Мне нужен завтрашний день

Она

Ее собеседник был пьян и скучен, но он был красив и платил за выпивку. Это приятно, пусть Улли и сама могла заплатить за себя раз по десять, потому что деньги позволяли. Имя мужчины она забыла, с той минуты, как он представился, только безразлично смотрела в его добрые, как у собаки, глаза и думала о постороннем: о бармене.

Это был всего первый вечер, как она вернулась в город. Буквально час назад она еще ехала в рейсовом автобусе, не взяв с собой из лицея ни одной ненужной вещи. Деньги, карточка, тушь. И то, что на ней надето. Не доезжая до центра, Улли вышла в городе на краю, и это первое заведение, где она собиралась скоротать ночь, как тут же зацепило знакомство по стойке. Гостиницы были далеко, ложиться спать было страшно, Улли сразу решила пить и развлекаться, не думая ни о чем.

А тот, кто разливал напитки в этом баре, был потрясающ, в его глаза, как в глаза собеседника, она спокойно смотреть не могла. Только зайдя сюда и только бросив на него первый взгляд, Улли словно попала под магнит, и вся ее натура потянулась к нему каждой клеточкой, так предательски обозначив – в чем слабость всего железного. А она считала себя таковой.

― Мне так скучно, вся жизнь как серое небо, кажется низким, но недосягаемо… Мне еще жить сорок семь лет. Много?

Улли сложила губы в гримасе «не знаю» и спешно отхлебнула коктейль из бокала.

― Поедешь со мной? ― Неожиданно спросил мужчина. ― Ты красивая девушка, очень… А я один.

Одинокий и незнакомый друг тоже забрел сюда по воле случая. Бар «Крепость» приютился в одном из самых неприметных кварталов. «Крепость» не сияла неоновыми вывесками, смотрелась совсем одиноко и необычно со своим висячим фонарем у входа, обладала маленькой площадью, по сравнению с привычными заведениями, и маленьким ассортиментом спиртного. Но здесь было уютно, оттого что тихо. Музыки не было. Незнакомца, как он сам сказал, во всех центральных барах и клубах уже все знали, начали бы приставать… Он искал нового в жизни, интересного. «А пришел все к тому же пресловутому алкоголю… как и я» - подумала Улли. Она сделала вид, что прослушала вопрос.

― Налей-ка мне еще. ― Пользуясь случаем, девушка протянула бармену пустой бокал и лишний раз взглянула на него. Он пьянит сильнее.

Молчаливость и неулыбчивость этого человека за стойкой добавляла ему своеобразного шарма. Черные брови, черные волосы, глубоко посаженые глаза, матово-карего цвета, и губы – тонкие, всегда поджатые, строгие. Улли смотрела на него несколько мгновений и гасла, - такой мог быть апостолом и вести за собой миллионы, а мог быть и демоном, гонящим эти миллионы впереди себя… Она отвела взгляд, и вновь обратилась к собеседнику, который разговаривал с рюмкой, а не с ней:

― Ты когда собираешься отсюда уходить?

― А что?

― Вызывай такси, я поеду с тобой.

Улли решила согласиться, даже не отдавая себе полного отчета, - зачем. Он милый, ему на вид около тридцати всего, почему бы и не воспользоваться возможностью переночевать где-нибудь в дорогой квартире, а не в дорогой гостинице? Вторая порция коктейля выпилась так же, как и первая, в несколько небольших глотков. Девушке теплее от этого не стало, даже наоборот, повеяло холодком от мысли, что она сознательно идет на риск с этой легкой связью.

― Сейчас, ― он попросил у бармена телефон, со второй попытки набрал номер и попросил поскорее доставить машину ко входу.

Он

Его машина была его обителью. Он думал о ней, как о доме, и это единственное, что у него было… Урс казался беспечальным, как бывают беспечальны, по сути, безразличные, застывшие внутри себя люди. Это был очередной вечер из сотен других уже прошедших, и единиц из тех, что еще будут. То, что вошло в многолетнюю привычку, не исчезало и сейчас, и потому таксист, зябко заворачиваясь в куртку, пытался уснуть на откинутом сиденье и изредка поглядывал на запотевшие окна. Спать хотелось, но уснуть – нет. Жалко было тратить часы на сон, на бесполезный отдых, хотя, с другой стороны, он понимал, что думать ему не о чем, вспоминать не о ком и все-все окончательно и бесповоротно растворилось в сером цвете. Это был цвет-камень, две маленьких серых могильных плиты в его глазах, что-то мертвое, ушедшее в забвение и не порастающее даже мхом, - хоть чем-то живым и меняющимся.

Неожиданно зашипело:

― Кто рядом с баром «Крепость»? Семнадцатый?

Урс вздрогнул. Отключенная рация дала странную ошибку, мигнув лампочкой запроса.

Он не поленился приподняться и выключить ее снова. До диспетчера видимо не донесли информацию о его увольнении. Вчера он оставил работу, не получив выплаты. Деньги, на которые он рассчитывал еще протянуть, обошли его карман стороной, и теперь Урсу ничего не оставалось, как прокатать полный бак бензина и умирать от голода.

― Семнадцатый?

Дрема прошла. Не было ни злости, ни малейшего раздражения, он бы и дальше продолжал слушать этот голос, но опять же сработала привычка отвечать диспетчеру. Тем более что позывные повторялись, и он взял тангентку.

― Семнадцатый?

― Я семнадцатый… девушка, я больше не работаю в вашей фирме, передайте вызов другому.

― Ты ближе всех к «Крепости», забери клиента.

― Откуда вы знаете, где я нахожусь?

― Забери клиента.

Подумав, Урс решил, что можно и забрать – из бара пьяные, случается необдуманно расплатиться, а фирме он ничего не должен, вся касса в карман. Почему бы и не воспользоваться возможностью пережить несколько дней более-менее сытым?

― Вызов принял, еду…

Звук мотора вернул его в рабочее состояние, и по бокам стали взметаться серые крылья рассеченных тупыми колесами луж. «Уже не еду, уже лечу…» Фары освещали дорогу, машина покачивалась и подпрыгивала на неровностях покореженного асфальта. Была осень. Потирая веки, Урс тускло поднимал взгляд на светофоры и иногда осторожно заглядывал в зеркало заднего вида.

Он был чудом природы, феноменом физических и химических процессов. Его глаза меняли цвет от всего – чувств, эмоций, настроения, боли, наслаждения… он знал об этом и всегда ощущал смену, но только не видел. Урса завораживали зеркала, фото и видеокамеры, как дудочка кобру, он цепенел, его радужная оболочка превращалась из темно-серой в светло-серую, она почти белела, покрываясь изморозью. Самого же накрывала пелена туманного времени и неосознанного существования. Никогда он не видел перемену своих глаз своими глазами, потому что не мог попасть под прицел зрачков, не получив тяжелый обморок на несколько часов. Этого очень давно не было, Урс научился быть осторожным к любым отражениям…

Который раз он отметил, что стал ошалело ездить по дорогам, пропускать знаки предупреждения, запрета, временных остановок. Все делалось на автомате, и думал он совсем о постороннем: о смерти.

Думал, но не чувствовал. Смирился, как с данностью и просто ждал. И даже в глубине души надеялся, что приближение этой смерти пробудит в нем хоть какие-то примитивные эмоции, - страха или беспомощности, но все было глухо. Отчего Урс пришел к выводу, что умер на самом деле уже давно, с тех пор, как эти две каменные монетки появились в его глазах, как у покойников в старину, чтобы больше не смотрели на этот мир.

встреча

Спускаясь по узким ступенькам «Крепости» под руку с мужчиной, Улли, смеялась его шутке. Ей было не смешно, но хотелось смеяться, хотелось не трезветь от выпивки, и хоть раз в жизни провести ночь с человеком без боязни, в надежде, что он ничего не узнает, и она сама сможет об этом забыть. Это было даже важнее, - забыть об этом самой, тогда и страха не будет, и получится по-настоящему довериться будущему нелюбимому любовнику.

Они сели на заднее сиденье, мужчина сказал адрес, а Улли опять засмеялась, ответила на его первый поцелуй и почувствовала, что магнит бармена ее отпустил.

Урс не успел даже тронуть педали, как заглох мотор. Он снова повернул ключ, но такси беспрекословно не заводилось. Несколько тщетных попыток, однако, мотор не желал рычать, а только цокал, словно в его горле першила соломинка, которую никак не выкашлять.

— В чем дело?

— Извините, — Урс мельком глянул на своих пассажиров и снова попытался оживить отказавшую колымагу. — Сейчас.

И вдруг сердце екнуло… упало куда-то, вернулось, рассыпалось шариками по внезапно опустевшему телу. Таксист снова посмотрел на них, вернее на нее. Девушка в этот момент недовольно и выжидающе прокалывала нерасторопного Урса своими ресницами.

будущего нет

В какой-то из дней осени обязательно наступает такой день, когда в воздухе пахнет снегом. Еще не было и первых снежинок, не было первых заморозков, и по календарю до зимнего месяца много времени. Но зима пришла. В один единственный первый вдох воздуха становится это понятно. Ослепительная, холодная, втрое крат усиливающая сияние солнца.

Что-то подобное сейчас испытал Урс. Он прекрасно знал, что зимы не увидит больше, потому что не доживет до нее. Будущего нет. А здесь он почувствовал приход этого далекого «завтрашнего дня», которому сейчас не время, как запах снега, которого еще нет. Урс смешался, даже не думая о том, что слишком долго и слишком пристально на нее смотрит, он не мог отвернуться от внезапно наставшего неизведанного. И ничего не понимал, пока, наконец, рассыпавшиеся шарики не скатились все вместе и не слились обратно в спокойный сердечный ритм.

