Мороз Рыжовой. Елка бывшим не игрушка!

Пролог. (Не) бывший муж

— Снова ты?! — орём хором, глядя друг другу в глаза.

Морозов! Собственной персоной, дай бог здоровья его матушке, свекровушке моей ненаглядной. Стоит, весь такой из себя, в белом пальто. Одним взглядом поднимает температуру градусов до тридцати.

Нервно облизываю губы. Фух, нет у нас здесь кондея случайно? Может окошко открыть? Чтобы Морозова бураном в форточку высосало.

Только атакованный гормонами мозг подкидывает совсем другие картинки. Краска летит к щекам, разогревая кожу до красного индикатора новомодной сковородки.

Брр! Трясу головой, сгоняя нахальный образ. Резко откидываю волосы за спину, задыхаясь от возмущения.

О чём я?

Да!

Приехала, называется, на дачу! А мой бывший муж уже здесь! В окружении блюющих мишурой распотрошённых коробок, ворует мою ёлку!

Ладно, может быть, и не совсем мою! И не очень бывший...

Зависаю на широком развороте плеч, запрятанном под неизменным белым драповым пальто.

Красивый, зараза. Но наши отношения в прошлом.

Воспользовавшись тем, что Морозов согнут в три погибели, ибо низкий потолок на чердаке явно мешает этому исполину, резво отфутболиваю ближайшую коробку и хватаюсь за обмотанный в шуршащий целлофан конус в его руках.

— Отдай! — выкрикиваем снова одновременно и дёргаем ёлку. — Нет, ты!

Вздыхаем. Я – гневно. Морозов – обречённо. Правильно! Знает собака, чью ёлку подрезала! Она вообще может, дорога мне, как память? О бабушке. Его.

Только мне казалось, что она больше...

С сомнением смотрю на предполагаемую ёлку. Плотно упакована, ничего не разглядеть.

Половицы скрипят от напряжения, а я некстати вспоминаю, что пол на чердаке собирались перестилать два года назад. Потом некогда было. А после и некому.

Упс.

— Рыжик, только не дёргайся, — обеспокоенный голос летит сверху.

Естественно, я теряюсь где-то в хрипловатых переливах! Жмусь ближе, но на всякий случай сильнее перехватываю ёлку. Морозов же нас двоих удержит, верно?

Пересекаемся взглядами. Морозов тянет на себя. Колени подкашиваются, и я падаю ему на грудь. Ладони врезаются в каменный торс под свитером, а волосы на макушке путаются в небрежной светлой щетине. Я ёрзаю, распутывая пряди, пока случайно не чиркаю ладонью по его губам.

Взор моментально прикипает к ним.

Очень близко.

Миллиметры против месяца разлуки.

— Напомни, Лёлечка, что у тебя по физике было? — как-то странно спрашивает он, растягивая слова, пока я кутаюсь в аромате его хвойного парфюма.

— Пять, а что?

— Кол тебе, Лёля!

Треск под ногами усиливается. Отпрыгиваю тревожным зайцем. Наблюдаю, как Морозов медленно, словно в каком-то фильме, опускается на четвереньки.

Нервный смешок пробивается наружу. Прыскаю, а затем моментально зажимаю рот ладонями под яростным взором распластавшегося по полу Морозова.

— Морозов, а тебе идёт...

Остаток фразы тонет в грохоте и моём визге.

Отплёвываюсь от поднявшейся в воздух мишуры и пыли. Машу руками, пытаясь разогнать грязное облако перед собой. Оно постепенно рассеивается, а моему взору открывается приличная дыра.

— Твою же мамочку, — бормочу заторможено, а затем, охнув, бросаюсь к лестнице. — Морозов! Саша, ты как?! Если ты шею сломаешь в честь Нового года, точно никогда не прощу, так и знай!

