Мой бесполезный жених оказался притворщиком. Том 1

Глава 1

Лгунья.

Безжалостная сплетница.

Ядовитая Флорианская жаба, от поцелуя которой можно умереть.

Кого описывают все эти слова?

Меня.

Если я ношу столько титулов разом, наверное, у меня очень интересная жизнь?

Ничуть.

Всю ее можно описать одним лишь словом, и это будет слово — упс.

А все потому, что на самом деле она мне даже не принадлежит.

Эта жизнь принадлежит главной злодейке романа «Любовная сделка на Ведьминой пристани» — Дафне Флорианской.

Я же кто-то вроде ее невольного дублера.

Основная актриса бесследно исчезла, а мне никто даже не удосужился показать трудовой договор. Да какое там, я и не подписывала никакого договора, даже в страшном сне не могла представить себе, что нечаянно превысив допустимый здравым смыслом суточный лимит кофе, попаду в преисподнюю.

Ладно, нет.

Но где-то по соседству.

В сетевой роман анонимного автора, который только ленивый в комментариях не ругал за клишированный сюжет, нелогичность поступков героев, странноватый сеттинг и откровенный слив главной злодейки. Возможно, этот роман и вовсе написала нейросеть.

Я была бы уверена наверняка, окажись у кого-то из персонажей три ноги или два носа, но, увы, описания внешности не простирались так далеко.

Что ж, вернемся к основной проблеме.

То есть ко мне.

Или не совсем.

Дафна Флорианская выросла в богатой и знатной семье, но так было не всегда.

Ее мать быстро овдовела, получив в наследство от покойного мужа только кучу долгов, на оплату которых ушло почти все ее приданое. Она происходила из обедневшего дворянского рода, поэтому ситуация, в которой она очутилась, представлялась невероятно тяжелой и, казалось, выхода из нее и вовсе нет. Но вместо того, чтобы опустить руки, женщина задалась целью преодолеть все трудности и устроить свою жизнь как можно удачнее. С детства она обладала слабыми способностями к любовным предсказаниям. Их нельзя было назвать грандиозными, но они всегда были надежны, точны и касались самого волнующего аспекта человеческой жизни. Отношений. Именно поэтому она выбрала брачный бизнес. Ведь для предприимчивых аристократов не было ничего более привлекательного, чем выгодный союз двух семей, приумножающий их богатство и славу, который к тому же строился на гармоничной симпатии, а иногда и настоящей любви.

Уж это способность матери Дафны могла гарантировать наверняка.

Неважно, за чей брак женщина бралась, ей всегда удавалось блестяще его устроить. Буквально с первой попытки.

Но, как говорится, никому не может везти вечно, и рано или поздно до всякой капусты доберется какой-нибудь козел.

Однажды к матери Дафны обратился граф Флорианский.

Прославленный маршал завершил очередную войну безоговорочной победой Мариинской империи и триумфально вернулся в столицу только для того, чтобы понять, что в процессе бесчисленных завоеваний он, кажется, кое-что упустил.

Возможно, на эти мысли его натолкнул вид обветшалого поместья.

Или косые взгляды соседей по театральной ложе на премьере постановки, посвященной Дню основания Мариинской империи.

Или то, что прислуга за годы его отсутствия практически разбежалась, не забыв прихватить перед побегом что-нибудь поувесистее из посеребренной или позолоченной утвари.

А возможно свою роль тут сыграл его сын — Платон.

Который рос как сорняк, выглядел как бедняк, и на всякого глядел так, словно прикидывал, с какого расстояния он сможет завалить его контрольным в голову. Из рогатки, разумеется, большего вся эта челядь, ясное дело, не заслуживала.

Мальчику определенно не хватало мягкой женской руки, способной сгладить особенно острые углы. Ремень тут не помогал от слова совсем, ведь граф Флорианский уже — пробовал.

Справедливо рассудив, что со смерти графини Флорианской прошло больше десяти лет, боль и тоска от потери немного притупились, а шушуканье на балах стало просто невыносимым, граф принял решение жениться снова. Вот только его требования к будущей супруге были так многочисленны и противоречивы, что мать Дафны разве что волосы на себе не рвала от досады — ни одна из предложенных кандидаток не нравилась графу.

Он насмехался над предсказаниями, кривил лицо, был показательно груб, и, не стесняясь в выражениях, высказывал свое мнение прямо в лицо очередной обескураженной молодой барышне, купившейся на его красоту и богатство.

— Эта сударыня необъятна и широка как река.

— А эта одета как моя покойная бабуля. Когда та лежала в гробу.

— Так заискивающе улыбаются только куртизанки. Вы ошиблись дверью, мадам.

Хрустальный шар под пальцами матери Дафны пошел трещинами, а на ее идеально очерченных глазах с кошачьими стрелками навернулись едва заметные слезы.

В помещение самоуверенной походкой вплыла госпожа Люта фон Тройлль.

— А эта ничего, — отметил граф, — если бы я, конечно, искал пугало, чтобы распугивать в саду ворон.

Одним словом, варианты закончились очень быстро, но граф Флорианский все также потягивал чай в приемной свадебного салона.

Мать Дафны не знала, что делать. Ее репутация была под угрозой. Подумать только, какой скандал, она не смогла сосватать самого завидного холостяка империи. И это лучшая сваха? Ха!

Да кто вообще к ней после такого пойдет!

