Миссия Тьмы: Рождение

Глава 1: Тень пророчества

Мир Батсарты не знал ни начала, ни конца в том смысле, в каком их понимает смертный разум. Это было пространство первородных энергий, застывшее в величественном равновесии под надзором существ, чьи имена были вплетены в саму структуру космоса. Мунь Яо и Тань Шань не просто правили этим миром – они были его столпами, его живым воплощением. За долгие эпохи их существования каждый всполох тумана и каждое движение небесных светил стали им понятны, словно линии на собственных ладонях. Их мудрость была холодной и безупречной, как грани алмаза, а сила – непоколебимой, как древние горы, поглощавшие века в своём молчаливом величии.

Однако гармония Батсарты была обманчива. Под тонкой корой спокойствия, в самых недрах эфирных теней, уже созревало нечто, способное низвергнуть старых богов. Пророчество, древнее и тёмное, словно трещина на безупречном зеркале бытия, начало пульсировать в ритме Вселенной задолго до того, как первый звук предвестника коснулся ушей Первородных.

Мунь Яо почувствовала это первой. Её восприятие, пронизанное светом древних светил, уловило дрожь в ткани реальности. Это не было угрозой извне – ни один враг не осмелился бы бросить вызов их союзу. Это было внутреннее напряжение материи, предчувствие рождения силы, которая не вписывалась в существующий порядок. С каждым веком тень на горизонте росла, и Мунь Яо видела, как привычные устои начинают медленно прогибаться под тяжестью неизбежного. Она готовилась к сражению, оттачивая свою мощь, но в глубине своей божественной сути уже знала: в этой грядущей войне ей придётся оборонять не границы владений, а то, что станет частью её самой.

Тань Шань, чей дух был неразрывно связан с Мунь Яо, ощущал ту же тревогу. Его энергия, обволакивающая мир защитным коконом, внезапно стала резонировать с ритмами, исходящими из чрева Верховной. Впервые за вечность Истинная Мать и Истинный Отец познали нечто большее, чем просто слияние энергий. Они познали созидание жизни, которая требовала плоти и крови, а не только света и тени.

В тот час, когда пришло время родов, Батсарта содрогнулась. Это не было обычным природным катаклизмом. Космические бездны разверзлись, и законы Вселенной, веками хранившие равновесие, были низвергнуты в хаос. Мунь Яо, богиня, не знавшая слабости, впервые испытала муки, которые невозможно было заглушить магией. Это было пламя истинной любви, смешанное с горьким ядом всех предательств, что когда-либо терзали души живых существ. Её крик не был голосом существа – это был рёв самой материи, рвущейся по швам.

Тань Шань стоял рядом, его мощь пульсировала, пытаясь удержать распадающееся пространство зала. Золотистая энергия Истинного Отца хлестала, как плети, сдерживая натиск эфирных штормов, врывавшихся во дворец. Но даже его колоссальной силы едва хватало, чтобы защитить Мунь Яо от той бури, которую порождали её собственные дети.

Когда Кристианус и Асмантиана появились на свет, их первый крик разорвал небеса Батсарты. Звёзды, светившие миллионы лет, мгновенно погасли, а те, что остались, окрасились в багровый цвет. Рождение близнецов стало моментом, когда Тьма и Свет, веками существовавшие в разделении, переплелись в неразрывный узел. В этот миг старые Арканы почувствовали на своих плечах ледяное дыхание перемен.

Вокруг младенцев мгновенно возник барьер – сфера чистой, яростной энергии, которая отсекала их от всего мира. Мунь Яо, изнурённая и дрожащая от перенесённой трансформации, рванулась к детям, движимая неведомым ей ранее инстинктом. Она хотела прижать их к себе, накормить, защитить, но барьер отбросил её назад. Прозрачная, но непроницаемая стена пульсировала в такт сердцам новорождённых, и каждый удар этого ритма отзывался в стенах дворца новыми трещинами.

– Они не подпускают нас, – прошептала Мунь Яо, глядя на Тань Шаня глазами, полными боли и недоумения. – Моя кровь зовёт их, но они закрыты... даже от меня.