Естественно, в самый неподходящий момент, промахиваюсь ногой мимо ступеньки. Шпилька скользит, я взмахиваю руками и наблюдаю, как передо мной мелькает потолок, недавно покрашенный в модный кофейный цвет.

Капец, концовка года!

Эх, Морозов, Морозов! А надо было просто по-хорошему отдать ёлку...

Глава 1. Здравствуй, ёлка, Новый год!

Незадолго до

— «Новый год — семейный праздник», — недовольно бубню под нос, парадируя голос моей мамы.

Подозрительное лицо моей крёстной, по совместительству, бывшей свекрови, как по команде, моментально возникает в дверном пролёте. Поправляет модные очки «кошачий глаз», смахивает невидимую пыль и изумрудных пайеток на внушительной груди.

— Ты что-то сказала, Лёленька? — елейно тянет, сканируя просторную залу на предмет наличия в воздухе наночастиц сплетен о моих потенциальных мужиках.

Боже, да если бы там кто-то мимо и пробегал, давно бы испарился от генерируемой ей радиации! Осталась бы только тень на стене, как в Чернобыле.

Точно умру старой девой.

— Ничего, Агриппина Ильинична. Вам показалось.

— Хорошо, — щурится, последний раз проходясь рентгеновскими лучами. — Скоро Сашенька приедет.

Имя бывшего мужа слетает с её губ, как оружие массового поражения. Проносится по зале зарядом, убивая наповал девяносто девять процентов потенциального присутствия мужиков в моих мыслях, и гаснет где-то в открытой форточке. Довольная произведённым эффектом, готовая к празднику на сто из ста Агриппина Ильинична скрещивает под грудью руки и полноватым лебедем испаряется в коридорах роскошного особняка семейства Морозовых.

Какого чёрта, спрашивается, родители решили праздновать со старыми друзьями?! Прекрасно же знают, что мы с Морозовым разводимся. Нет же.

— «Неудобно, Лёль, пригласили же. Всех. Вы с Сашей ругаетесь, а нам теперь, дома сидеть? Мы всю жизнь дружили», — бурчу, продолжая копировать маму. — Действительно! Развод, какие мелочи! «Дело молодое, помиритесь».

Со стоном запрокидываю голову. От потолка отражается замаскированный за кашлем хохот моей сестры, Алёны. Она придерживает стремянку, пока я предпринимаю бестолковые попытки приладить двухсотметровую гирлянду-росу.

Отвешиваю сестре шутливый подзатыльник по рыжей макушке.

— «Скоро Сашенька приедет», — коверкаю слова и вновь вытягиваю руки, цепляя провод за крючок. Он благополучно встаёт на место, и тёплым светом отражается от белой натянутой поверхности, подобно сиянию крохотной звёздочки.

Прелесть.

Если бы моя спина не болела, словно по ней танк туда-сюда катается, репетируя парад!

— А у Сашеньки руки отвалятся гирлянду растянуть?! — психую, когда в очередной раз промахиваюсь.

— Лёлик, мама сказала, что Саня сам...

— Помолчи, Алёнка, — шикаю. — Дай выйти праведному гневу.

Даже если он не самый праведный.

Ибо да! Никто не просил меня вообще! И ехать по-хорошему не заставляли. Просто мне как-то неудобно отказываться.

Прекрасно знаю, зачем мы здесь.

Традиция, которую помню с детства. Потому что наша семья, Рыжовых, и семья Саши, Морозовых, последние сорок лет Новый год празднуют вместе.

Год у Морозовых, год у Рыжовых.

Дружат душа в душу сорок лет. На пятнадцать лет дольше, чем я живу на свете. Как-то совершенно неправильно ссориться всем из-за того, что кто-то — белобрысый кабель.

Шмыгаю носом. Тру чувствительный кончик, чешу мизинцем подозрительно защипавший глаз.

Естественно, никаких вещественных доказательств у меня нет! Ибо тогда я бы не на развод подавала, а высаживала ряды подснежников на чьей-то глубокой могилке. Но сердцем же чувствую, что отношение Морозова ко мне изменилось.