Отчаяние было столь велико, что ей оставалось только признаться в собственной беспомощности.

— Мне больше некого вам предложить, — сказала она, с тоской взирая на собственное отражение в хрустальном шаре, и следом добавила: — Если только себя.

— Хм, — заинтересованно обронил граф.

И, честно говоря, что-то подсказывает мне, что в тот момент он подумал — действительно, если эта женщина терпела мои выходки на протяжении всего этого времени, в ней определенно что-то есть.

Например, стальные нервы.

О, кажется, у меня был похожий пункт.

Ну или он и правда влюбился в нее.

Граф Флорианский и его избранница сыграли пышную свадьбу, а Дафна вошла в семью графа, как его приемная дочь.

Глава 2

Это был самый обычный вечер пятницы. Часы и без того уже показывали половину девятого, а я собиралась домой, когда начальнику пришла в голову совершенно потрясающая идея.

Почему бы не провести еще одно совещание?

Да не простое, а часа так на три.

— Что значит половина сотрудников уже разбежалась? — сердито бросил он застывшему в дверях секретарю. — Куда они спешат, все равно же потом выходные, разок можно и задержаться.

О том, что этот разок стабильно происходит каждый день каждого месяца с самого момента сотворения этого корпоративного мира, начальник почему-то решил тактично умолчать.

— Чтобы через полчаса все были у меня в кабинете!

Чувствуя, как голову охватывает подступающая головная боль, а глаза слипаются от усталости, я не заскрипела зубами от досады.

Я в принципе никогда не скрипела зубами, нет, потому что стоматологи это — дорого, и на начальной позиции вчерашнего студента столько не заработаешь.

Я решила взбодриться перед предстоящим совещанием чашкой кофе.

Ванильным капучино ноль шесть.

Наверное, уже десятым за день.

Это-то и стало моей фатальной ошибкой.

Кафе, которое мне нравилось располагалось прямо напротив нашего бизнес-центра, поэтому меньше, чем через шесть минут после принятого решения, я стояла перед кассой, ожидая свой кофе и попутно пролистывала открытый на телефоне раздел с комментариями к сетевому роману «Любовная сделка на Ведьминой пристани».

Последнее обновление вышло более трех лет назад, тогда он уже почти был завершен, главная злодейка получила по заслугам, и, казалось бы, оставалось написать всего ничего — счастливый финал, но автор этого не сделал. Статус сменился на «завершено», да и все на этом.

Я все еще периодически проверяла обновления.

Но никаких новых частей с того времени так и не появилось.

Думаю, автора просто достали.

В комментариях чего только не писали, и пусть роман и в самом деле был не ахти, но разве таких было мало?

Вот только больше нигде я не видела такого количества гневных воплей.

«Какая ерунда!»

«И это все? Хорошо, что история хотя бы была бесплатной! Но кто теперь вернет мне мое потраченное время?!»

«А вам не кажется, что все сюжетные линии как-то повисли в воздухе?»

«Почему она осталась с этим глупым принцем?!»

«Да там вообще непонятно, кто с кем остался!»

Забрав кофе и выйдя на темную улицу, где уже можно было разглядеть звезды на небе, я дошла до последнего комментария.

Который к моему удивлению был написан совсем недавно! Да еще и самим автором!

«Если вам так нужно продолжение, почему бы не написать его самим? Можете даже переписать историю целиком!»

Это было очень грубо.

Но я могла понять автора.

Иногда, сколько бы ты не сделал, сколько бы усилий не вложил, это все равно ничего не будет стоить в глазах окружающих, это и правда очень обидно.

Хотела бы я оказаться где-нибудь далеко-далеко.

— Мам, смотри, звезда упала! — закричал вдалеке какой-то ребенок.

— Тимофей, не тыкай пальцем! Сколько раз я тебе говорила, это неприлично!

Я подняла глаза к небу.

Эх, уже так поздно, что звезды падают?

Я так ничего и не увидела, так что, возможно, у мальчика было просто слишком богатое воображение.

Будь такое у меня, я бы обязательно последовала совету автора «Любовной сделки на Ведьминой пристани» и что-нибудь написала. Было бы здорово.

И было бы здорово, если бы мне не пришлось идти на дурацкое совещание.

А еще лучше было бы — если бы я тогда все же не стала пить кофе.

Потому что стоило только сладкому сиропу мягко раствориться на языке, как мир потемнел.

Хотела бы я сказать, что эта ошибка стала последней, но, как показали дальнейшие события, даже смерть не спасла меня от участи безбожно косячить на каждом шагу. И возможностей опозориться, поставить мир на неловкую паузу и подкрепить свой образ недалекой и глуповатой девушки какой-нибудь неуместной фразочкой у меня все ещё оставалось предостаточно.

Я ожидала больницы или чего-то такого.

Но реальность оказалась куда страннее, чем я могла ожидать.

Когда я вновь открыла глаза, потолок надо мной был белым, как и полагается, вот только на мой взгляд — слишком высоким. И что это еще за лепнина? Всевозможные венки, круги и цветы, от изобилия которых рябило в глазах. У дальней стены стояла полуголая мраморная статуя.

Никогда не слышала о том, чтобы скорая отвозила пострадавших в Эрмитаж. Я выглядела настолько плохо, что сложилось впечатление, будто это из него сбежала мумия?