— Ну, в чем дело?

— Ни в чем. Сейчас поедем.

Такси завелось, машина тронулась.

она Великая

Ее не познать, не постигнуть, не избежать… И кто сможет сказать, по какой такой прихоти судьбы смерть для себя потребовала равные права? Человек ощущает свою жизнь так же долго, как и существует, а для смерти припасает один-единственный миг в конце. Всевышний справедлив, Всевышний дал Ей великой это равенство: если человек знает дату своего рождения, то знает и Дату своей смерти, даже больше – о рождении можно забыть, ошибиться, а смерть – внутреннее знание, оно дается однажды, и не забывается никогда.

Все появляются на свет с маленькой родинкой на мочке уха. Черной, ровной, значение которой все дети понимают сразу, как им исполняется пять лет. В двенадцать, им говорят о своих Датах мать и отец, а в ответ, узнают их Даты. Родинка, - как печать, как доказательство этого знания, как дар Всевышнего, чтобы ценили каждый день своей жизни и торопились успеть сделать как можно больше.

Таков Первый Закон.

И двадцать лет было достаточно для многого. Как минимум для того, чтобы родить ребенка. Эти года есть у каждого, незыблемо, детство и юность не умирали никогда. Самая ранняя гибель могла настигнуть человека в день его двадцатилетия, а самая поздняя прийти тогда, когда года перейдут своими единицами за сто лет…

Таков Второй Закон.

Но было и нечто третье. И если эти два закона относились к Небу, и все человечество было пронизано ими, начиная с самого своего зарождения, то об этом «третьем нечто» ведали лишь немногие. И кто знал, тот всячески искоренял его, чтобы не нарушить сложившийся распорядок веры в Дату и Гарантию… потому что это было беззаконие Падшего.

стой!

Такси ехало на полной скорости к границе. Мосты, перекинутые через маленькие реки, были символом этого перехода: от города на краю к городу на середине. Так и делилась эта столица надвое, - пятачок элитных и высотных построек, где всегда хорошо было налажено электричество, были гладкие дороги и проспекты, и окружающее этот пятачок кольцо старых зданий. На этих узких улицах почти не было ровной цепочки одинаково светивших фонарей, не было порядка и уборки и многое казалось давно заброшенным. Особенно дороги: железные люки повсюду, как закупоренные кротовые норы, а сами кроты – несгибаемые чудовища, поднимающие своим хребтом покрытие, прорезающие своими когтями трещины, дробящие своими зубами черную крошку асфальта. Почему здесь было не так, как везде? Неизвестно. Возможно, городскому правительству было плевать, как живет окраина…

Урс снова рискнул посмотреть в зеркало заднего вида на ночных пассажиров. Овальный отражатель был специально повернут так, чтобы Урс сам себя не видел. Если в зеркале не отражались его глаза, то ничего не менялось и с ним, но эта игра с волшебными стеклышками тоже была рискованной, - один неверный жест или поворот головы, и он мог потерять сознание прямо за рулем.

Улли и ее мужчина целовались. Он лишнего себе не позволял, но и не отпускал ее, доказывая и напоминая, что он неравнодушен и она ему нравится. Таксист опять как-то замер. Но на дорогу смотреть надо, и пришлось перестать на них пялиться. Его мысли стали разбредаться по сторонам, одновременно ища в разных направлениях ответ на вопрос, - чем же таким неизведанным повеяло на него, с появлением в салоне этой девушки? Урс успел заметить в ее глазах особенный отблеск, как сигнал бедствия по слабой радиоволне, как голос в телефонной трубке, сквозь гудки занятой линии. Что-то очень неспокойное, и очень спрятанное, но с помехами пробившееся… как отчаянный выкрик…

― Стой! ― Улли вырвалась, как обожженная. ― Остановись!

Ни Урс, ни пассажир, в замешательстве от ее крика так и не поняли – к кому она обращалась? А она, словно сошла с ума, - дернулась к двери, потом кинулась на спинку водительского сиденья и вцепилась в плечо Урса.

― Останови машину!

Урс ударил по тормозам, но такси еще по инерции большой скорости повизжало мимо бордюров, шаркнуло о раскрошенный край колесом и остановилось.

― Выходи. ― Девушка одновременно гневно и панически приказала это своему спутнику. ― Выходи.

― Улли?

― Тогда я выйду!

Она выскочила, он вышел за ней, неуверенной походкой стал догонять. Урс, как дурак, остался без денег при распахнутых дверях.

«Тронул не там, шепнул не то. Нарвалась» - вяло подумалось Урсу, и одновременно его передернуло от совпадения, что как только он заподозрил об этом крике, как она закричала… На тротуаре они говорили неслышно для него, она его отталкивала, что-то объясняла и, в конце концов, вернулась к машине. Ее спутник плюнул, пнул бетонный кругляш урны и, не глядя по сторонам, медленно перешел дорогу.

Улли села на переднее сиденье.

― А кто двери закрывать будет?

У нее на лице совершенно исчезли губы, она настолько сжала их, и без того тонкие, что они побледнели. Естественная инъекция адреналина в кровь помогала ей протрезветь, но сердце все еще колотилось от пережитого ужаса, ― любитель страстных поцелуев стер ее. Стер!

Аккуратно достав зеркальце, и аккуратно взяв себя в руки, Улли открыла его и поднесла к лицу. Покосилась в сторону водителя и поняла, что он смотрит не на нее. Стер! Как бы поправляя свои короткие, до подбородка, каштановые волосы, девушка еще раз убедилась, что под прядями влажная и белая мочка уха.

Урс положил на руль руки и потерся о них лбом. Он сейчас уснет, и плевать на все. На все предчувствия и на все необычности. Ничто и никогда не сможет сдвинуть эти каменные плиты с места. Это никому не под силу теперь, когда они съели в нем все живое.

― Я закрою двери, ― сказала Улли, ― разворачивай, повезешь меня обратно.

― Деньги есть, или ушли вместе с ним?

― Есть.

― Тогда повезу.

Мотор заглох. Никогда раньше его любимая машина ему не отказывала, так часто – за последние полчаса два раза. Вместо мотора подала голос рация:

― Семнадцатый, ответьте…

кто со мной говорит?

― Я семнадцатый, ― Урс взял тангентку, ― больше вызовы не принимаю.

Он выключил рацию, вздохнул и потянул руки к основанию крепления. Ее сразу нужно было выкинуть, зачем она теперь?

― Семнадцатый… ― она снова включилась, и его ударило слабым током. ― Нельзя прерывать связь с диспетчером.

Улли терпеливо ждала, когда они поедут.

― Я уволился.

Странным было то, что он, не нажав переключения на обратную связь, был понят.

― Это не важно.

― А кто со мной говорит?

― Диспетчер.

― Какой диспетчер?

― Ты должен забрать клиента.

― У меня пассажир.

― Клиента нужно забрать вовремя. Хорошо?

Урс, неожиданно даже для себя, ударил по приемнику кулаком, дрогнув напоследок от боязни, что снова даст током. Рация не слетела.

― Улица Пи, город на краю… четвертый дом, четвертая дверь.

― Ладно, я вызову другое такси, раз у тебя проблемы, ― Улли собралась выйти, но ручка впустую ходила в своей выемке, не было даже ощущения пружины. ― Эй, ты что, заблокировал?

― Нет.

Она посмотрела на улицу. Вообще-то выходить на ночь глядя, искать сейчас на пустых улицах такси или попутку не хотелось. Мало ли кто мог подъехать.

― Это не я. У меня вообще блокировки не стоит…

― Ладно, мне все равно торопиться некуда… если у тебя работодатель такой упрямый баран, то съездим на твой вызов вместе, а потом отвезешь меня в гостиницу. Только переплачивать за время я не собираюсь. Договорились?

— Мне лично без разницы.

― Улица Пи, город на краю… четвертый дом…

— Тогда открой мне дверь, и я выйду.

— Не нужно было слишком сильно хлопать, — таксист дотянулся до ручки и так же безуспешно дернул ее на себя несколько раз.

Мотор завелся, сигнал приема погас, и вновь засиявшие фары осветили часть мостовой. Урс не прикасался даже к рулю.

— Отличный фокус, — Улли нервно улыбнулась, — отличный автомобиль…

А у бара «Крепость», в нетерпеливом ожидании, стояла другая машина, курил другой водитель, тот, кого действительно вызвал несостоявшийся любовник на одну ночь… «Ложный вызов, ― передавал он своему диспетчеру, ― клиенты ушли из бара. Свободен».

смеркается медленно, темнеет быстро

Горела лампа, зелено-желтая, противная, как тухлое яйцо. В комнате пахло мертвым, хотя два человека, что в ней находились, были еще живы. Старик не поднимал ни руки, ни головы, вообще не приходил в сознание, а его единственный родственник утонул в кресле, не засыпая вторые сутки, не смея уйти и пересиливая отвращение к полуживому деду.

Он просил быть с ним и тот обещал, не зная, что умирать он будет четыре дня. Он не пил, не принимал пищу, только лежал и не шевелился. А юноша ждал. Вливал в себя крепкий кофе, трясся от нервного напряжения и страха, от густой тишины и от тяжелого воздуха… не находил себе места, не мог ни с кем поговорить, мучался, но ждал избавления.

Не перезаведенные хозяином часы встали, и единственное, что отмеряло время в этой комнате – дыхание. Пред-предпоследнее, предпоследнее, последние… Пред-предпоследнее, предпоследнее, последние…

Нескончаемый повтор звуков.