Поездки какие-то странные, вопросы, внезапные командировки и очень много тишины окончательно вдолбили кол в наш крепкий когда-то союз.

Я не выдержала напряжение. Морозов ничего толком не объяснял. Постоянно говорил, что просто много работы, напряжёнка, закрытие года, нужно потерпеть. Но у меня тоже много работы.

И не первое наше закрытие года за пять лет нашего брака.

Я устала жить в подвешенном состоянии. Поэтому месяц назад собрала вещи и ушла, решив, что нам обоим станет легче.

— Лёль, ты там ревёшь?

— Сдурела, — шмыгаю, а затем, причмокнув, упираю руки в бока. — О чём я там? Ах да. У Сашеньки что, руки отвалятся гирлянду растянуть?!

— Нет.

Мамочки!

Не показавшиеся слёзы мигом испаряются от резкого перепада температуры. Я чувствую, как жар от чужого дыхания окутывает спину, а ноздри щекочет знакомый хвойный запах.

Сглатываю накопившийся ком и нерешительно оборачиваюсь, сталкиваясь взором с насмешливым взглядом серых глаз. Жмусь спиной к лестнице до скрипа ступеней. Как бы не так! Даже на расстоянии вытянутой руки, от присутствия Морозова кожа обращается в сплошную эрогенную зону.

— Не отвалятся.

— Что? — хмурюсь.

Армия мурашек настойчиво мешает сосредоточиться. Их вполне устраивает просто наслаждаться звуками его голоса. Зачем улавливать суть, правильно?

Нет!

О чём он вообще?

Заворожённо наблюдаю за тем, как на дне ледяных радужек пляшут жёлтые тёплые огоньки.

Не бесчувственная же статуя ты, Морозов.

Или просто гирлянда отражается в его глазах?

— Руки, — откровенно издевается, пока я стекаю вниз, стараясь испариться из образовавшегося плотного кольца. Наконец, насладившись произведённым эффектом, Морозов отводит одну руку в сторону, давая мне глоток свободы.

— Слезай давай, пока не свалилась.

За секунду до того, как ступни касаются спасительного пола, меня подхватывают на руки. Пищу от возмущения. Задыхаясь, луплю Морозова по груди, пока обезоруженная и перевозбуждённая не замечаю, что давно стою и сама, вполне недвусмысленно, прижимаюсь к бывшему мужу, как к родному.

— Никуда ты, Рыжик, не денешься, — хмыкает самодовольно в ухо.

Отшатываюсь, как от огня, наблюдая за расцветом смешинок в серых глазах.

— И не трогай меня, Морозов! — выкрикиваю с вызовом.

Демонстрирует открытые ладони.

Щурюсь, грожу пальцем, а затем пячусь к выходу, не выпуская из вида наглую довольную рожу. Ужас! Распускают руки здесь... Всякие!

Только настырное сердце грохочет с надеждой под истерические писки Алёнки где-то из-за угла.

Глава 2. Морозов, как профилактика тромбоза

— Один ты, Кузьмич, приличный мужик остался.

Кузьмич не подаёт виду, что меня слышит. Как истинный представитель кошачьих, только ушами с кисточками едва заметно двигает.

Прохладно в погребе. Особенно на лесенке между полок с соленьями и винными бутылками. Подобное «товарное соседство» возможно только в доме Агриппины Ильиничны.

Поджимаю тонущие в валенках ноги ближе. Кутаюсь в заячью безрукавку, плотнее запахиваю пушистые края. Передёргиваю плечами и многозначительно выгибаю брови. Как бы намекаю чёрному мейн-куну, что неплохо объединить усилия по сохранению тепла. В подтверждение намерений сползаю на ступень ниже.

Кузьмич презрительно фыркает: я, мол, себя не на помойке нашёл, пугливых девчонок здесь греть.

