Мнемонические стрекозы

I. РОЖДЕНИЕ ИЗ КРИСТАЛЛА

Когда богиня взорвалась от невозможности вместить осознание себя, память тоже взорвалась.

Воспоминания разлетелись осколками по новорождённому миру. Большая часть рассеялась бесследно — обыденные моменты, тысячелетия скуки, всё обычное испарилось, как роса под утренним солнцем. Осталось только экстремальное. Воспоминания, настолько насыщенные эмоцией, что не могли просто раствориться в воздухе — им требовалась форма, структура, контейнер, способный выдержать давление чистого чувства, потому что боль и экстаз обладают массой, весом, плотностью, которые тяжелее любой материи. Последний момент перед взрывом, когда богиня поняла, что умирает и ничто не остановит разрушение. Ужас осознать себя одной в бесконечной пустоте. Отчаяние от невозможности поделиться тяжестью существования с кем-то ещё. Боль разрываемой плоти и экстаз освобождения, когда границы тела наконец рухнули и сознание вырвалось наружу, разлилось по пространству, стало всем и ничем одновременно.

Самые яркие моменты начали кристаллизоваться прямо в воздухе.

Процесс занял три дня. На четвёртый день с неба пошёл дождь из памяти — крошечные осколки размером с песчинку падали на землю, которая только-только остыла достаточно, чтобы по ней можно было ходить. Жрицы собирали кристаллы в чаши, не понимая, что держат в руках. Память мёртвой. Боль, застывшую в физической форме. Последние мысли существа, которое не вынесло тяжести самосознания. Они сложили сотни тысяч осколков в верхних камерах храма и оставили в темноте, потому что темнота казалась единственным правильным местом для хранения чужого горя, единственным пространством достаточно глубоким, чтобы вместить страдание богини без риска, что оно просочится наружу и заразит живых.

Прошло столетие прежде, чем кристаллы начали меняться.

Изменения пришли постепенно, как болезнь, которая подкрадывается незаметно, маскируется под усталость, под возраст, под что угодно, пока однажды не проявится во всей своей силе. Сначала камера стала нагреваться по ночам, хотя никакого источника тепла там не было. Температура поднималась между полуночью и рассветом, потом опускалась обратно с восходом солнца. Закономерность повторялась, становясь всё более выраженной, пока через десять лет в камере можно было находиться без тёплой одежды даже зимой, когда снаружи ветер пробирал до костей и вода в колодцах покрывалась льдом. Потом кристаллы начали светиться. Слабо. Почти незаметно. Нужно было войти в абсолютную темноту, закрыть дверь, задуть все свечи, подождать, пока глаза привыкнут к черноте настолько полной, что можно было усомниться в собственном существовании, и только тогда видно — тысячи крошечных точек света мерцают в чашах, как звёзды, упавшие на землю. Они пульсировали в ритме, как сердце, как дыхание, как будто кристаллы были живыми и спали, видя сны о том времени, когда были частью большего целого, когда не существовали отдельно, а растворялись в сознании богини, которая ещё не знала, что значит быть одной.

Через двести лет началась вибрация, и это изменило всё.

Жрица по имени Элара первой почувствовала её, когда пришла в камеру в полночь проверить, почему температура вдруг упала. Обычно к этому часу было тепло, почти душно, но сегодня холод, как будто кто-то открыл окно в зимнюю вьюгу. Она вошла, закрыла дверь за собой, и в тишине услышала звук — не ушами, а костями, позвоночником, зубами. Высокая частота, почти ультразвук. Вибрация, которая проходила через тело и заставляла внутренние органы резонировать, как струны под пальцами невидимого музыканта, как будто кто-то играл на ней, на Эларе, превратил её в инструмент без спроса, без разрешения.

Элара подошла к ближайшей чаше. Рука дрожала. Протянула её медленно, борясь с предчувствием, что сейчас случится что-то необратимое, что после этого касания она не сможет вернуться к тому, кем была минуту назад. Коснулась одного кристалла кончиком пальца.

Вибрация усилилась.