Когда раздался звонок, парень готов был поклясться, что сейчас, ночью, в эту дверь просится либо смерть старика, либо его собственное безумие. Еще больше вжавшись в кресло, он надеялся, что это ошибка. Просящий открыть уйдет и больше ничего его не побеспокоит.

Звонок раздался еще раз. Потом еще. Наконец парень поднялся, прошел по комнате, раздвигая своим телом запах и свет и открыл двери.

― Вы такси вызывали? ― Спросил Урс, прямо глядя на бледного юношу.

― Вы ошиблись…

― Улица Пи, город на краю. Четвертый дом, четвертая дверь. Поступила заявка от жильца.

Тот покосился себе за плечо, заглядывая в комнату на постель умирающего. Жильцом был он, и жильцом он не был, потому и не мог вызвать такси. Уловив взглядом шевеление, парень развернулся весь. У старика открылись глаза, и он протягивал руку, раскрывая рот.

― О! ― Кинувшись к кровати, он упал на колени и притянулся ухом ближе к губам. ― Что?!

Неожиданно глаза прояснились, осветились на миг последними жизненными силами и помутнели. Больше не слышно было ни последних слов, ни последнего дыхания. Старик умер.

Урс стоял в дверях. Обеспокоенная задержкой, Улли на этот раз с первой попытки открыла дверь, и появилась рядом.

— Еще долго?

― Сигареты есть? ― Спросил парень.

― Есть.

Улли решила закурить вместе с ним, потому что заметила тело, поняла, что оно мертвое, и стало не по себе. Теперь все трое стояли на крыльце при открытых дверях комнаты. Оставшийся в живых молодой человек, не в силах дышать даже воздухом свежим, втягивал клубами никотин. Ему безразлична была ошибка службы таксиста, он не беспокоился даже за то, что задерживает их. Он даже не заметил, что девушка появилась из машины, а не со стороны. Какая ему разница? Все равно никто друг друга не знал, и ни о чем не спрашивал. Урс косился на труп, Улли на часы, парень смотрел в небо, задрав голову.

― Отмучался…

Про себя он сказал или про него?

Машина стояла у бордюра, но даже со стороны пяти метров из салона послышался привычный треск и шепот радиоволны.

― Не ходи туда, сейчас опять куда-нибудь пошлют, и ты меня не отвезешь, ― сказала Улли, ― купи вообще себе машину получше.

Таксист вздохнул. Не спроста все это…

― Как тебя зовут?

― Тебе зачем?.. Улли. Я просто так в городе.

― Меня зовут Урс. Я уволился из таксопарка вчера …

Новый хозяин комнаты за четвертой дверью бросил окурок, вернулся в комнату и набрал номер:

― Машину… Один… Адрес? Да, сейчас…

Быстро обретя самообладание и отряхнувшись от груза пережитого, парень почувствовал прилив сил. Когда деда увезут, когда в квартире поработают старьевщики и дизайнеры по ремонту, все окончательно сотрется из воспоминаний. Теперь это новая жизнь вещей, теперь это его жизнь, которой он уже начал распоряжаться.

― А что тебе сказал старик? Мне кажется, он успел что-то сказать? ― Спросил Урс, никак не уходя с порога своего вызова.

Молодой человек обернулся в удивлении, что они еще здесь.

― Это вас не касается. Я же сказал, что вы ошиблись адресом.

скоро

Адресом они не ошиблись. Улли знала этот город с детства, а Урс к тому же таксистом проработал восемь лет, и более мене знал о том, что спутать адреса невозможно. Он еще раз посмотрел на полуоткрытые глаза мертвеца.

Жизнь была похожа на приключение. У каждого разное, ― и не всегда приятное, и безопасное. Улли не знала, что ее волей случая занесет сюда, и не хотела уходить так сразу, потому что ни разу ей не доводилось быть свидетелем смерти. Она заглянула в комнату еще раз на долю секунды. Это было странное чувство. Непонятное. Все казалось неестественным спектаклем драматурга, а бывший жилец восковой куклой.

― Поехали что ли? А то сейчас за мертвым челнок приедет.

Урс подумал немного. Показалось или нет, но внутри появлялось что-то вроде любопытства к тому, что старик что-то сказал. Прислушавшись, таксист понял, что ему только померещилось. Серый цвет, такой довлеющий и властный со своим ничто, не изменился.

― А ты действительно вызывала такси? ― Спросил он, с сомнением.

― Мой друг вызвал.

― Друг…

Парень захлопнул дверь. Им ничего не оставалось сделать, как снова вернуться к машине.

— Куда ехать?

― Так что, у тебя проблемы с работой? ― Спросила Улли, опять, уже без зеркала, поддергивая волосы к уху.

― Ничего не знаю. Наверное, проблемы, раз меня отпускать не хотят, людей не хватает. Или кому-то что-то надо…

― Что?

― К примеру, свести меня с ума.

— Почему?

— Потому что издевательство показывать человеку смерть перед собственной гибелью. — Пробормотал он, хотя и в мыслях больше не держал говорить посторонним, что умрет в ближайшее время. А еще недавно он сообщал об этом каждому, в тщетной попытке обратить вспять свою кару под названием «одиночество» … и сейчас он сказал это, не ожидая ничего, кроме привычного постороннего равнодушия.

― Что, скоро?

― Скоро.

Улли кивнула. Обычное дело. Она причислила его к длинному, бесконечному списку счастливчиков, которые знают «когда». Пусть это и стремительно. Урс не заводил машину, дожидаясь, когда же Улли скажет ему название гостиницы, и, боясь вновь потревожить невидимый дух радиоволны. Сидели в молчании, а девушка разбиралась в том, чего же она хочет и что она чувствует… таксист назойливо вычеркивался из этого длинного списка, потому что не испытывал никакого видимого счастья. И несчастья тоже. Она заметила его странный, и даже пугающий взгляд, словно не видящий и не ощущающий ничего. И казалось, что чувство этой туманности, этой воронки пустоты и несуществования исходит не от общего выражения и не от изгиба бровей или разреза глаз, а от самого цвета радужной оболочки.

Через несколько минут оба наблюдали приезд челнока, вынос тела и мягкое исчезновение белой машины за поворотом улицы. Старика повезли как есть на захоронение в землю. Яму-то наверняка успели подготовить, если мертвец не поленился оставить заявку на Дату своей кончины. Урс так не сделал.

Он колебался, не поехать ли вслед? Но не поехал.

сон и признание

Город плыл. То ли оттого, что душа растворилась на улицах по пути следования челнока, то ли оттого, что она потеряла этот след и уже не может догнать свое пристанище. Город плыл. В рытвинках скапливался осенний туман над лужами, тишина окутывала холодеющую машину, а ветер следовал вдоль длинных домов по лабиринтам проулков.

Урс задремал на сиденье, очень хотелось спать, и он опять закутался в куртку. Ему нельзя было засыпать, а девушка все никак не говорила куда ее нужно отвезти. Это было хорошо. Кто-то с ним рядом сейчас, а почему этот кто-то молчит и не уходит из такси – не важно.

Улли опустила стекло, достала коричневые сигареты. Куда ей спешить? Закурила, посмотрела на окна четвертой двери и вышла пройтись. Под подошвой сапожек захрустел мокрый асфальт, сливаясь с вновь возникшим шумом рации. Но вызова диспетчера не последовало.

Урс поежился. Его обволакивал настойчивый сон, и если секунду назад он осознавал во сне себя, то теперь нет…

Спящий выплыл в пустырь. Ничего не растет. Небо серое. Битый кирпич и только. А у дороги на шоссе стоит мальчик, маленький совсем, темноволосый, приложил ко рту в священном поцелуе цветное стеклышко — синий прозрачный треугольник. Рядом появился мужчина в полупальто, с непонятной наружностью.

― Ты знаешь, что ты смертен? — Спросил он у ребенка.

Тот кивнул:

— Да.

— А жить хочешь?

— Да.

— Молодец.

— Как?

— Я тебе подскажу.

Спящий отплыл в сторону. Две фигуры перестали быть видимыми.

Ему стало очень холодно. Когда Урс проснулся, Улли еще не успела докурить и своей первой сигареты.

― Я знала, что ты не спишь, а притворяешься. ― Она опять сидела в машине, с открытой дверью, выставив ноги на бордюр. ― Хотела спросить тебя, сколько живешь?

― Двадцать восемь. ― Тускло ответил Урс, все еще думая над тем, что ему приснилось.

― А мне двадцать. Срок гарантии кончился.

«Сейчас он спросит меня – сколько осталось мне, и я ему все скажу… Водитель не выдаст. Зачем ему это если на днях умирать? Может это мой счастливый случай, - впервые признаться кому-то, заведомо зная, что тайна уйдет в могилу. И еще посмотреть вживую, - так ли я страшна». Но он не спросил именно этого:

― Ты уже придумала, куда ехать?

― Нет. Я теперь даже в бар возвращаться не хочу.

— Будешь в такси ночевать?

Улли подумала, и поддалась неожиданному порыву:

― Хочешь, я останусь с тобой до последнего? Я серьезно. Мне без разницы, я могу.

― Не надо.

Улли потушила один окурок и кинула его рядом с таким же вторым, - старым и промокшим, выброшенным кем-то чужим.

― А мне бы вот хотелось, чтобы в последнюю минуту меня провожали. Не хочу быть одна. Или тебя уже есть кому проводить?

― Нет… Тебе тогда будет все равно, одна ты или нет. ― Урс включил лампочку, печку и посмотрел на часы. Было без четверти два ночи. ― Тебе ничего не будет хотеться, ничего не радовать, ничего не будет страшно.