— Иди уже сюда, — цокаю недовольно и обхватываю поперёк тела брезгливо глядящего на меня Кузьмича. — И не смотри так. Все вы, Морозовы, одинаковые.

— Мяу!

— Ладно, ты приличный.

Пушистая шубка ласкает ладонь. Кузьмич урчит, как маленький трактор. Разглаживаю подбитое ухо с розовым шрамом Зверь наш Кузьмич. Получил боевое ранение, когда от соседских собак даму сердца отбивал.

Какую-то из множества.

— Хоть и кобель, — добавляю и звонко чмокаю шерстяную макушку.

Вопреки странности локации, от тепла Кузьмича и ненавязчивого запаха картофеля, клубни которого хранятся только в сухом погребе, веет детством. Юностью. Глупо улыбаюсь, разбирая намотавшийся возле ошейника Кузьмича репей. Откуда достал только?

Под монотонные действия погружаюсь дальше в воспоминания. Как в прятки играли. Вечно от Алёнки в погребе прятались.

Эх. По-другому тогда было. Полочки побольше, бутылочки поскромнее и поменьше. Дядь Славин самогонный аппарат, ящики с овощами под самый потолок. Вместо модной диодной подсветки — старая лампочка накаливания на чёрном проводе. Висела и мигала вечно, как в фильме ужасов. Поэтому Алёнка, которая младше меня на десять лет, боялась спускаться.

Зато родителям жаловалась, как по нотам.

«Мама! А Лёлик с Суликом в поглиби селуюся!»

А мы и правда целовались.

Потому что моргающей лампочки боялась не только Алёнка.

Втроём смотрим фильмов ужасов и вперёд. В подвале липну к Морозову намертво. Клещами не оторвать. Сердце долбится, как у зайца, не слышу, не вижу ничего вокруг.

Только его хвойный запах и желание растворится в крепких объятиях.

«Боишься, Рыжик?»

Естественно! Но я же взрослая!

Аж дар речи испаряется, только головой, как маятником, машу. Морозов сильнее к себе притискивает, пока из головы окончательно ужасы не выветриваются.

Только он, я и сильный, уверенный и размеренный стук в его груди.

«Правильно. Со мной ничего не бойся».

Губы припекает. Будто блеск для увеличения объёма соизволил подействовать через пять часов. Неосознанно прикасаюсь кончиками пальцев. Царапаю ногтем невидимые шелушинки, тру покалывающую нежную кожу. Словно после онемения, она приходит в себя, оставляя на подушечках следы давно растворившихся поцелуев.

— Мяу! — скептически выдаёт Кузьмич.

Он явно недоволен тем, что я отвлекаюсь от его царственной особы.

— Согласна, — одёргиваю руку ото рта, смаргиваю морок и решительно приступаю к борьбе с остатками репейника. — Только ради поцелуев Морозов меня в погреб и таскал.

— Мяу!

— Думаешь, чего хуже?!

— Мяу!

— Кузьмич, да вы пошляк!

Шутливая перебранка с котом стирает неприятный осадок. На задворках сознания гаснет последний светлячок.

Эх.

Предатель ты, товарищ Морозов. Сказал не бояться, а обидел.

— Лёлик?

Ужаленные, подпрыгиваем вместе с Кузьмичем. Головой врезаюсь в торчащую с полки доску. С шипением наклоняюсь, растирая поражённый затылок. Алёнка виновато морщится и принимается тереть вместе со мной.

— Блин, больно?

— Приятно, — шиплю, смаргивая слёзы. — Шишка выскачет.

— Пойдём на улицу, снег приложим?

— Нельзя, — обречённо вздыхаю и кошусь на открытую наверху дверь.

Алёнка поправляет небрежно накинутую на плечи кофту и вопросительно смотрит на меня.

— Агриппина Ильинична, — поясняю, почти не произнося слова, лишь губами.

