Молитва во тьме.

Молитва во тьме

"1900 год"
На дворе был век именно когда детская смертность была на высоком уровне.
На улице стоял лютый мороз. Воздух звенел, будто стекло, — вдохнёшь, и лёгкие режет. Снег падал густыми хлопьями, ложился на шапки, на плечи, на землю, уже заваленную сугробами выше колена. Фонари подрагивали от ветра, их тусклый свет терялся в белой мгле.
Василий Иванович бежал, пригибаясь, чтобы снег не бил в лицо. Из его рта вырывался густой пар, он бежал, что есть силы, — сапоги скользили по утоптанному льду, полы длинного пальто хлестали по ногам.

— Держись, Аглая.. держись, доченька, шептал он, сжимая под мышкой шляпу.

На повороте он чуть не упал — каблук скользнул, но Василий удержался, взмахнув руками. Сердце колотилось, будто хотело вырваться из груди. За углом уже виднелась больница — жёлтый свет окон, как остров тепла в ледяной тьме.

Он ворвался внутрь, тяжело дыша, на пол упал снег с его пальто. В коридоре пахло лекарствами и свечным воском. Не раздумывая, он распахнул дверь кабинета.

— Фёдор! — голос сорвался,. — Фёдор Алексеевич!

За столом поднял голову высокий мужчина в белом халате, с усталым лицом.
— Василий Иванович? Что случилось? — он привстал.

— Аглае плохо.. — слова рвались, будто он боялся не успеть их выговорить. — Плохо, понимаешь? Она горит, бредит..

Фёдор Алексеевич мгновенно
посерьёзнел. Он взял со стола кожаную сумку, бросил на плечо шинель.
— Где она?

— Дома.. — Василий судорожно кивнул. -Скорее!

Они вышли на улицу. Ветер резанул по лицу, снег снова бил в глаза. Фёдор шёл быстро, за ним — Василий, тяжело дыша.

— Если с ней что-то случится...—
проговорил он, почти не слыша себя. — Я не переживу. Я и так потерял много, Фёдор.. !

— Не говори глупостей, — отозвался врач, не оборачиваясь. — Пока я рядом — она будет жить.

Дверь в дом Василия Ивановича распахнулась с глухим скрипом. Изнутри пахло дымом, прелыми дровами и чем-то ещё — тревогой. В избе горела лампа, пламя дрожало от сквозняка. Фёдор Алексеевич сбросил на лавку шубу, подошёл к кровати.
На подушке лежала Аглая — бледная, почти прозрачная. Щёки, прежде румяные теперь были как из воска. Ресницы дрожали, дыхание хрипло шло из груди. На лбу — капельки пота, волосы прилипли к вискам.

— Сколько она в таком состоянии? — спросил Фёдор, доставая из сумки стетоскоп.

- С вечера.. — ответил Василий, стоя позади, сжимая в руках шапку. — Просто вдруг побледнела, упала и с тех пор не очнулась.

Фёдор наклонился, послушал дыхание, потом сердце. На мгновение нахмурился, но промолчал.
— Лёгкие чистые.. — наконец произнёс он тихо. — Ни кашля, ни простуды. Но жар.. будто огонь внутри.

Аглая застонала. Её губы еле
шевельнулись, но Василий услышал:
— Папа.. не уходи...темно..

Василий подошёл ближе, опустился на колени рядом с кроватью и осторожно взял её за руку. Рука была обжигающе горячей.
— Я здесь, доченька, — прошептал он. —Я никуда не уйду, слышишь?

Фёдор достал пузырёк: намочил тряпицу, положил компресс на лоб девушке.
— Мы снизим жар. Дай ей это питьё через каждые два часа, — он протянул Василию маленький флакон с лекарством. — Если не поможет к утру, придётся искать причину не в теле..

— Что ты имеешь в виду? — резко спросил Василий.

Фёдор медленно покачал головой, — Бывает.. болезнь без причины. Ни раны, ни заразы, а человек тает. Иногда — наследие, иногда.. что-то, чего мы не понимаем.

Василий молча смотрел на дочь. Тень качнулась по стене, будто от огня, но огонь не шевелился.
— Спаси её, Фёдор, — тихо сказал он. — Прошу тебя, как брата.

Фёдор положил ем, руку на плечо. — Сделаю всё, что в моих силах. Но остальное — в руках Господа.

Ночь стояла глухая и морозная. Снег перестал идти, но под ногами он хрустел так громко, будто отзываясь на каждое Василиево движение. Луна висела низко, туманная, как старое олово.
Он шёл по окраине, между чёрных изб, где ветер пел жалобно, как дитя. За последним домом виднелась покосившаяся изба — окна заклеены бумагой, в одном едва теплился огонёк. Василий перекрестился, но рука дрогнула.

— Господи, прости.. если нельзя — всё равно пойду, — прошептал он.

Он постучал. Долго было тихо. Потом — шорох, скрип половиц, и дверь медленно открылась. На пороге стояла баба Нюра: маленькая, сухонькая, глаза — как две тёмные точки под платком.

-Чего пришёл, Василий Иванович? — голос её был низкий, будто не женский вовсе.

— Дочь.. умирает, — выдавил он. — Помоги, умоляю. Врачи не знают, что с ней.

— Помню я твою Аглаю... девка светлая, чистая. — Нюра прищурилась.

Он шагнул ближе
— Сделай хоть что-нибудь. Я заплачу, чем скажешь.

— Деньги мне не надобны, — ответила ведьма. — Цена — иная.

Она отступила вглубь, приглашая жестом. В избе пахло травами, копотью и воском. На столе — свечи, старые карты, баночки с зельем, черепки. У стены стоял старый образ, закопчённый временем.

-К сожаление, светлые сили говорят, что её время пришло, нужно смериться.

Василий упал на колени плачя, держа руками шляпу, сжимая, что есть силы и прося у бабки что-то сделать. Бабка долго не тянула кота за хвост и сказала.
- Есть одно средство, это тёмная магая, но она опасна, за это нужно будет заплатить.

Так же дабавила, что она не знает, чем и как и это плата может быть через века, кто-то душу свою должен будет отдать в ад, но это не значит, что будет скоро .Она ходила вокруг да около и пыталась невзначай, убедить, что не так уж и страшно всё это.

У Василия появился шанс спасти свою дочь, подумав немного, он сказал бабке приступить к делу. Бабка отпряла радостно, она явно имела какую-то свою выгоду в этом.
Когда бабка принялась к обряду, она достала отребуты, черепа животных, книгу чёрную, кровь и попросила Василия покинуть её дом и идти домой.

За дверью ветер взвыл, будто кто-то смеялся. Василий не обернулся. Шёл по сугробам, чувствуя, как ночь смотрит ему в спину.