― И впрямь?

― Поверь.

― Почему?

Почему ему приснилась такая чушь? Почему его глаза уже столько лет не меняли цвета? Почему люди умирают? На вопрос «почему» отвечать у него не было привилегии.

― У тебя деньги есть?

― Есть, ― ответила Улли.

― Давай так, - я тебя покатаю, куда ты скажешь. Но ты сделаешь так, чтобы я не думал в последнее время, где достать еды для себя и бензина для моей нареченной. Большего мне не надо. Согласна?

― Согласна.

― Хватит у тебя средств?

― Да.

Какое-то время оба сидели молча.

― Я не верю, что тебя теперь ничего не может испугать. ― У Улли зудело на языке безумное желание признаться во всем. ― Давай поспорим?

― Девушка - «я просто так в городе», ты хочешь сказать, что можешь напугать меня чем-то?

― Хочу… ― Улли обняла водительское сиденье, придвинулась губами к самому уху таксиста, ― Смотри…

Повернулась, отодвинула пряди своих волос, провела пальцами по шее и мочке. Родинки не было. И значило это то, что в его такси сидел бессмертник. Прислужник Падшего, то самое третье беззаконие против Всевышнего, — чудовище, проклятое и обличенное в человека существо. Урс побелел, серый цвет радужки дал трещинки, и сквозь стал пробиваться сине-охристый цвет страха. Он поверил, - поверил сразу, и, открыв свою дверь, почти выпал из машины, лишь бы убраться прочь от того, что видит.

бессмертники

Это слово у каждого вызывало суеверный озноб. Из самых древних и темных преданий, которые после разрастались в истории и притчи, эти создания кочевали из века в век, забирая на себя все больше власти и все больше теряя человеческий облик. Наказанные, слепые, не знающие своей Даты. Самые приближенные к Падшему, самые лютые и самые кровожадные его слуги.

Улли была бессмертником, и свято хранила эту тайну до сегодняшнего момента. Таксист не бежал. Он быстро шел вперед, без четкого направления, боясь обернуться или ускорить ход до побега, ему казалось, что сейчас любое неосторожное движение позволит ей сотворить что-то ужасное, - превратиться в монстра, разверзнуть землю под его ногами или, зашипев, одним только голосом свести с ума. Девушка следовала за ним, отставая на несколько шагов, безумно радуясь тому, что увидела этот страх воочию.

История как могла скрывала этот факт. С самых первых цивилизаций, венценосцы и священнослужители понимали опасность, которую могут привнести человечеству такие люди. Против Закона?! Против Небес?! Их вылавливали, тайно вешали и сжигали, их крали еще новорожденными, и хоронили там, где никто не додумается искать. Не было ни одного свидетельства их настоящего существования, и только молва, которая что-то иногда замечала, придумывала очередную черную легенду.

Бессмертников искали и сейчас. У государства была тайная служба из людей особого доверия, которые делились на несколько небольших департаментов по контролю, поимке и содержанию. Уллин отец служил в отделе поимки. Он дослужился до высоких чинов и был богат. И был предан своему делу до того дня, когда его жена неожиданно стала рожать за три недели до положенного срока. Они отдыхали в загородном доме, и все случилось быстро и без лишних свидетелей… это спасло девочку от глаз контролеров.

Свободный от предрассудков, знающий истинную сущность людей без родинки, Уллин отец не мог не скрыть свою дочь, под какой бы присягой он ни был. Бессмертники были такими же, как и все, с одним только исключением «незнание Даты», никаких клыков, никаких монстров, никакого лютого зла и одержимости Падшим. И скрываться приходилось… татуировка на ухе сошла через сутки, а простая черная краска держалась самое долгое – двенадцать часов. Жизнь у Улли была не сладкой, с самого сознательного детства ей обязательно было прятаться от лишних пристальных глаз, от лишних друзей, от лишних выездов за пределы владений. В нынешнее время Улли не расставалась с водостойкой тушью и постоянно подправляла подделку. Иначе было нельзя. Иначе тюрьма, опыты, смерть в одиночной камере. Все, о чем, не скрывая, рассказывал отец.

— Постой, Урс!

Эта мания скрытности перерастала в Улли в жажду признания. Чувство величия, чувство жестокого покровительства, стоящих за спиной суеверных вековых казней, чувство единичности своего существа, противоположного всему миру, заволокло Улли сердце сладким трепетом насыщаемого голода. Она жадно запоминала ужас. Не она боялась их всех, а они боялись ее! Все счастливчики, которым повезло быть обычными людьми с печатью Всевышнего на своем теле…

И одновременно она пожалела о своем поступке.

— Ты должен молчать об этом, слышишь?!

Урс обернулся, едва не споткнувшись. Девушка не отставала от него. Спасительная мысль пришла в голову, как только показалась знакомая улица, - в конце нее стоял храм. Пристанище каждого, кто искал защиты или утешения.

Всевышний

― Ты ниспослал мне испытание… В свою Дату я точно погибну безумцем! Немыслимо, что весь этот бред реален… немыслимо, что эти создания с человеческими лицами, с человеческими телами, с человеческим голосом, - живут на земле и дышат с нами одним воздухом…

В храм можно было войти всякому. Урс пришел к нему пешком, не жалея ног и времени.

— Постой, Урс!

Он не был рьяным послушником, ходящим в святилище за покаянием, но в эту секунду твердо знал: только в храме, только воззвав к Нему, его ум прояснится, а она не сможет зайти на порог вслед. Все было так же реально, как и то, что это не сон.

У Улли прошла эйфория. Все встало на места, но не до точки, – не до впадинки в впадинку. Что на это повлияло, - ее признание или его реакция?

― Я чокнутая, зря я вообще пошла за тобой…

― Всевышний, ты караешь меня за мое безразличие перед твоим призывом.

Он взлетел по ступенькам, оглянулся, заметив, как девушка в нерешительности остановилась на расстоянии от крыльца… потом зашел внутрь и встал рядом с алтарем, где всегда горели маленькие свечки. Этот храм – одноэтажное здание с плоской крышей. Оно отдельное, в отличие от нескончаемых подъездных жилых домов. Урс не смотрел на святое изображение, он опустил глаза. Он думал даже о том, что в предшествующем сне был сам низвергнутый, а ребенок – он. И неверный искушал его «Жить хочешь?», заставляя отрицать небесный замысел словом «Да»… Такого не должно быть, так думать нельзя, - Дата есть Дата.

молчи об этом

«Всевышний мой, ― Улли не подозревала, куда шел Урс, она просто следовала за ним. И не могла не застыть перед единственной дверью, вспомнив, что поклялась не посещать храма несколько лет назад. Очень давно, очень осознанно, от ненависти к тому, кто отказался взглянуть на нее в момент рождения и одарить Знанием. ― Всевышний мой, не ты ли сам привел меня к себе, путем этого несчастного обреченного человека?»

Улли колебалась. Возможно, настал тот момент, когда стоит примириться? И долго не входила, думая над теми словами, которые произнесет в первой за долгое время молитве, наконец, сделав первый шаг на ступени:

«Не мы ли все создания твои? И я такая же, как и все остальные. Остальные преследуют меня и боятся, остальные не видят, что между нами в жизни, а не в смерти, нет никакой разницы, кроме… Каким был бы мир, если бы все были такими, как я? Я не верю во все то, что насочиняли люди о бессмертниках, потому что я никогда не замечала за собой ничего нечеловеческого… Но меня боятся, теперь я знаю, как меня боятся!!!»

Улли тихонько зашла в храм, посмотрела на стоящего у алтаря Урса, но ближе подойти не решилась. Она напугала его, она наконец-то отомстила за собственный ужас; но сейчас боялась перегнуть, и стояла в стороне, ожидая пока ее жертва успокоится.

Услышав движение за спиной, таксист обернулся.

— Ты?

— Ну что, тебя по-прежнему ничего уже не может напугать?

— Как ты вошла сюда?

— Двери открыты.

Глаза его изменились. Он это знал, потому что уже второй цвет сменял едва появившийся первый.

— Ты бессмертник. — Урс едва это выговорил.

— Молчи об этом… — Улли достала свое зеркальце и свою тушь. Ловко и быстро поставила на место черную точку. — Иначе отправишься в пекло.

Помещение превратилось просто в помещение. Всевышний ушел из него сразу, как только эти двое обратились друг к другу, а не к нему. В храмах никогда не было видно служителей Неба, они невидимками вновь зажигали потухшие свечи, никогда не мешая пришедшим говорить с Ним без свидетелей.

― Я Улли, ― продолжила она, самодовольно улыбнувшись, ― и я лишь хотела доказать тебе, что ты не прав.

Шом

При неярком солнечном свете утра, пережив очередную плохую ночь сна, Шом поднялся, умылся, стоял перед окном, медленно застегивая пуговицы рубашки. Утро было практически единственным свободным временем, когда он мог о чем-то подумать. Работа поглотила его полностью. И что самое обидное – его рвение никто не оценивал, его не повышали по службе, ему не увеличивали зарплату. Столько лет было отдано ей, той, которую любил, но не получал никогда не только взаимности, но даже и мимолетной ласки.

Выпив кофе, Шом взял портфель, подчистил щеткой ботинки у самого порога, два раза проверил установку сигнализации и вышел. Его стены сразу были стенами улицы, крыльцо – входом, и на двери, как и у большинства дверей, красовалась золотая циферка с номером «7».