Тань Шань коснулся барьера ладонью. Искры аннигиляции пробежали по его коже, оставляя черные следы. Его лицо, обычно спокойное и величественное, застыло в маске сурового осознания.

– Это не просто барьер, Мунь, – его голос вибрировал от скрытого напряжения. – Это их воля. Они пришли в этот мир не для того, чтобы ими повелевали. Они уже создают свою собственную реальность.

Внутри энергетической сферы младенцы казались воплощением самой первоосновы. Кристианус, окутанный тенями, которые имели плотность и вес, уже в первые минуты проявлял пугающую мощь. Вокруг него пространство словно сворачивалось в воронку, поглощая свет и тепло. Асмантиана же, его сестра-близнец, сияла холодным, ослепительно-белым огнём, уравновешивая разрушительный потенциал брата. Они были Инь и Ян нового, пугающего порядка.

И в этот миг великая трансформация коснулась самих родителей. Мунь Яо почувствовала жжение на коже. На её теле, которое доселе не знало ни шрамов, ни изъянов, начал проступать священный знак – клеймо принадлежности к роду, который связывал её с истоками бытия через этих детей. Кровь в её жилах закипела, пропитавшись первоосновой предков, становясь проводником древней силы, что струилась сквозь время. Тань Шань также ощутил этот знак на своей плоти – метку, которая навсегда лишала их статуса неприкосновенных наблюдателей.

Они больше не были просто правителями Батсарты. Они стали частью пророчества, которое только что обрело плоть. Истинная Мать и Истинный Отец стояли перед колыбелью, разделенные со своими детьми стеной из чистой воли, и осознавали: Безграничное Пространство узрело тех, кто дерзнёт повелевать временем и материей.

Кристианус зашевелился, и его крошечная рука коснулась внутренней поверхности барьера. В ту же секунду за пределами дворца рухнула одна из самых высоких гор Батсарты, рассыпавшись в прах. Мир, закалённый веками мудрости, готовился к разрушению.

Глава 2. Тень надежды

Годы в изгнании, проведённые под толщей нерушимых скал Цитадели Теней, изменили Кристиануса. Мальчик с испуганными глазами остался в руинах разрушенного дворца; на его месте рос юноша, чей облик напоминал отточенный клинок, закалённый в холодном пламени. В этих подземельях, где солнечный свет подменялся мягким мерцанием магических ламп, время текло иначе – оно было плотным, насыщенным трудом и ожиданием неизбежного.

Мунь Яо и Тань Шань, осознав, что мир за пределами их убежища превратился в ощетинившуюся крепость, приняли единственное верное решение. Они перестали быть просто родителями и превратились в наставников, чья задача заключалась в том, чтобы превратить разрушительную энергию сына в дисциплинированную силу. Каждое утро Кристиануса начиналось не с молитв или созерцания звёзд, а с изнурительных тренировок, где малейшая потеря контроля каралась неминуемой опасностью.

– Сила без воли – это стихия, – Мунь Яо стояла на краю тренировочного плато, наблюдая за тем, как Кристианус пытался удержать в воздухе сотни мелких обломков скал, не позволяя им соприкасаться. – Но воля без цели – это безумие. Ты должен научиться ненавидеть свою слабость больше, чем ты боишься своей мощи.

Кристианус, чей торс был обнажён, демонстрируя растущую сеть священных меток на коже, тяжело дышал. Его руки дрожали от напряжения. Он уже не просто разрушал – он учился воинскому искусству Первородных, где каждое движение было продолжением внутренней магии. Под руководством Тань Шаня он постигал секреты древнего боя, в котором клинок был лишь фокусом для энергии Арканов. Юноша жаждал этого обучения; в нём росло понимание, что только через битву он сможет оправдать своё существование в мире, который объявил ему войну ещё в колыбели.

