Мои Всадники

Глава 1: Мир в руинах.

Мои Всадники

Прошёл ровно год с тех пор, как мир рухнул под натиском Четырёх Всадников.

Города, что некогда сияли огнями и гудели голосами миллионов, превратились в пустоши из обугленного бетона и ржавой стали.

Небо, затянутое серыми тучами, давно не пропускало лучи солнца. Воздух пропитался запахом гари и тлена, а реки, когда-то кормившие города, стали ядовитыми.

Люди, те, кто выжил, укрылись под землёй — в теперь уже заброшенных станциях метро, шахтах и бункерах, где сырость и тьма стали их единственными спутниками.

Там, в глубине, они цеплялись за жизнь, словно за тонкую нить, готовую оборваться в любой момент.

Убежище на станции под руинами некогда большого мегаполиса, было одним из таких мест.

Лабиринт тоннелей, освещённых тусклыми лампами на умирающих генераторах, дышал сыростью и страхом.

Стены, когда-то украшенные мозаиками с изображением звёзд и героев, теперь покрывала плесень, а трещины в бетоне хранили надписи: «Мы выживем», «Верните солнце», «Убирайтесь с нашей планеты!».

Платформы превратились в коммуналки, разделённые шаткими перегородками из фанеры и рваных тканей, создавая для семей иллюзию уединения.

Кухни, собранные из найденных на поверхности плит, работали на скудных запасах газа, а ржавые вагоны метро стали лазаретом.

Электричество включали лишь на несколько часов в сутки, и в темноте, когда генераторы замолкали, людям казалось, что тени Всадников крадутся по тоннелям, готовые утащить за собой последнюю искру надежды.

Жизнь в убежище была борьбой.

Тысяча человек жили как одна семья, связанная не кровью, а общим горем.

Дети почти не играли, их глаза были слишком взрослыми для их возраста, будто они действительно понимали, что мир наверху стал филиалом Ада.

Взрослые с ужасом шептались о Всадниках — Смерти, Чуме, Голоде, Войне, боясь произнести их имена вслух.

Говорили, что Смерть убивает взглядом, Чума отравляет дыханием, Голод иссушает жизнь, а Война разжигает безумие.

Но страшнее всего были слухи о женщинах. Никто не знал, что с ними случалось, после того как Всадники забирали их себе...

Эти истории пугали сильнее всего, потому что Мия знала: в этом мире её внешность — не дар, а приговор.

Мия была единственным врачом убежища. В свои двадцать четыре года она чувствовала себя на все тридцать пять, если не старше.

Её голубые глаза потускнели, волнистые, некогда мягкие волосы теперь всегда были стянуты в неряшливый пучок. Тонкая талия, округлые бёдра и грудь, слишком заметная под застиранной футболкой, делали её мишенью для взглядов, от которых хотелось спрятаться.

Она была студенткой медицинского университета, когда мир рухнул. Начало шестого курса, мечты о выпускном, путешествиях, карьере, семье и будущем — всё это сгорело в огне апокалипсиса.

Теперь нежные девичьи руки стали шершавыми, с мозолями из-за непрекращающейся работы. Они зашивали раны, вправляли кости и держали шприц, когда крики пациентов были настолько сильными, что заглушали её собственные мысли.

Она научилась не плакать, не жаловаться. Жалобы были роскошью, а роскошь умерла вместе с миром наверху.

Убежище управлялось Советом — группой выживших во главе с Виктором, мужчиной лет сорока с тяжёлым взглядом и шрамами на скулах.

Его слово здесь было законом, а холодная улыбка — приговором без обжалования.

Мия ненавидела его. Не столько за власть, которую он держал, как удавку, сколько за то, как он смотрел на неё. Его глаза цеплялись за её грудь, скользили по бёдрам, и каждый раз рядом с ним она чувствовала себя обнажённой и уязвимой.

Полгода назад он всё чаще начал вызывать её на «совещания», где его пальцы «случайно» касались её руки, сальный взгляд раздевал, а голос становился слишком приторно-мягким.

Она научилась отводить взгляд и стискивать зубы, но знала: Виктор просто так не отступится, он выбрал себе жертву и ждёт своего часа, чтобы напасть. Мия чувствовала, что этот час стремительно приближался.

***

Мысли девушки постоянно возвращались к Лизе — десятилетней девочке, чьи щёки горели от жара, а дыхание было хриплым, как ветер в тоннеле. Лиза лежала в лазарете, в вагоне, превращённом в больничную палату. Её мать, Анна, цеплялась за руку Мии, кряхтя сквозь рыдания:

— Мия, спаси мою девочку, умоляю! Она всё, что у нас осталось...

Мия кивала, но сердце сжималось от бессилия.

Пульс Лизы был частым, но слабым. Жар, хрипы, влажная кожа — симптомы указывали на бактериальную инфекцию, возможно, пневмонию.

Антибиотиков оставалось на один укол. Этого не хватало, чтобы вылечить девочку. Лиза умирала, и Мия знала: без лекарств она не протянет даже неделю.