Машина такси стояла на другой стороне улицы. Он вздрогнул. «Воровской дозор! Они караулят, когда я уйду, и залезут в мою квартиру…» Но, присмотревшись, он не заметил за стеклом водителя. Парковать машины у обочины нельзя, и это не государственный транспорт. Рискуя выбиться из своего графика и опоздать на работу, Шом все же подошел к такси.

На откинутых сиденьях спали двое людей, на месте водителя – молодой человек в куртке, на втором – девушка. Шом внимательней посмотрел на спящих. «Парень по виду не высокий, щуплый… девчонка совсем маленькая, как подросток, может и есть ребенок». Он обошел такси с другого бока, но бесшумно, стараясь не шагать громко и не перекрывать свет утреннего солнца, падающего на них. «По крайней мере, я их запомнил. Даже если они посмеют влезть в мой дом, то должна сработать сигнализация». Обеспокоено посмотрев на дверь с семерочкой, он отошел, переложил портфель из руки в руку и продолжил путь. Мысль о незваных гостях не давала ему покоя до самого места работы.

при жизни

Улли еще сонно повернулась на другой бок, напряглась от легкой судороги затекшего тела. Она уже чувствовала салонный запах такси и сырости с улицы, чувствовала сквозь веки свет, но глаз не открывала.

«Сколько? Сколько? Сколько? Сколько мне еще суждено прожить? Идет один безгарантийный год, и невозможно было оставлять все, как есть. Зачем я сюда вернулась? Зачем сбежала из лицея? Чего ищу?»

Улли всегда подводила карандашом глаза. Большие, яркие, с короткими прямыми ресницами, как спицы. Таким получался и взгляд – колющим. За то губы не красила никогда – они у нее были тонкими, без грани, с размытым рельефом, весь упор только на взгляд… и веса в ее теле было совсем не много.

Особенно четко она это чувствовала, во время сна — ее подхватывал ветер, уносил и растворял в темноте, оставляя только душу, раздувая ее, как тонкий парус, на всю бесконечность и пустоту. Насколько вакуумным может быть ничто, настолько были ее сны подобием смерти. Она спала, но снов не видела, каждый раз, просыпаясь, говорила себе – «Это еще один шаг туда». Каждый сон готовил ее, воспитывал, показывал – насколько там пусто и невозможно.

Урс вздрогнул, встревожено, пугливо, словно почувствовав, что его демоническая спутница бодрствует и уязвимым перед ней оставаться нельзя. Он и во сне ее видел, она путалась с прошлым, именно она уводила от него его возлюбленную, и оказывалась в постели вместо нее. Его передернуло от воспоминания, что во сне было и приятно, и жутко, - лежать с ней бок о бок. Не как сейчас на сиденьях. Урс не мог поверить, что успел так легко и крепко запомнить черты девушки, на которую последние часы не мог даже взглянуть без подозрения во зле.

Зашипела рация, и обоим больше не было смысла притворяться спящими. Урс поднялся на локтях, Улли настороженно подняла голову и посмотрела сначала на приемник, потом на водителя. Каждый еще думал, что вчерашний разговор, все непонятности и чужая смерть – бред воспаленного страхом сознания, шутки технических устройств и сочетание смыслов. Рация не заговорила. Заговорила Улли после паузы:

— Поехали куда-нибудь, умоемся, перекусим. Плачу я, как договорились…

Еще при жизни, до вчерашней ночи, до того момента, как великая Она подстегнула их к своему поясу и повела на поводке, у Урса и у Улли не было никакого шанса встретиться. При жизни у них не было бы пересечений, а при смерти, около Ее подола, именно Она заставила посмотреть друг на друга.

— У тебя что, глаза разные? — Улли только сейчас спросила, окончательно убедившись, что таксист сегодня не такой, как вчера. В глазах больше не было янтарного отблеска, они были карие.

— Да, — неожиданно смешался Урс, и в радужку вклинился изумрудный просвет по краю. — С рождения.

— Да ты не бойся, я нормальная. Ты потом поймешь.

— Почему потом?

— Не знаю, — призналась Улли, — сама не знаю.

так и должно быть...

— Ты всегда работал таксистом?

— Нет.

Они сидели в ближайшем кафетерии за столиком у окна, ели запеченный яичный блин, картошку, запивали завтрак крепким чаем.

В туалете Улли умылась, снова накрасилась, подведя глаза по старой, уже въевшейся линии карандаша, подрисовала родинку. Подумала, что пока ее нет, таксист уедет, что он только и ждал подходящего момента, когда она оставит его на минуточку. Но он дожидался за столиком, не смотрел на стекло, которое иногда его отражало, — как только темная машина проезжала мимо и давала витрине миг превращения в зеркало. Урсу этот шаг многого стоил. Воспринимать девушку не так, как подсказывало ему воображение, а так, как подсказывал ему здравый смысл. Она действительно выглядела нормально, не показывала никаких клыков и не пыталась ночью в салоне машины перегрызть ему горло. И не пыталась поработить его душу, принудив служить своему хозяину. Урс даже осмелился подумать, что появление Улли не случайно, не совпадение. Ему не стоило отказываться от судьбы, какой бы ужасной она ни была. И не даром он почувствовал это нечто, не даром его глаза опять стали меняться, и что-то внутри заговорило предчувствиями… серые плиты сдвинулись, исчезли совсем, и таксист был настолько благодарен, что про себя сказал «спасибо» нечистой силе за это.

Улли вернулась. Села напротив него за столик.

— Думала, тебя и след простыл.

Легковой автомобиль влетел в кафетерий через стекло напротив, сбив столик. Они только успели услышать – удар, звонкий хлопок, тормоза и вскрик. Потом, не в силах пошевелиться, увидели, как медленно скользят непроворачивающиеся шины по гладкому полу, стекло брызгами застыло в воздухе, оставшийся кусок витрины легко и прямо опускался позади, сорванный ударом и сотрясением.

Возникла тишина. Звук, как раскат грома, был запоздалым, молния уже сверкнула, но через секунду последовал крик кого-то из посетителей:

— А-а-а!!!

Урс превратился в, почти высушенное белизной, полотнище:

— Семнадцатый!? — Он слышал рацию здесь, в своей голове, и настолько четко, словно приложил ее к уху. — Почему не выходите на связь!?

— Я семнадцатый…

— Примите вызов, вы ближе всех находитесь к…

А дальше название, дальше адрес, дальше – понимание, что ближе быть невозможно. Он здесь. Уже здесь. Уже на месте. Полметра от капота машины, от их столика до нее, – врезавшейся в витрину.

Но Урс сидел недвижимо. Улли, как пьяная, поднялась со стула. Это, ворвавшись сюда, могло убить ее, но не доехало совсем чуть-чуть.

Вон там – лежит в стороне сбитый посетитель. Вон там – в салоне сумасшедший лихач. На лбу бисером высыпала холодная испарина. Другие люди стали подходить, смотреть, переворачивать пострадавшего, а виновника вытаскивать из машины. Он был невменяемым, и лицо у него было в крови.

«Стоило машине подъехать с другой стороны… — простучало сердце девушки, — …это мог быть и мой день. Мог быть и мой».

Сирены. Все снова обрело звук, все, а не выборочно самые громкие и самые тихие. Все стало быстрее, все задвигалось, запаниковало, все дали дорогу медикам. Скорая оказалась совсем рядом на трассе. Возможно, они даже были свидетелями этой аварии, потому что появились нереально быстро. Вышли трое — две женщины и мужчина. Он склонился над водителем. Они обе над пострадавшим.

Приподняв голову ладонями, врач проверил пульс, открыл окровавленные веки.

— Вы меня слышите?

Тот шевельнул рукой, и сам попытался открыть глаза. Значит «Да».

— Дата какая? — Спокойно спросил врач.

— С-се… год… дня…

— Хорошо. — Он отпустил водителя и подошел к коллегам. — Что у вас?

— Не можем привести его в чувство.

Из чемоданчика последовал шприц и ампула. Розовый, как сироп, раствор последовал в вену, за следующей минутой последовало воскрешение чувств.

— Вы меня слышите?

— Да.

— Дата какая?

— Сегодня, — тихо и непонимающе сказал человек. Он наивно смотрел по очереди всем трем в лица. — Мне не больно. Хорошо, что не больно…

— Укол действует, — сказала женщина врач и поднялась. Поднялись с колен и остальные.

— Есть еще пострадавшие? Кому-нибудь нужна помощь?

Их больше не было. Рядом, кроме одного, никто не сидел, официанток поблизости не было, до столика Улли и Урса машина не добралась.

— Скажи водителю, чтобы вызвал челнок. Я пока узнаю имена.

«Сочетание, — подумал Урс, — одним ударом две смерти. Челнок уже едет, хотя оба пока что живы. Не умрут здесь, умрут там, до конца своего дня».

И вдруг что-то кольнуло. Сначала спокойная мысль: «Так и должно быть…» Потом неспокойное и режущее отчаянье: «Почему?». В этом был виноват либо приснившийся сон, либо появление Улли, либо что-то неправильное, появившееся в таксисте с возвращением цвета и жизни.

Водитель серьезно ничего не разбил себе, он в крови, но не от удара в машине… у второго только видимые повреждения ног, открытый перелом, кровотечение. После врачей к ним уже никто не подходил. Служащие, ругаясь на сорванный рабочий день, ушли на кухню, посторонние посетители разошлись, решив убраться отсюда и оставив кафе опустевшим. Ни Улли, ни Урса никто не гнал. Никому ни до чего больше не было дела, - дело решенное. Именно так, - все было в порядке вещей, потому что оба сказали, - Дата. Но показалось на одно только мгновение, что это все – не по-человечески. Жестоко, бездушно, немыслимо! Смелость, накрывшая его с головой, заставила глупо крикнуть:

...но так уже не бывает

Сейчас должен был властвовать великий Он. Страх. Но его не было. Оба умирающих не боялись смерти и только ждали, когда же будет властвовать великая Она. Но Она все еще не приходила.

