Мирай и Тёмный Петербург

Части первая и вторая

В Петербурге эпохи его основания, где магия прячется в тумане, а небесные и адские силы ведут тихую войну, остроумная и обаятельная сирота Мирай, не подозревая о своей истинной природе, должна использовать свой ум и дар располагать к себе людей, чтобы выжить, раскрыть тайну своего рождения и обрести любовь, способную изменить баланс между мирами.

КНИГА ПЕРВАЯ: ТУМАН НАД ГОРОДОМ

ГЛАВА 1. КОШЕЛЕК СЧАСТЬЯ

Ветер с Финского залива гулял по улицам нового города Петербурха, срывая с недостроенных крыш щепки и гоня по грязи Невской першпективы обрывки афиш. Воздух был густым коктейлем из запахов: смолы и дегтя от корабельных верфей, влажной древесины, кислой капусты из подвалов и дыма тысяч печных труб. Город рос, как гриб после дождя, – дерзкий, неуютный, полный контрастов. Рядом с грубо срубленными избами лепились мазанки немецких мастеров, а за поворотом уже виднелись стройные контуры будущего дворца.

В одной из таких изб, притулившейся к каменному боку церкви святой Екатерины на Васильевском острове, в крохотной каморке под самой крышей жила девчонка с именем Мирай. Ей шел восемнадцатый год, но в ее глазах, цвета весеннего неба после дождя, светилась мудрость, неподвластная годам. Сиротское детство в церковном приюте научило ее главному: мир не подарит тебе ничего просто так. Но если к нему правильно обратиться, он может стать щедрым.

Утро началось, как обычно, с шитья. Отец Иосиф, настоятель, добыл заказ на починку офицерских мундиров. Игла в ее ловких пальцах порхала, будто живая. Но Мирай знала: шитьем приют не спасешь. Нужны были деньги, и побольше.

– Мирай, дитя мое! – раздался голос отца Иосифа за дверью. – Сбегай-ка к лавочнику Филиппу, возьми обещанную муку. Да смотри, не задерживайся, к полудню господин обещал зайти.

– Бегу, батюшка! – звонко отозвалась девушка, накидывая на голову белый платок.

На улице ее обдало свежим, соленым ветром. Она любила этот город, его кипящую, сумасшедшую энергию. На пристани грузили бочки с селедкой, кричали на непонятных языках, которые девушка не знала. Мирай шла и зорко глядела по сторонам. Ее глаза были не только красивы, но и невероятно наблюдательны. Она замечала всё: как купец в дорогом кафтане поспешно прячет кошелек, отдавая поручения работникам; как молодой юноша засматривается на дочку пекаря, и все не находит в себе смелости подойти и заговорить с ней.

И вот он, шанс. Крупный, краснолицый купец в меховой шапке, явно голландец, вышел из конторы, суетливо поправляя на себе увесистую цепочку. Сгружая тюк с товаром с телеги, он не заметил, как из его глубокого кармана выскользнул туго набитый кошель и шлепнулся в лужу у колеса.

Мирай не дрогнула. Она подождала, пока купец, что-то бубня себе под нос, скроется в дверях, затем подошла, словно случайно, и наступила на кошелек ногой. Ловким движением она подобрала его, достала часть монет и спрятала их в складках своей юбки а затем громко крикнула, обращаясь к еще не расходившимся работникам:

– Батюшки! Да это же, кажись, господин купец обронил! Как же теперь?

Она держала в руках грязный, но увесистый кошель. Работники загалдели. Через мгновение из двери выскочил запыхавшийся голландец, хватаясь за карман.

– Мой! Это мой кошелек! – заорал он.

Мирай протянула его с такой искренней, сияющей улыбкой, что даже нахмуренное лицо купца расплылось в улыбке.

– Благодарствую, девица! Честная душа! – Он сунул руку в кошель и, не считая, протянул ей несколько серебрянных монет. – На, возьми, за доброе сердце!

– Ой, да не за что, сударь! – смущенно опустила глаза Мирай, но монеты взяла. – Рада помочь.

Вернувшись в приют с мукой и теплыми монетами в кулаке, она застала отца Иосифа за столом. Старый священник смотрел на нее с укором, но в уголках его глаз светилась неподдельная нежность.

– Опять нашла, Мирай? – вздохнул он.

– Батюшка! Кошель! Он сам упал! – с неподдельным жаром воскликнула она. – А я что? Не могла же я оставить его в луже. Добро должно возвращаться, вы же сами учите.

– Учу я, что воровать грех, – строго сказал отец Иосиф, но потом смягчился. – А делиться с убогими – дело благое. Половину отдашь Марфушке на лекарства, другую – на кашу ребятишкам. Себе-то что оставишь?

– Мне и так хорошо, – улыбнулась Мирай.

Она не врала. Ее радовали не деньги, а игра, победа ума над невнимательностью. И тихая радость в глазах больной Марфушки, а также сытые и довольные личики приютских малышей были ей лучшей наградой.

Вечером, сидя на крылечке, она наблюдала, как туман, словно живой, выползал из-за Невы, окутывая остров. И в этом тумане ей почудилось что-то знакомое, но необъяснимое. Будто в его пелене мелькали не только тени фонарей, но и другие, более странные очертания. Она потерла глаза. Усталость. От шитья, от беготни. От игры в добрую фею с чужими кошельками.

ГЛАВА 2. СПОР У КОЛОДЦА

На следующий день Мирай стала арбитром в споре, который мог перерасти в настоящую потасовку. Две соседки, Аграфена и Устинья, у колодца на Перевозной улице делили невесть откуда взявшуюся медную цепь от горшка.

– Я первая увидела! – кричала Аграфена, держа один конец цепи.
– А я первая подняла! – не уступала Устинья, вцепившись в другой.
Вокруг собралась толпа, жаждущая зрелища.

Мирай, проходившая мимо с корзиной белья, остановилась. Она знала обеих женщин: одну – как страшную скрягу, другую – как мать пятерых детей, вечно голодных.

– Бабоньки, да вы порвете ее! – весело крикнула она, входя в круг. – Цепь-то одна, а вас две.
– А ты кто такая, чтобы судить? – огрызнулась Аграфена.

– Я – Мирай. Та, что вчера голландцу кошелек вернула, – спокойно сказала девушка, и в толпе закивали: «Верно, она!», «Честная девка!».

Мирай взяла цепь в руки, сделала вид, что внимательно изучает.
– Дело ясное. Цепь старая, звенья вот-вот лопнут. Если ее порвать – обеим только железный ломоть достанется. А если продать? Медь-то нынче в цене.