Я крепко зажмурилась и прикрыла глаза руками, едва надавив основанием ладони на глазные яблоки.

Под веками заплясали цветные круги, и в тот же миг строгий женский голос позвал:

— Дафна.

Это было сказано совсем негромко, словно женщина на самом деле боялась потревожить кого-то.

Я открыла глаза и села, оглядываясь по сторонам и пытаясь понять, к кому обращалась женщина. Это вообще было обращение? Дафна — это же что-то из греческой мифологии. Еще не хватало, чтобы на меня сейчас свалили какую-нибудь разгроханную статую, ценник-то там наверняка космический.

Интерьер просторного зала был выдержан в красных тонах, несколько мягких диванов, на одном из которых расположилась я, стояли вокруг низкого деревянного столика, крупные окна были занавешены тяжелыми плотными шторами, а на стенах висели зеркала и тускло горящие лампы.

Еще одну лампу держала в руке замершая в дверном проеме женщина.

Невысокая и худощавая, облаченная в темно-бордовое платье.

Ее светлые волосы были забраны в высокую прическу, из которой выбивались несколько вьющихся прядей.

И ее темные глаза смотрели прямо на меня, когда она с усталым вздохом сказала:

— Дафна, ты снова уснула в гостиной. Разве у тебя нет для этого своей комнаты? Какие секреты ты надеешься подслушать, оставаясь тут? В самом деле, в браке нет совершенно ничего пока что для тебя интересного.

Глава 3

Новый день — новые возможности.

Примерно с таким девизом я проснулась в день свадьбы. Может, не в моих силах было сорвать ее, но по крайней мере никто не мог помешать мне тайно злорадствовать.

Несмотря на то, что граф Флорианский мечтал о тихом и скромном торжестве, в конечном счете посмотреть на его новую избранницу захотели все аристократы, которые на тот момент только были в столице.

А кого не было, те спешно прыгали в кареты и ехали в сторону столицы.

Даже сам император, получив новости о предстоящем торжестве от личного адъютанта, спешно отменил запланированную аудиенцию с послами Азарского алтыната и затребовал личное приглашение.

Еще бы.

На балах все уже наверняка устали от ауры графа Флорианского.

Ауры человека, желающего всем присутствующим подавиться напитками.

Так что помощницы матери как угорелые неделями носились из одного конца столицы в другой, печатая и рассылая приглашения, выбирая угощения и детали для оформления банкета.

Иногда они брали меня с собой.

Но куда чаще я помогала матери.

В Мариинской империи свадебным цветом считался красный.

Красные цветы в букетах и венках.

Красная ковровая дорожка под ногами невесты.

Красные одежды носят свахи, красного цвета наряды жениха и невесты, даже жрец, проводящий церемонию, по такому случаю облачается в темно-красную рясу. Ближайшие родственницы надевают розовые платья, а в костюмах родственников-мужчин обязательно должен присутствовать вишневый элемент.

И, хотя к прочим гостям, не предъявляют столь жестких требований дресс-кода, все так или иначе стараются выбирать наряды в рамках пламенного спектра.

Величайшим оскорблением считалось заявиться на свадьбу в синем.

Этот цвет символизирует разъедающую сердце ревность.

Говорят, эта традиция пошла от легенды о барышне Аничковой, Акулине Андреевне, узнавшей о том, что ее возлюбленный женится на другой. Ее сердце не выдержало и остановилось, а злоба и обида были так сильны, что душа ее не упокоилась, и девушка вихрем ворвалась на свадьбу возлюбленного, преисполненная решимости всех там поубивать.

И она была в синем.

Ну, или синей, что, как по мне, так куда ближе к правде.

Гости постепенно наполняли торжественный зал, явно не рассчитанный на такое количество, а я стояла возле стены, рассматривая их и пытаясь угадать, есть ли среди них пусть даже второстепенные герои романа?

Стоило ли мне подойти к кому-нибудь и познакомиться?

Или это слишком грубо?

Как вообще тут принято заводить друзей?

— Дафна, вот ты где! — окликнула меня одна из помощниц матери, заслоняя собой обзор на зал.

Я попыталась сместиться в сторону, но она сместилась вслед за мной.

— Разве ты забыла о своих обязанностях? — мягко пожурила она. — Я уже с ног сбилась, пытаясь отыскать тебя.

— Но, Аглая, церемония еще даже не началась, — заныла я. — Сама посмотри, гости только начали прибывать. И ничего в любом случае не начнется без Его Императорского Величества.

Его Императорскому Величеству было суждено прожить сто лет. Потому как стоило только мне произнести эти слова, как он вошёл в зал.

Мое сердце ухнуло вниз.

Если император здесь, то один ли он приехал?

Я пристально уставилась ему за спину, морально готовясь к тому, что сейчас тут покажется и тот человек.

Иларион.

Несмотря на то, что я ни за что не собиралась влюбляться в цесаревича, планировала держаться от него подальше и свести все общение к минимуму, что ж, оригинальная Дафна ведь тоже не собиралась.

Это была любовь с первого взгляда.

И, хотя мне всегда казалось, что это была глупая попытка оправдать несостоятельность и нелепость собственных чувств, единственный аргумент, позволяющий ей продолжать докучать Илариону снова и снова, хотя лично со мной никогда подобного не случалось, я не могла отделаться от этого липкого, навязчивого страха — что если?