Прохожие заглядывались на непонятное и разбитое, но, быстро оценив ситуацию, шли дальше.

— Ты понимаешь, что так не должно быть?! — Закричал Урс на предложение уйти и показывая на всех, идущих мимо.

— Так ведь — сегодня…

Он и сам это знал. Но внутри все кричало – не должно быть! Больница не спасала тех, кому умирать не сейчас. Она вообще не спасала от смерти, она спасала от немощи. Она вылечивала калек, она поднимала на ноги больных, она возвращала к существованию тех, кто не мог ничего, и ухаживала за ними до того дня, когда настанет «сегодня» для коматозников. Здоровье – ценность жизни. Все, для того, чтобы человек прожил свою жизнь полноценно. Но ничего для того, чтобы продлевать ее. Урс это понял и понял то, что с этой мыслью он попал в другой мир, он отделился от этого — где никому не приходило в голову придумывать словосочетание «продлить жизнь». Он понял, что коснулся самого страшного противоречия, и понял, что вывернул наизнанку эту реальность только одной своей попыткой – препятствовать Ей великой… Не готов он принимать этот проклятый Закон, если он несправедлив! «Прости меня, Милостивый, за ослушание…»

И в тот же момент почувствовал, что никогда больше он не будет настолько трепетать от сущности Улли… Возможно, она пришла вовсе не из темного мира, не из сказок, ужасов и страшных легенд, возможно, она живет там, куда только что мысленно заглянул он, - оттуда, где не действует Закон Небесный. И это не чертоги падшего, это другая жизнь…

А Улли терялась. Она в эти минуты завидовала им и одновременно не хотела быть на их месте. Она не разбиралась, что чувствовала, чувствовала – и все.

А водитель… лицо измазано, даже не понять было сколько лет, стал звать Урса, когда сообразил, что в помещении есть еще человек. И стало холодно. От пережитого ли, от времени ли, но Улли почувствовала только сейчас, что свою куртку, как и Урс, она оставила на вешалке, зайдя в кафе, что сейчас почти все вокруг остыло от проникшего ледяного воздуха, как запеченные яичные блины, так и разгоряченное уколом сердце умиравшего двадцатилетнего юноши. А Урс не замечал холода да сих пор.

— Надо убираться отсюда, Урс… бросай и пошли!

И появились двое

Машина остановилась, как раз на том месте, где была скорая, из нее вышли двое людей. Торопливые и уверенные, зашли внутрь.

— Почему посторонние?

Еще пооглядывавшись, оба человека подошли к ним.

— А ну в сторону…

— Машина въехала в окно… — Начал объяснять Урс, но один приложил палец к губам. Второй сделал знак рукой, чтобы отошли.

Они отошли, обратно к своему столику.

— Врачи были, успели, заразы. Раньше нас, — тихо сказал первый, — но хорошо, что никого не забрали…

— Убейте меня, — подал голос водитель, — убейте. Глупцы вы все…

— Это интересно, — второй подошел к нему и присел на корточки. — А почему так умереть не хочешь? Боли не терпишь?

Он шевельнул губами, и пришлось наклониться ближе, к самому уху. Опять Урс со стороны наблюдал, как от человека к человеку передается слово, которое он сам очень хотел услышать.

— Хорошо.

Второй встал в полный рост, достал из-за полы пиджака пистолет и выстрелил в водителя в упор. В голову.

Улли и Урса ударило, как хлыстом… это казалось милосердно с его стороны, но видеть – жестоко. Улли вскрикнула, подскочила на месте и закрыла глаза: «Еще один выстрел… этот псих сейчас начнет стрелять по нам… по посторонним свидетелям…».

— Надеюсь, что ты мне объяснишь… — Первый недоуменно посмотрел на своего напарника и склонился над еще не почившим. — Как тебя зовут, парень?

Он бегло его осмотрел и ощупал, цокнул языком, увидев ремень на ноге.

— Его зовут Сории-ли, — ответил Урс и заставил обоих повернуть к нему головы.

— Твоя работа? — Спросил первый, цепким взглядом успев увидеть и оценить все.

— Да.

Больше они не взглянули в их сторону ни разу. Один быстро поднял раненого на руки, другой быстро последовал к машине и открыл дверь.

Уехали. Забрали и уехали, застрелив водителя. Холодным ветром за машиной унеслась душа, отпущенного на свободу, и желтыми листьями вдогонку вихрем последовала за ними унесенная от Урса тайна. Что он ему сказал?

Воздух был разряжен холодом. Было солнце, но было не тепло и пусто…

— Бежим!

Урс схватил Улли за руку и сорвался с места.

— Куда?!

— Сейчас тут будет челнок, и нас заставят объяснять, куда делся второй труп!

На стоянке они заскочили в такси…

Урс не боялся челнока, он захотел догнать ту машину.

дорога

Такси вырулило на асфальт почти с визгом. Рация провела между Улли и Урсом короткую радиоволну:

— Семнадцатый, забрал клиента?

— Коне-ш-ш-но, — он прошипел подстать ей, и был уверен, что его слышат. — Осталось только его догнать!

— Какой клиент? — Улли держалась за ручку над дверью и смотрела на дорогу, по бокам которой оставались позади неспешные машины и еще более неспешные прохожие на тротуарах.

— Это раненый, Сории-ли… я в кафе слышал вызов!

— Как ты мог его слышать?! Что значит, вызов?! Почему у тебя кровь на рубашке?

— Не спрашивай сейчас.

Чем больше он жал на газ, тем быстрее ему приходилось вертеть рулем – объезжать другие автомобили. Еще целую вечность на этой дороге не должно было быть поворотов – длинная улица, огороженная домами, как стенами лабиринта, извивалась, полуокольцовывалась, пустела, но неизбежно вела к выезду на мост — к границе города на краю от границы города на середине. И, наконец, Урс увидел ту машину…

— Горо, — один позвал другого, как только заметил преследователей, — за нами машина.

Второй, Горо, сидел на заднем сиденье, положив на колени голову уснувшего юноши, к его лицу тот приложил маску с прикрепленным баллончиком кислорода:

— Мы уже почти доехали… — он обернулся, глянул в окно. — Если дорога пускает их сейчас, то уж там не пустит.

— Думаешь это те двое из кафе?

— А кто еще?

— Зачем они преследуют?

— Глупые потому что…

Оба посмеялись, а Горо еще раз проверил слабый пульс раненого:

— Лучше прибавь ходу.

Урс увидел, как машина резко подалась вперед и начала отрываться от них. Он стал тоже жать максимум. Улли, наконец, поняла, что они не убегают.

— Ты, придурок, останови!

— Тот парень что-то сказал… я должен знать – что.

— Останови!

Машина тех двоих перемахнула мост, и асфальт послушно разглаживался за каждый метр до колес. Трещины и ямы сошлись – выплеснули грязную воду наверх и к бордюрам. Урс увидел, как гладко она пошла.

— Как это?!

— Урс…

Сразу перед их машиной, возникла трещина. Отвернув от нее, таксист выровнялся и не затормозил, едва улавливая взглядом поспешное возникновение ям…

— Урс!

Дорога, почувствовав, что ничто не остановит их, кроме кордона, лопнула так, словно в нее попала бомба. Белая полоса приподнялась на волне асфальта, вся раздробленная, сырая, раскрошенная с землей.

— Тормози!!!

это Ее вызовы

— Если бы я могла, я бы убила тебя собственными руками… — Улли сидела на корточках, невдалеке от такси и зажимала уши руками. — Мы могли разбиться… Это невыносимо, невыносимо… ты бы долеживал свои дни в коме, а я стала бы трупом!

— Извини меня.

— Да что ты вообще понимаешь?! — Она встала в рост и истерично ударила его сумкой по плечу. — Если бы ты только знал! Ты ничего не знаешь! Ты псих! И эти двое тоже какие-то психи… Зачем ты погнался за ними, они мародеры, похитители тел с оружием! Они хотели подорвать нас, выкинув гранату из машины!

На дороге больше никого не было. Урс оглядел ближайшие дома, - ни разбитых стекол, ни лиц в окне.

— Не было ни огня, ни шума…

Они ушли. Те двое вместе с третьим. И Урс неисправимо злился на себя, что опять не успел догнать тайну. «А если бы догнал? Получил бы в лучшем случае, снова по лицу, а в худшем, – пулю» Причину того, почему дорогу взорвало, он не искал, даже не хотел.

— С тобой слишком опасно…

— Я, правда, слышал диспетчера. И это не ошибка с работой. — Неожиданная догадка пришла к нему в голову, как разоблачение примитивного фокуса. — Это сама смерть.

— Что?

— Это Ее вызовы.

— Сейчас отвезешь меня в гостиницу, а потом поедешь в псих-диспансер…

— Скажи я кому, что встретил вчера живого бессмертника, меня бы послали дальше диспансера. Но это правда.

— Ты ведь никому не скажешь? — Улли испуганно огляделась, не услышал ли кто того, что он сейчас произнес. А потом повторила с угрозой: — Ты никому не скажешь!

— А ты мне поверишь?

Испуг девушки проходил, опасности и скорости больше не было. Даже злость на таксиста прошла.

— Почему ты решил, что это Она?

— Я другого объяснения дать не могу.

