Могильцы

В забытой богом деревне Могильцы, заросшей крапивой и чертополохом, стоял дом. Не древний, не покосившийся - обычная пятистенка с резными наличниками, но что-то в нём было не так.

Старухи шептались, что земля здесь нечистая - когда-то давно на этом месте хоронили без креста, и теперь оно не отпускает.

Первыми в дом въехали Горшковы - городские, наивные. Купили за бесценок, смеялись над деревенскими суевериями.

А потом началось.

Сначала пропала кошка. Нашли ее в печи - задушенную, но без следов рук. Будто сама залезла и задохнулась.

Потом заболела дочка. Каждую ночь она будила родителей криками:

-Папа, там бабка стоит! В углу!

Но в углу никого не было.

Отец, рационалист до мозга костей, смеялся, пока однажды ночью не услышал скрип. Не сверху, не с улицы - из-под пола.

Он спустился в подпол.

И не вернулся.

Утром мать с дочкой нашли его в самом дальнем углу подполья. Он сидел, обхватив колени, лицо в тени.

- Вань?.. - позвала жена.

Он медленно поднял голову.

Глаз не было.

Только чёрные дыры, будто их выжгли изнутри.

А рядом с ним, в темноте, что-то шевельнулось.

И засмеялось.

Через неделю нашли и мать с дочкой. В том же углу.

В той же позе.

С такими же пустыми глазницами.

Их похоронили, дом заколотили.

После Горшковых дом стоял пустым три года. Пока не пришёл дед Степан - последний из рода староверов, что жили когда-то в Могильцах. Он перекрестил порог, плюнул через левое плечо и сказал:

- Здесь моё.

Соседи переглядывались. Они-то знали.

Первые дни всё было тихо. Потом старик начал бормотать - сначала себе под нос, потом вслух, будто спорил с кем-то.

-Они шепчут, - признался он как-то утром куме Матрёне. - Из стен. Из-под половиц.

- Да брось ты, - отмахнулась та, - ветер в щелях гуляет.

Но в ту же ночь полдеревни проснулось от крика. Не от человеческого - скрипучего, будто ржавые петли скрипят. Выбежали на улицу. В доме деда Степана горел свет.

А в окне что-то шевелилось.

Не он.

Что-то выше.

Тёмное.

Наутро старика не вышли за водой. Соседи постучали — дверь была заперта изнутри. Но оттуда доносился голос.

Не один.

Много.

- Степан-а-ан... - звали его разными голосами. Женскими. Детскими. Горшковых.

Взломали дверь.

В избе пахло гарью и чем-то кислым. Стены были исцарапаны - будто по ним карабкались.

А в печи...

В печи сидел дед Степан.

Запертый изнутри.

Его втиснули в топку - кости переломаны, будто сложили, как дрова. Лицо - застыло в ужасе. А рот...

Рот был забит пеплом.

Сгоревшими фотографиями Горшковых.

С тех пор в доме никто не селился.

Дом в Могильцах снова ждал своих жертв.

На этот раз - молодую пару из города. Анна и Максим. Она - художница, мечтавшая о “деревенском вдохновении”, он - айтишник, уверенный, что все страшилки просто гнилые доски и сквозняки.

Купили дом за копейки. Смеялись над предупреждениями старух.

Первая ночь.

Анна проснулась от стука.

Не просто “где-то” - ровно за изголовьем кровати.

Тук. Тук. Тук.

Медленно. Намеренно.

-Макс, - шепотом тряхнула она мужа.

Тот ворчал:

- Мышь. Или ветер.

Скр-р-р-реб.

Как будто кто-то водил ногтями по внутренности стены.

Максим встал, стукнул кулаком в бревно.

-Заткнись!

Тишина.

Анна заметила:

- Макс… Стена теплая.

Он приложил ладонь. Дерево действительно было теплым. Как живое.

В ту же секунду - УДАР ИЗНУТРИ.

Всё бревно дрогнуло.

Они отпрянули.

Анна уже хотела бежать, но Максим рассмеялся (слишком громко, слишком нервно):

- Контракция древесины! Ночью остывает, вот и…

Скр-р-р-р-р-р-р!

Теперь царапины шли сверху вниз. Будто кто-то сползал по стене.

Прямо за их головами.

Они выбежали в другую комнату. Заперлись.

Утром Анна проснулась одна.

Максима не было.

Дверь была открыта.

Она вышла во двор - и закричала.

Он лежал у порога.

Вывернутый.

Руки, ноги, шея - будто его пропустили через узкую щель.

Кости сломаны.

Глаза - вылезли из орбит.

А рот…

Рот был раскрыт, как будто-то он хотел что-то сказать.

Позже милиция записала “несчастный случай”.

Молодой парень - Колька-сирота - въехал в дом в конце октября, когда деревня уже хоронила первых замерзших стариков. Ему было некуда идти - детдом, потом улица, потом случайный грузовик, который и закинул его в Могильцы.

Бабка-соседка, Марфа, сидя на завалинке, шепеляво пересказала ему все истории - и Горшковых, и деда Степана, и ту пару, что не дожила до утра.

- Уйдешь к утру, - бубнила она, крестя дверь.- Все уходят.

Но Колька только усмехнулся - он уже ночевал в домах пострашнее.

Первая ночь.

Тишина. Слишком тихо - ни сверчков, ни ветра. Будто дом затаился.

Колька развел костер прямо на полу (дров нет, жжет старые письма Горшковых). Пламя лижет стены, и тени пляшут, сливаясь с царапинами на бревнах.

Вдруг - стук.

Не в стену. В пол.

Прямо под ним.

- Вылезай, гнида, - хрипит Колька, хватает кочергу.

Тишина.

Потом...