Что если шиза идет в комплекте с телом?

Я уже не смогла помешать браку матери и графа.

Что если я сейчас увижу его, и меня перемкнет?

Если и существуют в мире вещи вроде судьбы и предназначения, где гарантия того, что они на моей стороне?

— Дафна, — позвала Аглая.

Но я проигнорировала ее.

Ой, не до тебя сейчас.

Так, где же он? Мне вообще стоит смотреть или лучше не надо?

Я замерла.

Едва не забыла поклониться вместе со всеми.

И выдохнула только когда поняла, что Иларион на церемонию не явился.

— Дафна!

— Ну что?

— Бери корзинку и будь наготове, — сказала Аглая.

Она вручила мне корзину с цветочными лепестками и, быстро поправив сбившийся бант на подоле моего нежно-розового платья, упорхнула в сторону комнат невесты.

Я кисло поглядела на корзину.

Поставила ее на ближайшую скамью и села рядом, возвращаясь к своим мыслям.

Кое-что ещё не давало мне покоя ни когда я читала роман, ни сейчас.

Иларион не пришел, на том и спасибо, но почему первая встреча Дафны и Платона состоялась в поместье? Разве не должен был Платон приехать на свадьбу отца?

Не мог же он все время прятаться где-то под скамейкой.

Только предположив нечто подобное я на всякий случай заглянула под ту, на которой сидела.

Как и ожидалось — никого.

Так где же Платон?

За все это время граф и словом не обмолвился о сыне.

Платону настолько противна сама мысль о новых членах семьи, что он не пожелал явиться?

Слишком дерзко для одинокого нелюбимого ребенка, даже со скидкой на его непростой нрав.

Или граф побоялся, что пацан закатит сцену, и запретил ему приезжать? Даже если ему было плевать на мнение самого Платона, также легко плюнуть на общественное мнение у него бы не вышло. Все аристократы пеклись о репутации. Не могла же я одна задаться вопросом, куда прославленный маршал дел ребенка?

Я вздохнула.

В любом случае, на свете был лишь один человек, который точно знал ответ на мой вопрос. И, раз уж нам все равно предстояло жить в одном доме, стоило перестать избегать его.

Глава 4

Молодой мужчина стоял напротив безымянной могилы: ни дат, ни имени, ни единого знака, который бы позволил случайному наблюдателю сделать вывод о том, кто покоится под плоским серым камнем на заброшенной лесной опушке, где трава выросла такой высокой, что доставала почти до колена.

В траве блестели капли росы, это было раннее утро, и несмотря на то, что уже рассвело, солнце еще не показалось на небе, лишь слегка залив его румянцем.

Он засунул руки в карманы и несколько раз перекатился с носка на пятку, прикусывая губу в нервной, изломанной манере, словно никак не мог решить, что сказать.

Полы его плаща трепетали на легком ветру.

Желтые глаза в прорезях маски горели едва сдерживаемой яростью.

— Я снова не принес тебе цветов, — наконец заговорил он, и это был тихий, нежный тон, которого совсем нельзя было ожидать исходя из общей атмосферы. — Я все еще не думаю, что это уместно.

— Насколько мне известно, ты не можешь просто заявляться сюда без моего разрешения, — раздался голос за его спиной.

Вся мягкость исчезла, уступив место тому тону веселости, который демонстрируют палачи, когда удар топора разрезает воздух с особенно стремительным свистом.

Он сжал руки в кулаки с такой силой, что его кисти побелели. Пружинисто повернулся к другому человеку, крутанувшись на носках…

Но продолжение этой сцены мне было увидеть не суждено.

Я распахнула глаза.

Несмотря на оставленное открытым окно, мне было так душно, что я буквально не могла вдохнуть достаточно глубоко, для того чтобы наконец почувствовать, что кислорода в моих легких достаточно. Я резко села на кровати, откидывая в сторону тяжелое одеяло и хватаясь за ткань сорочки на груди. Ткань ощущалась сырой под моими пальцами, и я запоздало поняла, что неприятное чувство, будто что-то движется вниз по моему лицу, было вызвано стекающими со лба каплями пота.

Это никуда не годилось.

Вечером, помогая мне готовиться ко сну, Фекла сказала:

— Сегодня вы спите на новом месте, юная госпожа, как знать, может, сегодня вы увидите вещий сон.

— Что, например? — полюбопытствовала я, хотя примерно догадывалась, о какой именно примете идет речь.

— Суженого, конечно же!

Фекла глупо хихикнула, продолжая взбивать подушки, и после того, как мы по моей инициативе потратили весь день на поиски куда-то резко запропастившегося Платона, она не выглядела обиженной на меня, и, кажется, даже довольно искренне пыталась мне помочь, но теперь я уже не была так в этом уверена.

Может, она добавила что-то в мой чай?

Может, она специально упомянула о вещих снах?

Нет-нет.

Нельзя так думать, не то закончу как оригинальная Дафна.

Все начинается с того, что ты обвиняешь кого-то, толком не разобравшись в ситуации, а заканчивается тем, что во всех смертных грехах обвиняют уже тебя.

Мне снилась чья-то могила. Но вот чья? И человек, которого я никогда не видела. Вот уж поистине возлюбленный мечты! Был ли во всем этом какой-то смысл? Или это тонкий намек вселенной на то, что ни до какой встречи с возлюбленным я не доживу?

