Морская Нимфа

Глава 1

Туман в тот вечер опустился на город раньше обычного. Он медленно стекал с крыш, цеплялся за карнизы, скользил по мостовой и поднимался к высоким окнам особняка на Беркли-сквер, словно живое существо, ищущее щели, чтобы проникнуть внутрь. Фонари горели мутными жёлтыми пятнами, и в их свете мир казался зыбким и ненадёжным.

Элизабет Уоррен стояла у окна своей спальни, не замечая, как холод стекла пробирается сквозь тонкую ткань рукава. Ей было девятнадцать лет, и ещё прошлой весной она смеялась в саду, ловя лепестки цветущих яблонь. Теперь же в её взгляде появились напряжение и тревога, свойственные человеку, загнанному в угол.

Внизу, в гостиной, звучали голоса.

— Это блестящая партия, — произносила мать с подчёркнутой мягкостью, за которой скрывалось железо — Его состояние и связи обеспечат нашей дочери будущее.

— И нашей семье — спокойствие.Время пришло, пора выдавать ее замуж.— добавил отец.

Элизабет закрыла глаза. Имя жениха не произносилось — в этом не было нужды. Оно звучало в её голове с утра до вечера.

Мистер Харгривз. Вдовец, владелец торговых судов, человек почтенный и влиятельный в глазах родителей. А в её глазах — старик, пропахший лекарствами и вином.

Дверь отворилась без стука. Это был отец. Его шаги были размеренны, взгляд спокоен.

— Завтра он прибудет с нотариусом, — сказал отец, не глядя на неё, будто речь шла о покупке нового дома. — Контракт будет подписан. Я надеюсь, ты проявишь благоразумие.

— Отец… — голос её дрогнул, но она заставила себя говорить ровно. — Я не могу.

Он медленно повернулся. В его взгляде не было гнева — лишь холодная, усталая решимость.

— Не можешь — что?

— Выйти за него.

Тишина натянулась, как канат перед разрывом.

— Ты забываешься, Элизабет.

— Нет, отец. Я впервые помню себя. Я не заслужила такой участи!

Он подошёл ближе. От него пахло табаком и бумагами, пылью конторских книг — миром, где всё измерялось прибылью и выгодой.

— Этот брак спасёт нас, — произнёс он тихо, но жёстко. — После смерти твоего брата дела идут не так, как прежде. Ты думаешь, дом содержится на одних воспоминаниях? Ты живёшь под этой крышей, носишь эти платья, пользуешься именем семьи — и отказываешься сделать то, что требуется?

— Вы продаёте меня, — выдохнула она.

Его лицо побледнело.

— Следи за словами.

— Разве это не так?

Он резко схватил её за плечи — не больно, но достаточно, чтобы она ощутила силу его пальцев.

— Ты моя дочь, — отчеканил он. — И твой долг — подчиниться.

— Я не вещь, — прошептала она.

— Ты — часть семьи.

— А если я не хочу быть частью сделки? Я хочу выйти замуж по любви! Не за старика, который скоро отдаст Богу душу!

На мгновение в его глазах мелькнуло что-то человеческое — страх? сомнение? — но тут же исчезло.

— Любовь, — произнёс он с горькой усмешкой, — не входит в условия брачного договора. Женщинам нашего круга не пристало руководствоваться чувствами.

— А чем же тогда?

— Долгом.

Это слово он произнёс так, словно ставил печать.

Он отпустил её и направился к двери.

— Завтра в десять утра ты будешь в свадебном платье, — добавил он, не оборачиваясь. — И изобразишь на лице радость.

Дверь закрылась почти бесшумно, но Элизабет показалось, будто раздался выстрел.

Она медленно опустилась в кресло. В груди жгло от унижения. Её судьба была решена так же просто, как решаются торговые сделки. Дом, имя, состояние — всё это требовало выгодного союза.

Её взгляд упал на письменный стол. В верхнем ящике, под аккуратно сложенными кружевными платками, лежала небольшая карта побережья. Она вытащила её и развернула. Бумага была слегка потёрта на сгибах — следы частых прикосновений.

Карта принадлежала её покойному брату Генри. Он служил на флоте и возвращался домой лишь на короткие месяцы. Тогда дом наполнялся запахом соли и смолёных канатов, рассказами о дальних землях, жарких берегах и бурях, от которых трещали мачты. Он смеялся, глядя на неё:

— Если бы ты была мальчишкой, Элизабет, я бы взял тебя с собой. Ты смелее половины наших матросов.

В те минуты она была счастлива. Благодаря Генри и его рассказам её тянуло к морю — к свободе, к ветру, к горизонту, не ограниченному садовой оградой.

Генри погиб два года назад во время шторма. Корабль вернулся без него. С тех пор в доме поселились тишина и уныние. Казалось, даже часы перестали бить, словно боялись потревожить горе. В гостиной погасли свечи, фортепиано матери покрылось пылью, а ступени лестницы, по которым когда-то гулко отдавались шаги старшего сына, теперь жалобно скрипели под тяжестью этой самой тишины.

Элизабет провела пальцем по линии, обозначающей океан. За этим серым пятном начинался иной мир. Там не спрашивали, сколько тебе лет и выгоден ли твой брак. Там ценились сила, ловкость, смелость.

Мысль, вспыхнувшая в её голове, поначалу показалась безумной. Но чем дольше она смотрела на карту, тем яснее понимала: безумие — остаться.

Она поднялась и подошла к зеркалу. Оттуда на неё смотрела стройная девушка с фарфорово-бледной кожей, в которой не было ни следа загара, словно солнце редко баловало её своим вниманием, и густые каштановые волосы, тяжёлой волной падающие на плечи. Но главное, что приковывало взгляд, — это глаза. Холодные, серо-голубые, цвета северного моря в пасмурный день, они смотрели спокойно и чуть отстранённо, с той врождённой сдержанностью, которая выдавала в ней породу.

Волосы — первое, что придётся скрыть. Грудь спрятать, о платьях забыть. Голос понизить, а главное — поменять походку.

Сердце забилось быстрее. Страх смешался с восторгом.

Она открыла сундук у кровати. На самом дне лежал старый сюртук Генри — мать хотела его выбросить, но Элизабет упросила оставить «на память». Ткань пахла временем и морем. Она приложила его к себе — плечи были широки, рукава длинны, но это можно было исправить.