«С цепи сорвалась», — не договариваю, но вижу понимание в малахитовых радужках.

Только слепой не заметит, как любимая свекровушка старательно толкает нас с Морозовым друг к другу. Чтобы запереть в одном помещении! С восьми утра!

А он приехал только в двенадцать!

Собственно, больше чем на десять минут, меня не хватило. Позорно бежала в погреб сразу после...

«Никуда ты, Рыжик, не денешься».

Господи, да что же в погребах жара?!

Сразу я ушла! Сразу!

Распахиваю заячью жилетку и поспешно обмахиваю лицо. Алёна, с двумя забавными рыжими гульками, многозначительно поправляет круглые очки. Стёкла подозрительно блестят, будто сестрёнка затеяла какую-то пакость.

— Лёль, я в ваши взрослые дела не лезу-у-у, — тянет лисичка-сестричка, старательно расковыривая розовым коготком торчащий из полки декоративный сучок.

— И не лезь, — обрубаю резво. — Ты от матери прячешься? Помогать не хочешь?

В точку. Алёнка обиженно дует губы.

— Ну Лёль.

Давит на жалость редко, но метко. Её правда, набегаемся за день. Усаживаюсь на прежнее место, а Алёнка пристраивается рядом. Сидим, прижавшись бочком друг к дружке, как курочки на жёрдочке.

— Расскажи, чего вы с Шуриком не поделили.

— Вырастишь, выйдешь замуж, тогда поговорим.

Обижается. Слышу, как пыхтит, не получив желаемое. Взрослая совсем девчонка, а ведь ребёнок. Щёлкаю по острому кончику носа.

— Бе-бе-бе, — показывает язык, а затем резво скрещивает на груди руки. — Ещё говорят, что у подростков переходный возраст.

— У нас тоже переходный. В средний.

— Молодёжь до сорока пяти согласно ВОЗ.

— Пусть ВОЗ мне тогда ботокс и импланты в сиськи оплачивает. Чтобы в сорок стояли торчком, как в двадцать.

Глава 3. Хороший праздник, сам себе фейерверк!

Первое правило защиты от бывших: всегда помнить, кто козёл. Записать и никогда не забывать.

Дважды, чтобы наверняка!

Потому что ох уж эти молочные реки с кисельными берегами. Активно просятся на повторное прохождение! С порогами, скалами, дамбами и водопадами. Два раза моргнёшь, хана! Уже в водовороте семейной жизни с пузом. И семеро по лавкам сидят.

Ибо козлы — народ не только беспринципный, но и плодовитый. Им без разницы, в кого свой отросток запихивать.

Хотя в случае Морозова, «отросток» — весьма неподходящее слово. Дубина, скорее.

Массового поражения.

К слову, орудие в полной боевой готовности упирается мне в живот.

Мама дорогая!

— Трусишка, — шепчет, касаясь губами моих губ, высасывая последний кислород из помещения.

Когда Морозов в радиусе вздоха, из головы вылетает остаток разума. Воздух между нами минимум дважды проходит через лёгкие друг друга. Заряжается электричеством и искрит в сосудах, приводя к замыканию. Системы выдают ошибку, вокруг воет сирена, в черепной коробке мигает красная лампочка, а инстинкт призывает немедля сдаться своему исполину для продолжения рода с последующей варкой борща.

Тем более, когда он такой... мой.

«Рыжова, какая же ты дура»

Согласна. Но я пока Морозова.

Отсчитываю последнюю секунду, чтобы шагнуть вперёд и утонуть. За неё впитываю и лёгкую щекотку пальцев у меня за ухом, и ласковые прикосновения кончика носа к щеке. И твёрдо лежащую на талии ладонь, требовательно стискивающую заячью безрукавку, будто та тоньше шёлка. Успеваю размякнуть и растаять под его лживой нежностью.

Морозов умеет быть и таким.

Набираю больше воздуха.

