Моль

Этап первый.

Павел сломал нос Джавату пятнадцатого декабря, в среду, за две недели до нового года. И сломал за дело – порядочные люди отдают долги точно в срок.

Сегодня понедельник. Джават торговал своей палёной водкой из дома, боясь высунуться наружу. Павел разукрасил его хорошенько, чтоб наверняка запомнил, как и все дружки его – мелочные барыги, спекулянты, обманщики. И на общую беду Джавата, Павел Громов жил с ним на одном этаже старой пятиэтажной панельки, в соседях.

Когда Паша, на скоряк запахнувшись в кожаную куртку, вышел рано утром покурить на мороз, заметил, как в открытую дверь подъезда вошла старая. Пьяная, как чёрт, шаталась и спотыкалась на лестнице так, будто землю под её ногами качало. Светлана Белова, узнал он её, из соседнего дома. В тапочках, старой голубой выцветшей ночнушке, рваных полосатых колготках и серой куртке без молнии. Узнал, и вдруг словил себя на мысли, что трезвой он её видел пару раз, когда сам был пацанёнком, а Светлана Сергеевна – женщиной. А как схоронила единственного сына, а потом и мужа, спилась, состарилась, похудела почти до костей. Морщинистое лицо распухло, глаза ввалились, зубы пожелтели: передних не было вовсе – выпали.

Павел докурил сигарету, а она уже выходила обратно: из−за пазухи у неё торчало стеклянное горлышко бутылки.

Громов плюнул на снег и вошёл в подъезд. Не было в городе водки хуже, чем у Джавата. Да и не водка это была, а голимый спирт, который он гнал дома, переливал в собранные стеклянные бутыли и толкал людям в своём маленьком ларьке на рынке втридорога. Но когда пить нечего, а душа болит и мается, сойдёт и такое поило: резкое, горячее, сшибающее с ног наглухо. И Павел его пил пару раз, правда потом так мучился болью в голове, что готов был на стену лезть.

В его скромной однушке стоял запах сырости. В углах, пожирая старые обои и плинтуса, недавно завелась плесень. Но Павла это волновало меньше всего: второй этаж страдал от избытка влаги, и поделать с этим было ничего нельзя. Как нельзя было ничего поделать и с братом-наркоманом.

Саша, обдолбанный и пропахший кислым потом, лежал на продавленном диване и постанывал — его выкручивало от слабости и ломоты.

− Паш… − прохрипел он, увидев, что брат принес стакан воды из-под крана. − Дай денег. А? Чего тебе стоит…

− Хреново тебе? Денег надо? − Когда Саша потянулся к нему дрожащими руками, Павел окатил его водой. Брат завизжал, как подстреленная свинья.

− Сука! Чтоб ты сдох!

Сашка плевался и хрипло ругался, но Павел уже не слушал. «Сбежать бы. Или просто бросить тут − иди, куда хочешь, − тупо думал он. − Все равно загнешься».

Однако, у Павла была и другая квартира – родительская, хорошая, двухкомнатная, рядом с парком Горького, где он ошивался, когда был маленьким, а Саша на горшок ходил. Но она пустовала. Иногда Павел, если не был занят, заезжал туда, находил на связке тот самый холодный ключ, открывал дверь и осматривался, будто проверяя, всё ли на месте, ничего не стащили. Да и как-стащат−то? Чтоб войти, надо миновать сначала тяжёлую железную дверь, а затем и обычную. Всё было, как и прежде, даже старые игрушки в комнате Сашки лежали на заправленной кровати. Только пылью пахло.

Роилась мысль у Павла продать эту квартиру, а на полученные деньги свозить брата на лечение куда−нибудь. Не важно, что б там с ним делали, хоть на цепь пусть садят, лишь бы он бросил эту гадость. Полгода назад Громов так запер Сашу, думал, что это поможет. Перетерпит, побесится, да забудет. Так этот учудил: через окно сиганул вниз, с третьего этажа, и ногу себе поломал. Тогда Павел и понял, что родительскую квартиру не продаст – оставит у себя на всякий случай. Деньги от неё Саше уже не помогут.

А тот всё ругался: «ненавижу! Сдохни!», но чуть позже затих, устал. И Павел уже было выдохнул, как снова услышал ругань на лестничной площадке. Кто−то ещё пришёл за водкой к Джавату, тарабанил к нему в дверь со всей силы, а потом стал кричать таким писклявым девчачьим голоском. Но достаточно громко, чтоб Павел потёр пальцами виски. Снова захотелось курить, но он подошёл к двери и посмотрел в замыленный глазок.

− Открой, урод! – кричала девушка, которая в глазу Павла предстала просто размытым блекло−жёлтым пятном. – Отдай деньги! Они последними были!

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель показалась голова Джавата. На ломаном русском он рявкнул:

− Пошла, соплячка!

Он погрозил кулаком, но девчонка не думала отступать. Она завопила на весь подъезд так, что даже Саша в квартире услышал и зажал уши руками.

− Люди! Обокрал! Последнее забрал! Я на тебя ментов натравлю!

− Заткнись! − Джават, наконец, выбрался из своего затхлого жилища. − Кто тебе поверит, дура?

− Поверят! Водкой палёной торгуешь и воруешь у людей! Отдавай деньги по-хорошему!

Когда бородатый и толстый Джават полностью вышел в коридор, двинулся и Павел. Он достал из кармана пачку сигарет, будто выходя покурить. Покурить в одном свитере, без куртки, в утренний мороз.

Девчонка, отскочив от Джавата, обернулась. Её взгляд упёрся в Громова. В глазах прыгали огонь и решимость, но не страх. Она сжала кулаки, готовая бросить вызов им обоим. Но Павел вышел не для драки. Он сунул в рот сигарету, но не прикурил. Смотрел на Джавата: растянутая серая майка, чёрные спортивные штаны. Под правым глазом растёкся красно-синий синяк, губа была разбита. Увидев Громова, Джават попятился и схватился за дверную ручку.