— И что? Мой друг вчера тоже сделал вызов, но он не умер, ему вообще еще жить… не помню сколько, помню, что много.

— Тогда было что-то другое. Но не случайное.

— Нужно вернуться в кафе, мы там оставили свои куртки, — Улли села обратно в машину, Урс тоже. — Но дальше все, - можешь забыть о нашем соглашении. Я дам тебе денег, чтобы ты никому обо мне не сказал, и ввязываться в твои сумасшедшие иллюзии я не стану…

Ее речь прервалась, когда оба увидели, как асфальт осел, втянул в свои ямки воду, прибавив к внешнему облику лишь несколько косметических трещин, затянувшихся смолой, как будто его час назад отремонтировали дорожники.

— Это тоже мои сумасшедшие иллюзии?

Прохожие как вымерли, другие автомобили тоже. После всей жизни, что Улли провела здесь, город впервые соизволил познакомить ее со своей другой стороной.

— Я хочу закурить…

— Кури.

— Тебе дать сигарету?

— Нет.

Она щелкнула зажигалкой и втянула любимый вкус дыма:

— Что это было?

— Я не знаю. — Таксист промолчал, не решаясь пока трогаться с места. — Но они никаких гранат из машины не выкидывали.

сигарета

Вернувшись обратно, уже с другой стороны кафе, спрятав машину в переулке, оба наблюдали из арки напротив, как работает челнок и как один из работников вызывает полицию. Труп, который по заявке был, а по наличию – не было, не мог быть списан сразу. Улли знала это от отца.

Приедет полиция. Все осмотрит. Спишет потом, если не удастся найти. Они «исчезали» по документам на минувших «пожарах», чтобы у народа вопросов не было – а где мой любимый дядя? Сейчас она догадывалась, что людей похищали другие люди. Вариантов было много, зачем кому-то понадобились трупы, - для опытов, для органов, для закрытых анатомических уроков или просто для тайных сект и извращенцев. Урс ничего не знал о государственных учреждениях и ничего не знал о том, что люди «исчезают», но уже твердо был уверен, что если те двое не пристрелили и второго парня, а увезли с собой, то значит, они оставят его в живых.

За разбитой витриной было несколько человек. Издалека можно было заметить висевшие вдалеке две куртки, никем не замеченные и не убранные персоналом, но Улли не делала ни шагу, жмясь и дрожа от холода под аркой. При любых обстоятельствах, даже в панике, девушка не выпускала свою сумку из рук. И даже не столько деньги были значимым сокровищем в ней, сколько зеркало и тушь. Без них она пропадет, как рыба на воздухе, и потому она могла в отчаянье забыть все, что угодно, но только не свою сумочку. Куртки остались там.

Урс вернулся в машину, а Улли сказала, что только покурит, потом вернется тоже в такси ждать.

Осторожно повертев зеркало, Урс даже не стал пытаться разглядеть, насколько у него разбит нос. Болит. Пусть поболит. Он достал аптечку, открыл маленький пузырек с перикисью и, смочив край платка, вытер лицо. Улли маячила тонким силуэтиком в светлом проеме, перечеркивалась черными прохожими, перечеркивалась белым витиеватым дымом теплого дыхания и сигареты.

Он настороженно слушал рацию. Никто не говорил ему, что слова, сказанные перед смертью, предназначались только ему, а не тому, кто успел подслушать, он подозревал это сам. Урс должен был их услышать, очень хотел услышать… Казалось, что чувства, отупев от последних лет обреченности, теперь обострились и объединились во всю силу одной интуиции. Раньше он и не представлял себе, что может так лавировать на дороге, как сегодня. Раньше он всегда искал логику и делал выводы, иногда многовариантные выводы, а теперь в его голове царила неоспоримая истина, которая в свое оправдание могла лишь сказать: «я знаю», - и все! Урс думал над этим, и остро жалел, что ему так мало отведено дней.

Улли обернулась на машину, посмотрела еще раз в сторону кафе, от которого отъезжал челнок. Пора было переходить улицу и постараться по-тихому забрать свое. Выкинув окурок, предварительно затушив об стену, она сделала несколько шагов. Потом остановилась. Потом вернулась.

Удивленно Урс увидел, как девушка присела на корточки у самой дороги. Ее потушенная — и чужая, давняя, сигареты. Лежали рядом два коричневых опаленных фильтра.

марионетки

В «Крепости» почти никого не было. Бармен перебирал бутылки с напитками, прислушивался к улице, чутко улавливая голоса четырех посетителей. Заглянув позже за занавеску служебного помещения, окликнул девушку:

— Аль, замени меня.

— Хорошо, — девушка свернула свои листы бумаг, засунула карандаши в кожаный футляр, ничем не возражая, что ее прервали.

Он накинул куртку. Вышел незаметно для всех через черный ход.

В город…

Как же он его слушался, безропотный, смиренный, лабиринты улиц, дворов, город на краю, покорно разглаживался, всасывал сор в водостоки, уравнивал плиты тротуаров. Шел хозяин. Шел господин его.

Он на время закрыл глаза, зная, что никогда не споткнется, никогда не заблудится, никогда не наткнется на стену. С той стороны век проскользнула тень, закрывающая другой мир. Теперь бармен шел и видел совсем другой город — с сотнями нитей, с немыслимым переплетением их везде. Все - черные, серые, почти совсем прозрачные…

Посторонние шаги заставили его остановиться. Судя по звуку, из переулка впереди кто-то шел, чтобы не столкнуться с ним, бармен уклонился в сторону и достал сигареты. Наклонил голову, прикуривая, но не открывая глаз. Прохожий возвращался домой.

Бармен мог просто его видеть, как все, но не стал, еще больше сжимая веки, словно наслаждаясь первой затяжкой сладкого дыма. Человек свернул, за его плечами потянулись совсем черные линии и последовали точно так, как следовал он. Чем чернее были они, тем более недавно человек был здесь. Спустя часы, линии становились серыми, спустя сутки – почти невидимыми, спустя двое суток – исчезали совсем. Так можно было проследить путь любого человека, если не отрываться от его нитей взглядом. Все вокруг было испещрено ими – беспросветными полосами. Страшно было представить, сколько людей миновали это место в разное время дня.

Бармена прохожий не интересовал. Линии были ровны, четки, никакая сила не дергала их с того конца, создавая вибрацию.

Как только веки разошлись, дав зрачкам щель физического видения, улица стала привычной, пустой, почти без огней фонарей и окон. Под строгим взглядом, подтянулись даже стены, где-то слегка скрипнула рама, шаркнула крыша, а маленькие деревца, высаженные вдоль дороги, подтянули под себя мокрые ржавые листья. Бармен улыбнулся. Его город словно говорил ему: «Иди, иди спокойно. Ступай не глядя, я на страже всегда…»

Покурив на месте, он выкинул окурок в сторону, и тот почти исчез между мостовой и бордюром. Пройдя еще несколько улиц, бармен, наконец, увидел то, что искал – бледно серые колеблющиеся линии. Это был след человека, к которому подходила смерть. Он пошел следом.

сны

Они бесцельно прокатались по городу на середине, от места к месту, тратя бензин на светофорах. Улли не нужно было развлекать, хотя к концу дня она уже начала раздражаться – ей хотелось в «Крепость», хотелось крепких напитков и раскрепощенности. И светофоры стали пропускаться, переулки проскакиваться с вихрем, с возгласами испугавшихся прохожих. Она решила остаться… не до конца веря в то, что видела собственными глазами, не до конца веря в то, что сказал ей таксист, Улли все же поняла, что сейчас уходить не нужно. Нужно еще подождать, хотя бы следующего вызова так называемой смерти, и спросить у нее — «Ты, - это ты?». Из головы у водителя не уходило утро, люди, случайности, он задавал себе вопросы, но не находил четких ответов, но пытался своей попутчице доказать:

— Улли, водитель никак не мог удариться, потому что нажал на тормоза. Я уверен, что не было даже серьезных переломов. Ушибы, возможно.

— Хочешь расследовать это дело? — Она усмехнулась и пробарабанила пальцами по своей коленке в капроне. — Привлечь к штрафу ослушавшегося?

Человек, взявший на себя смелость вершить то, что ему не по чину, карался законом и храмом. За кражу сажали в тюрьму, за увечья сажали совсем надолго, но человека, если он принес смерть человеку, обвиняли в тщеславии, и только храм закрывался перед ним на полгода. Он носил ярмо, в него плевали прохожие, его не брали на нормальную работу до тех пор, пока не пройдет пять лет с убийства. Но под стражу провинившегося не заключали, он же не был виноват, что провидение Милосердного нашего выбрало его своим орудием смерти. Дата, - есть Дата. Кто должен сегодня умереть, - тот умрет.

— Нет, мне только бы узнать…

— Оно тебе нужно – забивать голову чушью в последние дни?

Отрезвляющий своим равнодушием тон, привел Урса к приливу апатии. Он замолчал, остановил у круглосуточного крытого магазина, в который за едой пошла Улли.

— Только не уезжай, ладно?

Почему-то у нее скользнули мурашки боязни, что он оставит ее здесь одну, глаза у него стали вновь серыми, как дождливое небо. Но это был другой серый, - живой, пусть и тоскливый. Уже темнело, заканчивался так неожиданно начавшийся день.

И он вновь уснул, положив голову на руки, а руки на руль.

Спящий смотрел на кленовые листья в лесу и на горку, стремительно поднимающуюся вверх.