На миллиметр подаюсь вперёд. Чтобы на секунду ощутить, как исходящий от Морозова жар нагло проникает в каждую мою клетку. Он поглощает моё существо вплоть миллиметра моего существа, завоёвывает пространство, будто вирус. Блокирует нервную систему, вытесняя лишнее.

Единственное, что остаётся, — горячо любимое лицо.

Пара светлых прядей на гладком лбу, которые мне очень нравилось невзначай поправлять. Небрежная щетина, выглядящая лучше, чем попытки других создать похожий эффект в барбершопе. Чуть полные губы, острый подбородок и высокие скулы.

Трусь щекой о его. Ласкаюсь в ответ. Кусаю губами воздух в уголках его рта. Мы играемся. Я уворачиваюсь от прямых поцелуев, а Морозов лениво догоняет. С оттяжкой, будто впереди вечность. Или словно мы и не собираемся целоваться. Он не настаивает, но если бы захотел, я уже пала ниц. Пожалуй, за это я ему благодарна. Что позволяет оставить при себе остатки гордости.

Каждое его движение угадываю наперёд, ведь помню наизусть.

А про главное...

— Забыла, — лепечу обессиленно, едва справляясь с дыханием.

Что-то очень важное теряется в едком еловом тумане. Тяжёлые веки нехотя разлепляются. Сталкиваюсь с ехидными смешинками в стальных радужках. Странно. Никогда котов с серыми глазами не видела.

Но Морозов же чисто кот.

Играет, как кошка с мышкой

Небрежно пропускает сквозь пальцы длинную рыжую.

— Как муж выглядит?

Если бы.

— Нет, — облизываюсь и ловлю ослепляющую вспышку в его глазах. — Слова.

От жадности в его взоре плавлюсь разогретым воском. То, как раздуваются аккуратные ноздри, как нервно дёргается кадык, и упирающаяся эрекция не врут.

Морозов на грани.

«Ты тоже», — елейно тянет внутренний голос, подпиливая воображаемой пилочкой длинные когти. Словно именно ими я собираюсь вцепиться в стальные яйца Морозова и приковать к батарее, чтобы больше не шлялся где попало.

Но не мой метод.

Я быстрее кастрирую.

Ибо измену не прощают. Баста.

— Ласковые?

Распахиваю глаза шире и растягиваю губы в злорадной усмешке.

— Цензурные, Морозов! Ты прилип ко мне? Думаешь, я растаю под давлением воспоминаний?

«Ну именно так ты и планировала...»

Воображаемая сковородка с вертушки улетает в яблочко.

Ничего я не планировала! Виноваты эти, как их, гормоны! Вот! Овуляция у меня, понятно?

— Ты уже растаяла, — очень пошло шепчет он.

Небрежность исчезает из его движений. Под судорожный писк, Морозов вжимает меня в стену. Дышит горячо в ухо, пока его рука нагло лезет мне под юбку. Домашнюю, макси, в клетку, но, чёрт! Будто его длина остановит или фасон!

Я же прекрасно знаю, что он там нащупает! Бессовестно мокрую и готовую меня! А капитулировать я просто не в состоянии!

Хватаюсь за запястье, царапаюсь о часы, но Морозову хоть бы хер. Ладонь неумолимо скользит по ноге выше, безжалостно сминаю юбку. Волны возбуждения вступают в схватку со здравым смыслом, образуя эмоциональное цунами. Оно градом струится по позвоночнику, собираясь мокрой полосой где-то под свитером.

Под влиянием перепада температур вспоминаю, что у меня есть голос.

— Эй! — лепечу возмущённо. — Морозов, я кричать буду!

Полный игнор.

— Рыжик, — стискивает бедро до всхлипа. То ли жалобного, то ли умоляющего. А затем нагло прикусывает мочку уха, рассыпается перед глазами мешок с переливающимися серебристыми звёздочками. — Ты меня хочешь.

Да!