С моими постоянно крутящимися на рекламном повторе мыслями о возможной кончине это не удивительно. Думай о чем-то почаще, и вскоре оно начнет мерещиться тебе в каждой тени. Вероятно, я сама себя накрутила.

Я хлопнула себя двумя ладонями по щекам, чтобы прийти в чувство.

И в ту же секунду хлопнула дверь моей спальни, и в нее влетела взлохмаченная и босая Фекла, вооруженная канделябром, а следом за ней и какой-то заспанный мужик с саблей наперевес.

— Что за, — начала было я.

— Юная госпожа! — взвизгнула Фекла. — Вы так кричали! Что случилось? Неужели, — ее взгляд метнулся к распахнутому окну, — неужели кто-то пробрался сюда? Злоумышленник? Где он? Не бойтесь, сейчас мы быстро покажем ему!

— Нет! — я замахала руками, опасаясь, что своими криками Фекла сейчас перебудит весь дом, сюда примчатся граф и моя мать, а следом и Платон, который, конечно не упустит случая сказать, что вот именно поэтому собака была бы — лучше. — Мне всего лишь приснился, эм, суженый, как ты и говорила!

— И поэтому вы кричали? — нахмурилась Фекла, опуская канделябр.

— Он был невероятно страшный, — со всей доступной серьезностью сказала я, на всякий случай про себя мысленно извиняясь перед обладателем убийственных желтых глаз. — Просто урод.

Поняв, что мне ничего не грозит, мужик с саблей растворился в темноте коридора. Фекла поставила канделябр на столик и подошла к моей кровати.

— Не расстраивайтесь, юная госпожа, — вдохновенно принялась вещать она. — Дело в том, что иногда сны показывают нам перевернутые изображения!

— Да?

Она важно кивнула, поднимая вверх указательный палец.

— И поэтому понимать их нужно не буквально, а наоборот! Вам приснился невероятно уродливый суженый, но на самом деле — он просто красавец. Такой, что все дамы высшего света будут вам завидовать и кусать локти от досады! Уверена, у вас будет самый прекрасный жених на свете!

Боже, она что, держит меня за ребенка?

А, ну да.

Ее взгляд метнулся к моим взмокшим волосам и помятой сорочке.

— А теперь давайте я помогу вам умыться, юная госпожа, — сказала она, перекидывая заплетенные в косу волосы за спину и засучив рукава собственной ночной рубашки.

Утром ничто не выдавало во мне человека, разочаровавшегося в личной жизни еще до того, как та даже успела начаться.

Фекла помогла мне красиво убрать волосы, перехватив два низких хвоста лентами в тон моему зеленому платью, и отвела меня в просторный зал, где меня уже дожидался завтрак.

— Матушка и граф еще не проснулись? — спросила я, повертев головой и осознав, что за столом кроме меня никого нет.

— Их сиятельства с раннего утра отбыли по делам, — сказала Фекла. — Матушка ваша поехала в столицу, а господин отправился в часть, там постоянно что-то случается, стоит только оставить подчиненных без присмотра, а теперь вот еще и на озере приключилась беда, и...

Глава 5

Как только Фекла рассказала мне о невероятно питательной диете из знаний о способах столовой сервировки, и как долго можно игнорировать окружающих без ущерба для репутации, я понеслась в библиотеку со скоростью близкой новому мировому рекорду.

Хотя, как знать, какие рекорды были в этом мире.

Фекла бежала за мной.

— Юная госпожа, постойте!

— Я не передумаю!

— Да нет же, — закричала она, — вы бежите не в ту сторону!

Так что мне пришлось сделать дополнительный крюк по поместью, прежде чем толкнуть двери библиотеки и встретиться с мелкими, поросячьими глазками господина Бонье.

— Никаких посторонних на занятии! — выкрикнул он, размахивая зажатой в кулаке линейкой, и его взгляд метнулся мне за спину, туда, где переводила дыхание Фекла. — Не хватало мне еще, чтобы прислугино отребье шлялось тут как у себя дома! Проходной двор, ей богу!

Фекла замерла.

Я замерла.

Платон, по-прежнему стоявший с вытянутыми вперед руками ладонями вверх, возмущенно фыркнул.

— Это Дафнюшка, — неожиданно для всех выдал он, копируя слащавую манеру своего отца.

Дальнейших пояснений не последовало, так что господин Бонье только сильнее разозлился.

— Замечательно, юный господин! — издевательски воскликнул он. — Вы помните, как зовут дочь поломойки, но не в состоянии запомнить, какую руку подавать барышне, при приглашении на танец! Конечно, чего еще можно было ожидать от избалованного мальчишки!

— Да как вы смеете! — задохнулась от возмущения Фекла.

— Это Дафнюшка, — продолжал гнуть свое Платон, наградив Бонье очень осуждающим взглядом.

По его лицу становилось понятно — кругом одни идиоты, и только он один непонятый гений, вынужденный дрейфовать в океане тупости на единственном хлипком плоту из человеколюбия.

Для голодного парня так он и вовсе был просто образец хороших манер.

— Я сказал — вон отсюда! — вопил господин Бонье. — Не то, обещаю, граф узнает об этом первым же делом, как переступит порог! И вы обе вылетите отсюда на раз-два!

Мы на уроке этикета — напомнила себе я, стараясь абстрагироваться от рвущего уши крика.

Главное — вежливость.