Однако Совет Батсарты не дремал. За внешними стенами Цитадели, в невидимых слоях эфира, Инспектор Чжао плел свою сеть. Шпионы и агенты Совета, сменив тактику прямого штурма на тонкое проникновение, начали просачиваться в окружение Мунаней. Они внедрялись под личинами верных слуг, торговцев редкими артефактами и даже дальних родственников из малых ветвей Арканов, сумевших выжить в войне, покрывшей Батсарту.

Эти «тени» Совета медленно и методично собирали информацию, фиксируя каждое достижение Кристиануса, каждую его вспышку ярости и каждый момент уязвимости его родителей. Пока юноша отрабатывал удары на магических манекенах, невидимые глаза следили за ним из каждого тёмного угла, готовясь нанести удар тогда, когда надежда на мир окончательно сменится предчувствием великой жатвы.

Центральная арена Цитадели Теней представляла собой колоссальный амфитеатр, высеченный в породе, помнящая ещё остывание самой Вселенной. Здесь не было ветра, но воздух густел от концентрации воли двух существ, застывших друг напротив друга. Тань Шань стоял в центре, его фигура излучала спокойное, золотистое сияние, напоминающее свет умирающей, но всё ещё величественной звезды. В его руках не было оружия – Первородному его уровня оно было ни к чему.

Кристианус, напротив, был воплощением сжатой пружины. Его дыхание, тяжёлое и мерное, отдавалось эхом от каменных сводов. На его предплечьях пульсировали метки, наливаясь иссиня-чёрным светом. В этот день учебный бой шёл по иным правилам: Тань Шань более не сдерживал натиск, заставляя сына столкнуться с настоящим могуществом Истинного Отца.

– Ты полагаешься на инстинкты, Кристианус, – голос Тань Шаня был лишён эмоций, он звучал как приговор. – Но инстинкт без контроля – это лишь судорога умирающего. Нападай так, словно от этого зависит само существование Батсарты. Потому что однажды так и будет.

Юноша сорвался с места. Его движение было настолько быстрым, что зрение обычного существа уловило бы лишь смазанную тень. Он нанёс удар, вложив в него кинетическую энергию, способную раздробить горный хребет, но кулак встретил лишь мягкое сопротивление золотистого щита. Тань Шань даже не шелохнулся. Ответный жест отца – короткое движение ладонью – отправил Кристиануса в полёт через всю арену.

Юноша перегруппировался в воздухе, приземлившись на четыре точки, высекая искры из гранитного пола. В его груди клокотала ярость, но не та слепая злоба, что разрушала дворцы в детстве. Это была холодная, кристаллизованная ярость существа, осознавшего свою конечность перед лицом абсолюта.

– Слишком медленно, – Тань Шань сделал шаг вперёд, и пространство под его ногами сократилось, мгновенно перенося его к сыну. – Слишком предсказуемо. Ты боишься своей силы, Кристианус. Ты сдерживаешь её, боясь ранить меня. Но этим ты убиваешь нас обоих.

Новый удар Тань Шаня – поток чистого света – прижал юношу к скале. Камень за его спиной начал плавиться. Кристианус чувствовал, как щиты, воздвигнутые Мунь Яо, трещат под давлением. В этот миг что-то внутри него надломилось. Грань между «я» и «разрушение» стёрлась. Он перестал бороться с Тьмой внутри себя и впервые распахнул ей двери.

Мир вокруг Кристиануса замер. Золотистый свет отца перестал казаться ослепительным; он стал лишь помехой на фоне истинной пустоты. Юноша не просто ударил – он приказал пространству между собой и отцом перестать существовать.

Это не был огонь или молния. Это была серая волна аннигиляции, беззвучная и абсолютная. Тань Шань, чей опыт исчислялся эпохами, вскинул руки, воздвигая Стену Эфира, но магия разрушения Кристиануса не разбилась о неё. Она начала «поедать» щит, расщепляя саму энергию Тань Шаня на элементарные частицы.

Золотистое сияние Истинного Отца дрогнуло. Впервые за тысячи циклов на лице Тань Шаня отразилось нечто, похожее на истинное удивление, переходящее в осознание опасности. Кристианус сделал шаг, затем другой, и с каждым его движением арена под ним превращалась в ничто.