Колени подкашиваются, тело покрывается мелкой дрожью, а в трусах филиал Ниагарского водопада. И что теперь? Разве секундная слабость повод для немедленного соития? Мы же не животные!

Поэтому с трудом подбираю остатки самолюбия с пола и гневно выкрикиваю:

— Давай немедленно сообщим об этом Агриппине Ильиничне с дядей Славой! Или сразу им трусы мои вынесешь в качестве вещественного доказательства? На, забирай!

Откидываю его руку. Морозов слегка откланяется, взирая с насмешкой и любопытством. Колбасит. Трясёт, как перфоратор. То ли от ярости, то ли от возбуждения. Но мне не мешает за пару движений стащить трусики. С победоносным выражением лица торжественно всовываю красные кружева в руки молчаливо наблюдающему за действием Морозову.

— Если ты думал, что под давлением эмоций я раздвину ноги, то ты очень плохо меня знаешь.

Глава 4. У семи нянек гирлянда без ёлки.

Сирена умолкает, когда мы взмыленные, тяжело дышащие после забега, оказываемся у входа в большую гостиную. Лёгкий запах гари витает в воздухе. К нему примешивается едва ощутимый химический от огнетушителя. Именно его держит в руках отец Морозова, дядя Слава.

Вместе с моим отцом, они стоят рядом и задумчиво взирают на гору пены. Она оседает на турецком ковре, Агриппина Ильинична, подперев внушительным станом новомодную встроенную систему хранения, хватается за сердце.

Дядя Слава недовольно цокает. Запихивает в рот зубочистку, а затем упирает руки в бока.

— Говорил же, дай я запаяю. Куда! Я сам, я сам! — выдаёт отец Морозова, а сам косится на белую как мел, жену.

Жалко его. За свой ковёр Агриппина Ильинична не только кота, но и его кастрирует.

Кузьмич, будто прочитав мои мысли, пригибается к полу и предусмотрительно отступает за спину Морозова.

Дядя Слава незаметно зажимает дыру на месте выдранной пуговицы на рукаве изумрудной рубашки. Видимо, во избежание получения дополнительного наказания. Затем пинает в бок отца, как бы призывая того к спасительному диалогу.

— Ой, не жужжи, а? — цыкает папа и растирает без того розовую, как у поросёнка, шею.

Она алеет, скрывая россыпь веснушек над воротником белой парадной рубашки. От разряда тока его кудрявая макушка наэлектризовалась. В свете ламп рыжее облачко напоминает нимб, особенно рядом с серебристой шевелюрой дяди Славы.

— Ты когда последний раз припой ви-идел?

— Зато ты глаза проглядел, — мигом подхватывает дядя Слава. — Последние. Вместе с руками, которые из жопы.

Моя мама протискивается между нами. Бодрым кроликом скачет к стремительно покрывающейся красными пятнами Агриппине Ильиничне. Пихает бокал с шампанским воды, а я чувствую, как в воздухе собирается грозовое облако.

— Славочка-а-а! — распевает отец. — Слава богу, что из жопы-ы! Были б ровные, я б на твой забор смотреть бы не смог!

— Что тебе, Васенька-а, опять мой забор покоя не даёт, а? — оборачивается к нам, а мы с Морозовым, как собачки Павлова, усиленно киваем, подтверждая правоту дяди Славы. — Никак не даёт. Дня не пройдёт, всё ему мой забор мешает. Я тебе пятнадцать раз сказал, чётко по кадастру. Сантиметр в сантиметр.

— Конечно! — всплёскивает руками папа. — По кадастру написано: «Ров с болотом на территории Рыжовых»!

— Я тебе цельный метр земли задарма отдал, неблагодарный хрыч!

За перепалкой отцов я не наблюдаю с момента, как заметила причину возгорания. Старенькая разноцветная гирлянда—фонарики, со времён союза. Именно её каждый год торжественно водружали на ёлку. И именно её части сейчас, старательно маскируясь за словесной перепалкой, пытались бесследно убрать наши отцы.