Темненький мальчик сидел на земле и играл с куклой-марионеткой, она была сделана из соломинок, подвязана ниточками, а вместо головы был приклеен желудь. Ручки-ножки гнулись, неловкие пальцы едва дергали за ниточки, и куколка еле двигалась. Желудь перевешивал то вперед, то назад.

Ребенок злился.

Спящему было скучно смотреть, — мальчик играл долго, ему все никак не надоедало, или просто ниточки были привязаны к пальчикам крепко.

Мужчина в шляпе собирал рядом опавшие кленовые, желтые листья.

— Хочешь жить? — Спросил он у мальчика.

— Да.

— Молодец.

— Как?

— Учись управлять.

— Эй, ты что, заснул? — Улли ткнула локтем в закрытое помутневшее окошко. — Открой.

Она села с целлофановым пакетом в салон и достала оттуда маленькие бутылочки со спиртным.

— Мне сон приснился, — Урс категорически отказался от предложенной бутылочки, — как долго ты была в магазине?

— Минут пятнадцать. Ты не куришь. Не пьешь. Бережешь здоровье?

— Нет, я иногда пью. Мне сейчас не хочется.

Улли сняла в банкомате рядом достаточно много денег. Она собиралась вернуться в «Крепость», посмотреть на бармена и за коктейли оставить там все деньги.

— Мне сон такой странный приснился, про марионетку…

При всем нежелании слушать, Улли все же выслушала, сначала таксист рассказал первый сон, а потом и этот.

— Что во сне ненормального?

— Я не пойму, кому предназначались слова «Учись управлять», мальчику, играющему куклой, или кукле, пытающейся с помощью тех же нитей управлять мальчиком?

— Поехали в бар. — Сказала Улли, особенным тоном ставя точку в этом неинтересном для нее разговоре.

— Куда скажешь. Я все равно собираюсь не спать.

— Ага, — она недоверчиво посмотрела на легкие круги под глазами таксиста, — разобьешь меня где-нибудь, отключившись за рулем…

Но Урс завел машину, посмотрев настороженно на умершую рацию, и дал газа с места. С тех пор как он мог с ней нормально разговаривать, ему все время хотелось спросить, - каково это, жить, не зная, когда умрешь? Но не решался. А Улли, наоборот, не могла никак привыкнуть к мысли, что незнакомый человек знает, - кто она. И мир не рухнул.

Аль

Трепетно было входить в бар. Под курткой девушки жалась замерзшая осенью пташка, напившаяся из пролитой лужицы спиртного. Сердце.

Машину оставили у входа. Незапертую. Вдохнули теплый запах, отстраненный звук, взгляд поймал человека за стойкой.

Аль сразу узнала Урстора, онемев на время от невозможности того, что это действительно он, и он пришел сюда. А сам Урс ее не заметил, они сразу прошли за столик. Аль, спустя положенные секунды, подошла к клиентам сама.

Чутким сердцем она почувствовала две столкнувшиеся волны, — теплый и холодный воздух сошлись возле нее.

— Здравствуй, — у Аль едва хватило спокойствия нормально положить перед ними буклетик коктейлей, и спокойствия нормально взглянуть на Урса. — Мы очень давно не виделись.

Улли уже поняла, что вместо ее бармена, была барменша. Но то, что она оказалась знакомой таксиста, было интересным совпадением. Она заметила, как пронзительно посинели его глаза, едва он услышал ее голос, и едва повернул к ней голову. Урс, превратившись в каменное изваяние, весь растворился в хмуром осеннем небе, — он впервые увидел Аль за столько лет. Она оставалась все тем же ангелом, став еще более красивой, обретя вместо небесной непосредственности, небесную женственность.

— Я уже и не надеялась тебя встретить. Только несколько дней осталось… — Она посмотрела на Улли, подумав, стоит ли говорить вслух об этом. — Мне можно присесть?

В Улли все закипало от возникающей неприязни. Возможно, от зависти, возможно от наглости, возможно, от ревности. Барменша, не дожидаясь ее или его ответа, придвинула третий стул и села.

Урс провожал ее действия взглядом. Если бы сейчас у него нашлись силы, то он бы сказал хоть слово. Но он молчал. Аль, сев третьей, стала мотать в руках несчастный буклет, - ей было неловко. Она прекрасно помнила, что значил этот пронзительно синий, и что он говорит ей больше, чем сказали бы фразы.

— Как ты живешь?

измена

Что может быть хуже, чем она, измена? Подлая. Злая. Неожиданная. Не занимать боли у той, которая не может иначе.

У Урса была в жизни история. И не такая измена, которая называется изменой женщины мужчине, это была измена возлюбленной их любви. Совсем молодые, совсем наивные, оба верящие без оглядки в то, что это у них на всю жизнь.

Он был счастлив – его девушка ангел и любит его! Не было тайн, не было недомолвок, даже родственники, никто, не препятствовали их будущему браку, не говорили – подождите, вы слишком молоды…

— Я тебя очень люблю, — тихо сказал Урстор, а она улыбнулась.

В такие минуты, когда все вокруг сочеталось друг в друге невыразимым счастьем бытия, он видел только красоту мира. Ночь теплая, лунная, такая же темная, как и его глаза. Своя комната на тихой улице, окно, занавеска, приподнимаемая легким ветерком, на потолке тени счастливого будущего… рядом невесомо лежала, или парила над простынями, его любимая Аль, единственная во всем мире, прекрасная, как первый день созданного Всевышним мира.

Урс не мог выражать все в слова, которые хотел сказать ей, он мог только растворяться в чувстве, надеясь, что она чувствует то же самое.

Но стоило сказать ей правду, сознавшись, что пошутил, что не хотел ее пугать, что придумал себе еще много лет жизни. А теперь, в самые близкие минуты, в самое цельное единение душ, самый тихий момент их существования… одно только признание, и через несколько дней она ушла. Урстор, с тех времен сокративший свое имя на половину из-за того, что утратил половину себя, конечно, понял ее. После. Потом. Не скоро.

Если бы они поженились, на нее выпала бы слишком тяжелая ноша – возможно, дети от десяти лет и младше, потеря мужа, у детей – отца. Она думала о будущем, потому что все, к чему стремилось ее сердце, так это к вечной любви. А это значило – к долгой, к ее пожизненной, и чтоб умерли в один день.

Она и не обязана была выдерживать это испытание. Кто он был такой, ради которого она должна была приносить в жертву часть своих лет, а потом быть брошенной. Конечно, если бы он мог, он бы остался…

кто он?

И кем он стал сейчас? Остались только единственно-синие глаза – Урстор поблек, постарел лицом, помялся одеждой. От него пахло спиртом, и рядом с ним была какая-то мелкая разукрашка, ревностно впивающаяся в нее взглядом своих больших глаз.

— Хорошо, что ты нашел меня, Урстор… мне очень хотелось увидеть тебя напоследок.

И в ту же секунду все откололось от Улли. Было ошибкой думать, что, оставшись, она найдет что-то в жизни, чего и сама неосознанно ищет. На самом деле никто ей не принадлежал – ни бармен, ни таксист, ее присутствие не было нужным никому из них. Что она есть, - что ее нет. Аль красивая соперница за красивого бармена и обреченного водителя. А с ней была только кучка родительских денег и тюбик черной туши.

Сезаль

Его жизнь, - праздник. Череда всего, чего он только хотел – начиная от денег и заканчивая обаянием. Его глаза, такие зеркальные, такие заманивающие, цепляющие блеском и яркостью, заставляли останавливаться и задерживаться на миг рядом. От лица исходило сияние совершенства – черт, ухоженности, таланта. Сезаль был художником объектива, чутким радаром, улавливающим одно – то самое мгновение, которое не повторяется никогда, и успевает его увидеть, успевает сохранить, успевает сделать своим навсегда.

Он ехал в своей белой машине медленно, берег ее от дороги и грязи. Впервые за долгое время Сезаль решил выбраться из города на середине в город на краю. Ночью. Там одинокие фонари освещали пустоту, и крюки крыш выхватывали из темноты нечто важное и превращали город в совсем иное состояние – лабиринта. Он сделал несколько кадров и посмотрел на зарево огней в стороне середины. Отказавшись от посещения презентации, он чувствовал, что стоило это сделать. Шум и блеск наскучили, Сезаль давно ничего не фотографировал, не оставался один. Пришла пора творческого уединения, смены мест, смены настроения. Поиска лиц для своей никем не принятой серии… Еще только три часа назад он был светилом богемной вечеринки, где вписывался во все, даже в золотой интерьер. На этих улицах он своим не был, но и не стремился. Только увидеть, запечатлеть и скрыться, как вор.

Нигде не было людей. Почти нигде не было света. В конце концов, он сделал последний снимок старинного фонаря с живым огнем, пережитком подражания давним векам и только потом заметил надпись «Крепость».

Шом

Бармен стоял у дома и курил вторую по счету сигарету. Он пришел по адресу – линии дрожали, утыкаясь в дверь двумя черными змеями, будто впились в древесину и извивались от бессилия что-то сделать. Город свято хранил тайны своих комнат, а даже если и захотел раскрыться, то не смог бы. В комнате жил Шом. Он вернулся с работы. Проверил сигнализации. Теперь разогрел купленный суп и ужинал за столом. Один. Бармена удивляло его спокойствие. Обычно у людей был в последние дни невроз, волнение, а у того — совсем ничего. Неужели он настолько принимал правила, что не боялся конца? «Значит, стоит подумать – ехать к нему или нет…»

Но до гибели Шома оставалось немного. У него хватит времени все решить.

Посмотрев на часы, подумал, что пора возвращаться. Аль уже слишком долго работала, а ей еще нужно было закончить свои рисунки.