Прошла по руке вверх к плечу, через грудь к сердцу, вниз к животу, заполнила всё тело, каждую клетку, каждый нерв, и Элара почувствовала тошноту, головокружение. Мир закружился. Она упала на колени, продолжая держать кристалл между пальцами, не в силах отпустить, потому что в голове вспыхнул образ — чужой, незваный, беспощадный, врывающийся в её сознание, как вор врывается в дом, не стучась, не спрашивая, просто берёт то, что хочет взять.

Не её воспоминание. Богини.

Пустота. Не просто отсутствие чего-либо, а активная, агрессивная пустота, которая высасывает смысл из всего, к чему прикасается. Одиночество длиною в вечность, одиночество настолько абсолютное, что становится физической болью, жжёт в груди, сдавливает горло, не даёт дышать. Сознание, расширяющееся, давящее изнутри, ищущее выход, как узник ищет щель в стене тюрьмы, как животное в капкане грызёт собственную лапу, лишь бы освободиться. Кожа, трескающаяся. Кости, ломающиеся одна за другой, со звуком, как раскалывается лёд на замёрзшем озере весной, когда толща больше не выдерживает собственного веса. Тело, разваливающееся на куски, на фрагменты, на молекулы. И единственная мысль, пульсирующая в умирающем мозгу на частоте, которую не заглушить ничем, не остановить, не забыть—

Не хочу быть одна, не хочу, не хочу, не хочу.

Элара вырвала руку от кристалла. Рухнула на пол.

Дышала тяжело, всхлипывала, не могла остановить слёзы, которые текли сами по себе, горячие, солёные, бесконечные. Кристалл всё ещё вибрировал в чаше, как будто призывая её вернуться, коснуться ещё раз, пережить снова, потому что одного раза недостаточно, никогда не будет достаточно, боль богини такая глубокая, что требует бесконечного повторения, бесконечного свидетельствования. Она лежала на холодном камне, понимая, что только что пережила смерть богини изнутри, что ужас, которому миллион лет, теперь живёт в ней тоже — скопировался, отпечатался, въелся под кожу, как чернила, которые не отмыть никогда, как шрам, который будет болеть до конца жизни.

II. АНАТОМИЯ ЧУДА И УЖАСА

Старшая жрица Мириам стояла у двери камеры и слушала звук, который доносился изнутри.

Треск. Множественный. Как будто кто-то ломает тысячи тонких веточек одновременно, как будто лес рушится, как будто мир разваливается по швам. Потом тишина длиной в три удара сердца — один, два, три — и каждый удар отдаётся в ушах так громко, что кажется, сердце вырвется из груди. Потом жужжание — низкое, вибрирующее, заполняющее всё пространство, проникающее сквозь закрытую дверь, сквозь стены, сквозь кожу.

Мириам открыла дверь медленно, осторожно, готовая захлопнуть обратно, если то, что внутри, окажется опасным.

Воздух в камере был другой — плотный, насыщенный, пах сладко и горько одновременно, как мёд, смешанный с полынью, как роза с пеплом, как что-то древнее, пробудившееся после долгого сна и не вполне дружелюбное. Свет лился из чаш, где лежали кристаллы, но сами кристаллы исчезли. Вместо них в воздухе кружились существа.

Крошечные. Размером с ноготь ребёнка.

Тело сегментированное, хитиновое, переливалось всеми цветами, которые видел человеческий глаз, и теми, что не видел — оттенки между фиолетовым и ультрафиолетом, между красным и инфракрасным, цвета, которые существуют только в снах или в момент между бодрствованием и сном, когда реальность ещё не совсем вернулась, когда можно увидеть то, что обычно скрыто. Крылья полупрозрачные, сотканные из застывшего времени, при движении оставляли за собой след послеобразов — эхо движения, которое висело в пространстве несколько секунд прежде, чем раствориться, как дым от потушенной свечи, как воспоминание, которое начинает стираться из памяти.

Глаза фасеточные — тысяча линз, собранных в два больших полушария по обе стороны головы, каждая линза отражала мир под своим углом, и вместе они создавали картину настолько сложную, настолько многогранную, что человеческий мозг не смог бы её обработать, сошёл бы с ума от избытка информации.