Что оказалось затруднительно ввиду наличия приличной выжженной дыры на ковре.

Мама дорогая! Что начнётся, когда Агриппина Ильинична заметит?

Судорожно оглядываюсь. Срочно нужен повод свалить. Вдвойне! И от Морозова, и от урагана имени любимой свекровушки. Ибо карающий меч точно не пощадит никого. Надо лишь понять, как испариться из дома на пару часиков. К вечеру, напившись крови, Агриппина Ильинична восстановит благополучие духа, и семья выдохнет.

Трусы бы раздобыть...

— ... Нет, и всё ради кривого забора! — улавливаю сквозь поток мыслей голос папы.

— Ровный он! У тебя косоглазие! И руки из жопы.

— Повторяешься, Славочка-а. Лучше думать давай, что на ёлку вешать будем, — вздыхает обречённо папа.

Ему мама дома плешь пробьёт. Реликвию семейную попортил, ужас! И то, что точь в точь гирлянду можно купить где угодно с рук, а то и лучше, не спасёт. Ибо:

«Вась, ну другая же!»

Эх.

— А она большая? — задумчиво тянет отец Морозова

Переглядываются между собой. Затем мама с папой, а дядя Слава — с Агриппиной Ильиничной. Видимо, не найдя правильного ответа в мыслях друг друга, папа хмурится и спрашивает дядю Славу:

— Кто?

— Гля, Вась, совсем плохой стал? Ель!

— А я почём знаю, какую ты купил? — пожимает плечами папа.

Теперь переглядываемся мы с Морозовым.

— В смысле? Я купил? Ты же у нас за ёлку отвечаешь?

— Ты, Славич, не путай меня. Я два года подряд за ёлку отвечал.

Папа отвечает решительно, но я слышу проскользнувшее сомнение. Бывает, когда он что-то вспоминает, но не до конца. И, судя по всему, с ёлкой провалились мои родители.

Едва сдерживаюсь, чтобы подпрыгнуть от восторга.

Подоспело решение всех бед!

Морозов таращится на меня, как на умалишённую, пока я дёргаюсь, выплясывая воображаемый танец победы. Агриппина Ильинична смотрит осуждающе. Подозревает меня в сговоре по уничтожению её ковра.

Но мне плевать!

— Вася, а давай-ка сейчас последнюю извилину напряжём...

— Дядечка Славочка! — врываюсь в гостиную и крепко обнимаю отца Морозова за шею. — Давайте не будем ругаться? Я сейчас в магазин съезжу и очень быстро привезу самую красивую, самую нарядную ёлочку.

— Нет! — решительно отмахиваются отцы, продолжая взирать друг на друга взъерошенными петухами. Затем папа поворачивается ко мне и добавляет мягче: — Ты не знаешь какую надо.

— А какую надо теперь нет, — бухтит недовольно дядя Слава. — Не хочу никакую теперь, Лёлик. Всё. Отменяется Новый год.

— Славич, не бухти...

— Славочка-а-а-а-а, — просыпается змеиный шёпот за нашими спинами.

Мы обращаемся в камень, будто смотрим в глаза Медузе Горгоне. Похоже, пока мы спорили, дядя Слава сдвинулся на миллиметр. Зияющая жжёная дыра на ковре открылась взору Агриппины Ильиничны.

Которая стремительно приближается к нам извивающейся коброй в малахитовых пайетках.

— А мы вместе съездим! — быстро находится Морозов. — Я знаю, где обычно берём.

Возмущение гаснет в горле. Дядя Слава в последний раз стискивает мою руку, грозясь выдрать её с суставом, но буксир Морозов резво выводит меня от следующих по пятам туч.

— Никуда я с тобой не поеду! — шикаю, предварительно проверив, что его туша надёжно закрывает меня от сияющего праведным гневом смерча.