Милый братец

Милый братец

"В некотором царстве, в некотором государстве жил-был Иван-царевич; у него было три сестры: одна Марья-царевна, другая Ольга-царевна, третья Анна-царевна. Отец и мать у них померли; умирая, они сыну наказывали: "Кто первый за твоих сестер станет свататься, за того и отдавай — при себе не держи долго!""

Сказка Марья Моревна

Иван-царевич родителей почитал, но наказ их выполнять не торопился. Видел он, как соседи-цари дочек своих избаловали - женой просто так не разживешься, всем подвиги подавай да богатства невиданные. А сестры у Ивана были одна другой мастеровитее: Марья такие блины и пироги пекла - вовек лучшей стряпницы не сыскать, не гляди, что царевна! А Ольга кудесницей-вышивальщицей на все девять и три царства слыла. Какие рубахи она Ивану мастерила! Загляденье! Первым молодцем на всех пирах он выходил. Анна-сестрица всего понемножку умела, но, главное, - с младых ногтей за братцем меньшим присматривала.

Бывало уж и матушка на Ивана разозлится, не хочет зарёванного барчука с пола белокаменного поднимать - успокаивать, а Аннушка, сама еще дитя, присядет рядом, приголубит, всю злобушку царевича лаской до последней капли иссушит. Привык Иван-царевич с тех пор думы кручинные и боли сердечные сестре изливать, а для этого надобно было всегда при себе ее держать. Так и жили сестры с братцем, втайне каждая о своем собственном доме мечтая, где была бы она хозяйкой полноправной, женой и матерью любимой. Жалели люди сердобольные сестриц, но каждый в царстве войны боялся. Не приведи судьба, решиться кому выкрасть невесту благородную - тут же вспыхнут распри с трудом улаженные.

Как бы то ни было, а сестер в сундук не запрешь: Марья сама у мельника лучшее зерно выбирает, а Ольга у портного иглы поострее да отрезы подобротнее заказывает. Обратили сначала внимание, а потом и сердца свои к ним два хороших друга: мельника сын и молодой подмастерье. Но на что надеяться? Иван-царевич только так от порога сватов отваживает, а те ручиться за куда более родовитых женихов приходят. Но не стали унывать друзья, особливо, когда узнали, что и царевны душой и мыслями им открыты. Трудились мельника сын и портняжка и днем и ночью, пока каждый скромное, но свое дело не заимел: мельника сын небольшую мельничку прикупил, а портняжка - лавку.

Пришли друзья к Ивану-царевичу в ноги кланяться - царевен за себя просить, да тот лишь рассмеялся:

“Куда вам, мельникову сыну и портняжке без роду-племени, за сестриц моих просить?”

Потемнели лица Марьи и Ольги, которые за троном царским все время это стояли. Лелеяли они надежду тайную, что братец смилостивится и отпустит их жить женами законными, пусть и в не роскошные палаты царские, но все ж в дома свои собственные, с мужьями любимыми. Закручинились друзья и пропали куда-то из столицы, так что сестрицы даже издали на милых взгляд бросить не могли, чтобы сердца свои согреть, а Иван-царевич только рад, что самому женишков надоедливых от Ольги и Марии отваживать не пришлось, охрану приставлять. Сменилась зима весною, а весна летом, и приехали в город купцы: тучные оба, с испариной на маслянистых лбах морщинистых, только кошели их так золотом переполнены, что швы на них вот-вот разойдутся!

Пришли и они к Ивану-царевичу Марью и Ольгу сватать, предлагать за них полную горницу мастериц и поварих искусных, которые целыми днями будут царевичу кушанья готовить и обшивать по последней заморской моде. Рассмеялся и тут царевич и сказал:

“Зачем же мне столько мастериц? Не целую же дружину им обшивать да кормить, а меня одного. А с этим и сестрицы мои справляются!”

Вздохнули Ольга и Марья с облегчением - в первый раз строптивость брата их порадовала, ведь до того купцы нелюбы им были после сына мельника и портняжки, что даже долгожданная свобода такой сладкой не казалась. Но только купцам было, что царевичу еще предложить:

"Верно толкуешь, светлый Иван-царевич! Ни к чему тебе полк ткачих и поварих, но разве от подарков наших волшебных откажешься?"

И предложил один из купцов за Марью выкуп: блюдо с чашею из фарфора тончайшего, с расписной окаемкой диковинной. Слово держал он такое: “Во век с такой посудой ни один супостат против тебя дурного не смыслит: коль что с питьем или кушаньем твоим не так будет, то сменится цвет окаемки на чаше и блюде на алый, и будешь знать, что пить и есть сие не стоит, а надо присмотреться к тому, кто подал тебе снедь отравленную.”

Второй же выступил с такой речью:

“А я дарю тебе, Иван-царевич, полный сундук рубах да кафтанов из ситца тончайшего и бархата багряного. Но не токмо в этом прелесть одежи сей: коль помыслит кто тебя путами оковать - как крепко бы узлы не вывязывал и замки не навешивал - да только с тебя любые вериги спадут!”

Удивился Иван-царевич дарам таким, но разгорелась в нем страсть получить их скорей. Он, не будь дураком, сразу дары опробовал, купцам на слово не поверил. Все правдой оказалось: и окаемка цвет поменяла, как дичь несвежую на блюдо положили, и с чудо-рубах и кафтанов все путы мгновенно соскользнули, будто ни на один узел завязаны они не были.

Отдал Иван сестриц купцам без лишних разговоров, а сам с Анной-царевной жить остался. Не ждал уж никто в царстве перемен, как въехала пару месяцев спустя ночью в главные ворота повозка золотая. При повозке той дюжая охрана была и слуги всех мастей. Вышел царевич гостей нежданных встречать и вдруг увидел среди них деву красоты неписанной: очи темные - колдовские, кудри пышные - смоляные, не в косу заплетенные, а в тугой жгут на затылке связанные, с украшениями из каменьев драгоценных.

Стан же девы до того ладный и стройный был, в порчу зеленую облаченный, что казалось, будто из малахита выточен! Правда, заметил Иван-царевич и другую фигуру поодаль - высокую да смурную. Глаза у незнакомца недобрым огнем горели, а черты были острые и темные, будто ворон человеком прикинуться решил. Оказалось, что это брат и сестра - королевна и королевич из далекого царства путешествовать изволили да заплутали по непогоде, решили в родное Иваново царство заехать, чтобы сил набраться и о пути новом поразмыслить.