по плечам, и изящно заострённые кончики ушей были живым наследием древнего союза, заключённого его предком с эльфийским родом. Сама семья хранила молчание относительно деталей, и эльфы, известные своей скрытностью, охотно поддерживали эту тайну. Но дарованная потомкам необыкновенная одарённость говорила сама за себя, превращая секрет в открытый, но оттого не менее впечатляющий, факт. Подобное случалось так редко, что его род по праву считался уникальным.

— О вас, миледи, в воздухе витает столько сплетен, что, уверен, вы купаетесь в лучах славы «Единственной и неповторимой ученицы самого профессора Голицына»! — Его улыбка была ослепительной, но за её блеском сквозил холодный, отточенный расчёт. Чувствовалась та самая эльфийская надменность, облачённая в маску дружелюбия.

— Быть единственной ученицей столь почтенного мастера — и впрямь великая удача, — парировала Лучия с лёгкой, почти невесомой улыбкой, — Особенно когда она сама падает в руки по щелчку пальцев. — Она позволила себе сделать небольшую паузу, давая намёку достичь цели. — Жаль только, что до сих пор находятся нескромные личности, докучающие мистеру Клорису своими скромными достижениями. — Это был точный, прицельный выстрел в самую больную точку.

Григорий не первый год безуспешно пытался попасть в подмастерья к Голицыну. Врагов, как учили её уроки этикета, следует держать близко, и их слабости нужно изучить раньше, чем они изучат твои.

Ни один мускул не дрогнул на безупречном лице Аверина. Терпение и самообладание, взращённые с пелёнок, не подвели его. Он лишь чуть шире улыбнулся, словно приняв ядовитый комплимент за изысканное угощение.

— Вы и вправду талантливая девушка, — произнес Аверин, и его слова повисли в воздухе, словно душистый дымок от благовоний. Лезвие ножа в его руке сверкнуло, описав изящную дугу, прежде чем он бесшумно опустил его на льняную салфетку. Движением, отточенным до автоматизма, он поменял их тарелки местами. На её теперь лежало идеально нарезанное мясо, тонкие ломтики, уложенные с почти хирургической точностью.

Лучия сжала пальцы под столом, чувствуя, как нарастает напряжение. Она так старалась сконцентрироваться на паутине светской беседы, что пропустила момент, когда слуги расставили новые блюда. Со стороны их стол мог показаться оазисом изысканной учтивости, но под тонким слоем позолоты клокотала буря. Эта компания была пестрой — каждый из собравшихся жаждал урвать свой кусок влияния, которое сулила близость к Голицыным. Саму Лучию они воспринимали как досадную помеху, слабое звено. Сирота, случайная находка профессора — их предрассудки мешали разглядеть нечто большее. Они были стаей гиен в овечьих шкурах, жаждущих пира, но боящихся подавиться.