— Первым делом граф узнает, что вы лупите его сына линейкой по рукам, — мило улыбаясь сказала я, достаточно было и одного взгляда, чтобы сопоставить факты. — Потом, что его дом — это проходной двор. И наконец, что его жена — поломойка.

— Что? — опешил господин Бонье.

— Это Дафнюшка, — в третий раз повторил Платон, наконец встряхнув руками, а после этого взлохматив ими и без того похожие на воронье гнездо волосы.

Ну, хоть что-то общее у нас было.

Моим любимым словом с недавних пор стало его имя, его любимым похоже — мое, прямо-таки настоящая семья.

Семья попугаев.

Заржавевшие шестеренки в голове господина Бонье наконец закрутились, и он расплылся в противной скользкой улыбочке.

— Ах, так это юная госпожа. Какое удовольствие видеть вас, — поистине заслуживающая зависти скорость переобувания. — Вы хотели воспользоваться библиотекой? Вынужден буду просить вас подождать, пока у юного господина не закончится урок.

Я не могла этого понять.

Платон был родным сыном графа, будущим хозяином его земель.

Я была никем.

Тем не менее, господин Бонье выглядел так, словно скорее откусил бы себе пальцы, чем запустил в меня линейкой.

Потому что я бы непременно пожаловалась матери, а та графу, в отличие от Платона, который в любой ситуации предпочитал молча разносить что-нибудь на территории усадьбы, лишь бы не привлекать никого к своим проблемам?

Это сила привычки?

— Нет, — я расплылась в похожей улыбке. — Я хотела бы присоединиться к уроку. Отец хочет, чтобы я поскорее выучила придворный этикет, а вы — лучший учитель!

Граф собирается нанять мне учителей? Значит, хочет.

Остальное — детали.

Думай теперь что хочешь, но я отсюда не уйду.

Брови Платона медленно поползли вверх и скрылись под челкой.

— Брат уже давно занимается, — продолжила я. — Я буду равняться на него!

— Юный господин плохой пример дл…

— Платоша, — ну, как тебе такое, а, не только же мое имя можно коверкать в этом доме, — а что у тебя выходит лучше всего? — перебила я, начисто игнорируя присутствие господина Бонье. — Фекла сказала, что в столовом этикете тебе просто нет равных!

Платон, казалось, особой разницы не заметил, он вообще никак не отреагировал на обращение, только перевел взгляд на Фелу и безмолвно ткнул в себя указательным пальцем, как бы спрашивая у нее, точно ли я сейчас говорю о нем.

Та развела руками.

Прости меня, Фекла, но это для дела.

— Вы хотите выучить столовый этикет? — кисло поинтересовался господин Бонье.

— Конечно! — воскликнула я и в несколько шагов добралась до Платона, вцепившись в рукав его рубашки и начисто игнорируя его недобрый взгляд и вялые попытки подергать рукой в надежде вырвать ее. — У нас с Феклой уже все готово!

— Что готово?

— Завтрак.

— Юная госпожа, дело в том, что…

— Фекла как раз сказала, что Платоша еще не завтракал, так что получится очень наглядно! Вы расскажете, он покажет, и я сразу же все запомню!

И я потащила Платона прочь из библиотеки, пока мерзкий Бонье не успел вякнуть что-нибудь еще.

Под неуемные вопли Бонье мне удалось запихнуть в Платона кашу, пару булочек с маком и яблочный сок, что я посчитала поистине невероятным достижением.

Платон с набитыми щеками походил на хомяка, и пристально пялился на меня, продолжая сосредоточенно жевать. Несколько раз он оборачивался к Фекле в поисках объяснений, но та только пожимала плечами.

Заглянувший на шум управляющий объявил, что граф и графиня задержатся по делам на несколько дней, и это означало только одно.

Господин Бонье, пора скрестить наши ме… ножи для масла!

Не сказать, что Платон был безумно рад моей компании.

Он вообще особо не демонстрировал собственных эмоций, а после уроков неизменно сваливал в неизвестном направлении. Меня успокаивало только то, что обед и ужин Фекла носила ему в комнату, так что, наверное, он все же не собирался в ближайшем будущем покинуть этот мир в результате голодной смерти.

Глава 6

Пробраться на уроки фехтования оказалось совсем не так просто, как на уроки этикета. Это была задача высшего уровня, и пока что для меня — недоступная. Мне не хватало ловкости, скорости и, что самое главное — авторитета.

Никто не воспринимал меня всерьёз, и это было — заметно.

Тренировочный плац располагался на самой границе поместья, на приличном расстоянии от основных строений, ближе к местам расположения воинских частей.

Мне каждый раз приходилось что-то выдумывать, убеждая Феклу сопроводить меня туда. Размером плац был со школьное футбольное поле, и чтобы добраться до Платоши и его учителя нужно было преодолеть приличное расстояние, и вот тут-то и начинались проблемы.

Потому что это было не просто расстояние, а настоящая полоса препятствий.

Время от времени упражнявшиеся там гвардейцы из личной гвардии графа Флорианского, ответственные за его охрану и сопровождение, то и дело разворачивали меня на полпути к цели.

— Здесь опасно находиться, барышня.

— Что мы будем делать, если вы случайно поранитесь?

— Не ставьте нас в такое неловкое положение перед Его Высокопревосходительством, барышня, он ведь снимет нам головы!