Мириам смотрела в эти глаза, понимая, что они видят не её, а сквозь неё. Видят не форму тела, не цвет волос, не одежду. Видят эмоциональное поле вокруг неё, как ауру, как светящееся облако, окрашенное чувствами, которые она несёт. Видят воспоминания, которые она несёт в себе, как груз на плечах, видят их вес, их плотность, их яркость.

Одна стрекоза отделилась от роя. Подлетела ближе. Зависла перед лицом жрицы.

Крылья вибрировали, создавая звук — высокую, чистую ноту, как звон хрустального бокала, когда проводишь мокрым пальцем по краю, как голос, зовущий издалека, как песня, которую ты слышал в детстве и забыл, но тело помнит. Мириам знала, что должна стоять неподвижно, не дышать, не моргать, позволить существу сделать то, что оно пришло сделать. Стрекоза приблизилась медленно, осторожно, как будто спрашивала разрешения, хотя разрешение не требовалось — она родилась с целью, и цель управляла каждым движением, каждым взмахом крыльев.

Усики коснулись висков Мириам.

Мир исчез — не в смысле потери сознания, а буквально перестал существовать. Стены камеры, пол под ногами, воздух, время, пространство, само понятие "здесь" и "сейчас" — всё растворилось, как сахар растворяется в воде, не оставляя следа. Осталась только память. Чужая. Не принадлежащая Мириам, но проникающая в её разум, как вода просачивается сквозь трещину в плотине — медленно, настойчиво, неостановимо, заполняя каждую щель, каждый уголок, вытесняя то, что было там раньше.

Она видела себя со стороны. Видела, как стояла в камере три дня назад, читала молитву над чашами с кристаллами, просила богиню дать знак, что служение не напрасно, что столетия веры имели смысл. Видела момент, когда решила, что знака не будет, и повернулась, чтобы уйти, плечи опущены, спина согнута под тяжестью разочарования. Видела выражение на собственном лице — опущенные уголки губ, морщинка между бровей, усталость в глазах женщины, которая служила всю жизнь и начинает сомневаться, что служение имело смысл, что жертва была оправдана.

Стрекоза собирала воспоминание. Копировала не просто картинку, не просто последовательность событий, а эмоцию, чувство, состояние души в тот конкретный момент. Разочарование, смешанное с надеждой, которая не хочет умирать несмотря ни на что. Усталость от столетий служения богине, которая не отвечает, которая мертва и молчалива. Страх, что вся жизнь потрачена впустую на поклонение мёртвой, что можно было жить иначе, любить, рожать детей, чувствовать солнце на коже без вины. Под страхом — тонкая нить веры, которую Мириам держала несмотря ни на что, цеплялась за неё, как утопающий цепляется за соломинку, потому что без веры не останется ничего, ради чего просыпаться утром, ничего, что оправдывает прожитые годы.

Сложная эмоциональная смесь, как коктейль из ингредиентов, которые не должны сочетаться, но сочетаются, потому что человеческие чувства не подчиняются логике, существуют по своим законам. Можно любить и ненавидеть одновременно. Бояться и желать. Разочаровываться, сохраняя надежду. Теория когнитивного диссонанса объясняет, что люди способны держать в голове противоречивые убеждения, не замечая противоречия, или замечая, но не придавая значения, потому что психика защищается от разрыва, находит способы примирить несовместимое.

Стрекоза чувствовала все слои. Не упрощала. Не округляла до "счастливое" или "грустное". Копировала полную сложность чувства во всех его противоречиях и нюансах, во всех оттенках, которые делают человеческую эмоцию уникальной, неповторимой, как отпечаток пальца, как голос, как узор радужки глаза.

Процесс занял тридцать секунд, во время которых Мириам не дышала, не двигалась, существовала только как источник воспоминания, которое высасывали из неё через усики, как вампир высасывает кровь, как паразит питается хозяином.

Потом стрекоза отлетела.

Мириам осталась стоять в камере — дезориентированная, не понимающая, что произошло, пытающаяся вспомнить своё имя, где она, зачем здесь. Воспоминание о том моменте три дня назад всё ещё было в её памяти — не украдено, не стёрто, просто скопировано, как если бы кто-то сделал точную копию картины, оставив оригинал висеть на стене. Но копия существует теперь отдельно, независимо, и оригинал уже не совсем оригинал, потому что знание, что существует копия, меняет восприятие.