Милый Пересветушка

I

Стояла на окраине старая и тихая деревня Горница. Узкие тропинки, вымощенные крупными камнями, вились между аккуратно выстроенными домами, но сердце людей билось не в них — оно было в церкви, у начала деревни. Её купол упирался в небо и подпирал облака, чтобы те не упали на людские головы. На вершине каменной колокольни висел Пересвет — огромный, золотистый колокол. Его звон слышали далеко за пределами деревни, а жители верили: он знает всё, что скрыто, помнит прошлое и предсказывает будущее. Не зря старцы говорили: «Пересвет всё чует. Что в сердце — то и в нём». И было в этом что-то правильное.

Жила в этой деревне, и девочка Аглая — тонкая, белокожая, с тёмными ресницами, что чуть дрожали от громкого звука. Она родилась в роду звонарей, который когда-то считался благословенным: каждый мужчина в нем был как продолжение Пересвета, умел слышать его дыхание, понимать его тяжёлый голос. Люди говорили, что звонари — «дети колокола», и тот им отвечает. Но счастье давно ушло из этого рода, и вместо того чтобы с детства учиться управлять грохотом Пересвета, Аглая несла бремя греха, которое было оставлено её предком. Дед её — Ефим — вот уж почти двадцать лет назад дал ложный набат: он возвестил о нападении на пастбище. И когда люди, бросив всё, ринулись спасать скотину, на деревню обрушился сильный пожар. Пламя было яростным и хищным: пожирало поля, крыши и сараи. В тот вечер Горница потеряла слишком много: жён, детей, хлеб, землю, лад и кротость.

Звонарь, дабы избежать людской кары, скрылся, оставив за собой горе и разрушение. Но люди не забыли и не простили. Потому род Ефимов наказания не избежал: не нашли его — так сына Демида забрали. Свели счёты быстро, без суда. Никто не хотел, чтобы их руками звенел Пересветнад Горницей.

Демидова жена, Пелагея, совсем молодая, с едва видимым животом, не вынесла ни смерти мужа, ни ярости толпы — и слегла. Когда родила девочку, прожила после того всего несколько часов, так и не дождавшись прощения. Аглая появилась на свет среди смерти и слёз, в доме, где пахло не молоком, а травами для умирающих. Ей не было и девяти дней отроду, когда Кантий, главный священник деревни и старый друг Ефима, забрал малышку, выдав её за свою дочь. Мужчина, скрыв истинное происхождение ребёнка, стал для девочки и отцом, и спасителем.

Аглая росла, глядя на него чистыми, доверчивыми глазами, и называла «Папой». Но тяжёлая ноша прошлого не оставляла бедняжку ни на один миг: всю жизнь она отмаливала грехи рода, считала, что своим рождением несёт наказание за смерть матери. И, конечно, с детства Аглая боялась колоколов: их звон отдавался внутри неё странной, тревожной вибрацией. Она никогда не прикасалась к ним, и даже маленькие колокольчики, которые Кантий прятал от её глаз, чтобы не тревожить сердце малышки, вызывали дрожь и тревогу. А мужчина гладил её по волосам и шептал:

— Доченька… главное — не грусти. Мы справимся.

Аглая верила ему, но жила внутри неё тревога. Словно пропасть в сердце, она каждый день напоминала ей о том, что однажды правда может облачиться.

Прошло девятнадцать лет. Аглая вошла в возраст, когда девушкам начали свататься, когда руки у неё были золотыми, а глаза светились кротким добром. В деревне её любили: за трудолюбие, за мягкость, за тихий голос. Выросла она красивой и умелой, была хозяйкой, радостью и гордостью своего уважаемого отца. И всё в деревне было спокойно, всё как всегда: люди носились по улицам, слышались звоны телег и песни девушек. Но всё изменилось, когда Пересвет снова замолчал.

Звонари тянули за верёвки, но колокол не отзывался. Язык его внутри яростно бился и стучал о стенки, но не издавал ни звука. Горница замерла. Кантий в тот же день вызвал всех звонарей— Луку, Деяна и Титу — и сказал:

— Колокол молчит, ибо руки наши во грехах. Молитесь, исправляйте души, и он вновь заговорит.

Один из них осмелился возразить:

— Но, отец, может, дело не в нас, а в колоколе?

— Лукьян, если ты заперт в темнице оттого, что человека убил, будешь ли ты винить ее за то, что солнце тебе закрывает? — ответил Кантий, затем добавил: — Не марайте Пересвета грехами.

Лука опустил глаза, а Тита, соглашаясь с отцом Кантием, гневно добавил:

— И не ты ли, пьяница, на той неделе за блудницу подрался?

Так те ни к чему и не пришли.

Тем временем, этажом ниже, Аглая тушила свечи у иконы Матроны. Пламя тихо колыхалось, а тень от него мягко ложилась на лик святой: икона была старой, но светлой, кое-где стёртой от прикосновений. На ней было искусно выведеноспокойное, ясное лицо. В каждом мазке золотистой охры было что-то родное и материнское. Когда погас последний огонёк свечи, сердце Аглаи осело: тьма легла на храм, но лик Матроны будто стал светлее, отделился от темноты. Девушка провела пальцами по нижнему краю киота и тихо спросила:

— Матронушка-матушка, скажи мне, что делать?

Ответа не было, но Аглая знала, что святая слышит её — всегда слышала.