Мои щенячьи глазки ни на кого не действовали.

Мои угрозы заставляли их хохотать до упаду.

И даже мои взятки в виде свежих, подрумяненных пирогов, которые я умыкнула с кухни, ничем мне не помогли.

Я бы ни за что не смогла убедить графа, что мне тоже жизненно необходимо научиться махать мечом, так что оставалось только пыхтеть от досады и постигать искусство общения на языке цветов, поджидая подходящего момента для того, чтобы ворваться в жизнь господина Раскатова и стать худшим из его кошмаров.

Я могла послать ему букет, тонко намекающий на то, что его ждёт, но у меня были большие сомнения на счёт того, что эта лингвистическая коммуникация выйдет успешной.

С самого утра графа не было видно.

Я бы решила, что он снова отправился решать какие-то вопросы, а то и вовсе на поклон к императору, но матушка сказала, что это не так. А на вопрос о том, почему тогда он не пришел на завтрак только покачала головой, намекая на то, что лучше не развивать эту тему.

Платона также нигде не было видно, так что я перехватила Феклу спешащую куда-то с подносом в коридоре второго этажа.

Она попыталась спрятать глаза и проскочить мимо меня, но коридор для подобного маневра был недостаточно широким.

— Ты идешь к Платоше? — полюбопытствовала я.

Фекла кивнула.

Несмотря на свои обещания, граф так и не удосужился подобрать Платону другую служанку. То ли забыл, то ли ждал, пока Платон сам напомнит. То ли вообще решил, что пусть уж лучше у детей будет общая нянька. В любом случае, если бы не Фекла, Платону бы пришлось все делать самому, и что-то подсказывало мне, что он бы предпочел — ничего не делать.

Я мысленно сделала себе пометку как-нибудь поднять эту тему за общим разговором — уж тогда граф точно не отвертится.

— Я пойду с тобой.

Фекла снова попыталась мягко отделаться от меня:

— Разве сейчас не время ваших уроков с госпожой Майской?

Но я не собиралась идти у нее на поводу.

— Софья Николаевна не станет ругать меня за небольшое опоздание.

По правде говоря, Софья Николаевна иной раз сама опаздывала так сильно, что это мне бы стоило ее ругать. При текущем раскладе мы обе оказывались в плюсе.

— Вы напрашиваетесь на неприятности, юная госпожа, — тем не менее покачала головой Фекла.

Комната Платона находилась на самом последнем этаже, в небольшом флигеле, где кроме нее ничего толком и не располагалось.

Из романа я знала, что она имеет выход на крышу, где Платон часами пялится то на облака, то на звёзды, предаваясь мечтам о прекрасном будущем, но прямо сейчас я могла полюбоваться только на тяжелую резную дверь, в которую вот уже несколько минут безуспешно барабанила Фекла.

— Юный господин, я принесла вам завтрак!

Юный господин, судя по всему, был уже по горло сыт нашей компанией.

Зря он думал, что это кого-то остановит, конечно.

Справедливо рассудив, что ничего страшнее одиннадцатилетнего пацана меня за этой дверью не ждет, я поднырнула под руку испуганно ойкнувшей Феклы и повернув ручку с силой толкнула дверь, врываясь в комнату.

Платона в ней не было.

Лаз, ведущий на верх, был закрыт, а лестница аккуратно прилагала к противоположной от окна стене, так что Платон никак не мог прятаться на крыше.

— И куда он мог подеваться? — задала я риторический вопрос, не обращаясь ни к кому конкретному.

Фекла вздохнула.

— Не волнуйтесь, юная госпожа, я найду его. А вам стоит поторопиться на урок.

Ну, в общем-то, так оно и было.

***

— Давайте повторим еще раз, — предложила госпожа Софья Николаевна Майская, забирая у меня толстенную книгу по флористике. — Я хочу убедиться, что вы запомнили сегодняшний материал. Если вы хотите выразить уважение, то какие цветы подойдут лучше всего?

— Ирисы.

— Частично верно. Так вы заявите об искренности дружбы. Неужели больше ничего не приходит на ум?

— Можно использовать лизиантус. Или альстромерию.

— Хорошо, и запомните, что для того, кто старше вас, больше подходит лизиантус, альстромерию также, как и ирисы, лучше дарить друзьям. А что насчет отказа для надоедливого поклонника?

— Ветка сирени подойдет, — немного подумав, сказала я. — Или цикламен.

— Лучше цикламен, — кивнула Софья Николаевна, негромко похлопав в ладоши. — У сирени несколько значений, и одно из них — первая любовь. Вас могут неверно понять, и тогда вы добьётесь прямо противоположного эффекта, может, и вовсе никогда не отделаетесь от наскучившего вам господина.

— А что означают гиацинты? — спросила я, когда она уже поднялась с дивана, намереваясь объявить о том, что урок окончен и удалиться.

— Почему вы спрашиваете?

Повзрослевший Платон так сильно походил на своего отца, что я даже не сразу поняла, что это он. Он стоял возле уже знакомой мне безымянной могилы и сжимал в руках букет.

Глава 7

— Вы уверены, что должно было получиться именно это? — с сомнением спросила Фекла.

И я полностью разделяла ее настрой, но отступать было поздно. Настенные часы и без того показывали, что у меня осталось в лучшем случае полчаса.

Мы вернулись в поместье все вместе, и глядя в спину удаляющемуся Платону, я запоздало сообразила — если сегодня был день смерти графини, то, значит, и его день рождения. Платону исполнилось двенадцать, но за весь день я не слышала ни единого поздравления. Ни от кого. Казалось, даже Фекла избегала этой темы.

Так не пойдет, решила я, имениннику положен подарок — и он его получит. Даже если для этого мне придется перевернуть тут все вверх дном. А ведь подарок я правда могла собрать только из чего-то в поместье, потому что ехать в город было уже поздно.

Да я и не знала, что могло бы понравиться Платону.

Какой-нибудь кинжал?

Книга?

Запонки или галстук?

Я точно нигде не могла сейчас достать собаку?

В этом смысле было бы куда проще, если бы Платон был девочкой — я бы просто обворовала садовника, обеспечив ему ранний инфаркт. В конце концов занятия с госпожой Майской должны были принести хоть какую-то пользу, не зря же мы постоянно перебирали значения колокольчиков и калл.

Вот только Платон вряд ли бы оценил такой подарок.

Куда скорее букет бы отправился в окно, куда-то на свое изначальное место обитания.

Я обреченно схватилась за голову.

Будь это не конкретно Платон, а просто какой-то парень, что можно подарить?

Что я вообще могу достать?

Это должно быть что-то своими руками.

И праздничное.

Красивое.

Что-то, что можно сделать достаточно быстро.

И что точно понравится любому ребенку.

Что-то вроде… вроде торта!

И я довольно искренне считала себя гением ровно до этого момента, пока торт, который мы с Феклой готовили в точности по кулинарной книге из библиотеки, не предстал перед нами во всем своем великолепии. Великолепие, конечно, в данном случае стоило взять в кавычки, но, по крайней мере, меня утешало то, что коржи не подгорели, крем на вкус был очень даже ничего, а композиция из засахаренных фруктов тонко намекала на то, что в торт вложили душу.

Душу и очень много масла.

В остальном — глядя на это произведение кулинарного искусства хотелось рыдать.

Коржи вышли разного размера и толщины, хотя я могла поклясться, что форму мы с Феклой использовали одну и ту же. К тому же форма была круглая, а коржи вышли устрашающей пародией на многогранники.

С кремом мы явно переборщили.

Получившийся у нас торт походил на динозавра, который от скуки решил сняться в рекламе пены для бритья. Да ещё и запорол последние дубли, узнав, что ему не заплатят.

Но, как я уже говорила, отступать было поздно.

— Думаешь, Платоше не понравится? — с сомнением спросила я у Феклы.

Я ставила ее в сложное положение.

Если она скажет «нет» — я обижусь.

Если она скажет «да», а Платон влепит мне этим тортом в лицо — я снова обижусь, потому что Фекла сказала мне неправду.

Так что она просто протянула на одной ноте «Эээээ», предоставляя интерпретацию подобного ответа мне.

— Платоша будет в восторге! — заключила я.

В таком деле главное — уверенность.

По лицу Феклы было видно — она не хочет дарить этот торт.

Она уже предвидит реакцию.

И ведь она не пошла!

Фекла злодейски бросила меня в самый ответственный момент, сославшись на невероятно важное задание главной горничной и состроив настолько жалостливое выражение лица, что мне пришлось отпустить ее.

По дороге до комнаты Платона я несколько раз едва не свалилась с лестницы, ничего не видя перед собой, несколько раз почти врезалась в стену, и даже опрокинула какие-то латы в одном из коридоров.

На такой грохот по моему мнению должны были сбежаться едва ли не все обитатели дома, но, видимо из-за того, что уронила я доспехи где-то неподалеку от кабинета графа, прислуга решила — себе дороже.

Мне оставалось только гадать, какой грохот доносился отсюда в предыдущие годы, если сейчас все так спокойно отреагировали.

Должно быть это было что-то с чем-то.

Оленьи головы, висевшие на стенах, глядели на меня с молчаливым неодобрением.

Я открыла дверь в комнату Платона ногой, и уже хотела затянуть хорошо известный мотив поздравительной песенки, вот только никакого Платона в комнате не было.

Да вы издеваетесь?

Почти полночь!

Куда он мог деться?

Я поставила торт на удачно стоявший прямо возле двери стол и огляделась. В комнате было очень пусто. Минимум мебели и никакого беспорядка, ни разбросанных вещей, ни смятых бумаг, ни книг, втиснутых на полки как попало, словно человек, который жил здесь, ощущал себя гостем и потому старался ни к чему не прикасаться лишний раз.

Шторы были плотно задернуты, и все же тонкая полоска у самой стены освещала приставленную к лазу лестницу.

Я снова посмотрела на торт.

Это будет трудно.

Сначала на крыше очутился торт, а уже потом я.

Платон сидел неподалеку от лаза, уперевшись носками домашних туфель в черепицу, чтобы не скользить, и выглядел крайне удивленным. Наверное, никому прежде не приходило в голову забираться сюда. Я могла только порадоваться, что не зря рисковала свернуть себе шею.

Я хотела распрямиться в полный рост и толкнуть поздравительную речь, но стоило мне только попытаться осуществить столь простой план, как я опасно покачнулась и только чудом не соскользнула вниз. Платон охнул и дернулся в мою сторону, но остановился, как только стало ясно, что я больше не падаю. Я замерла на четвереньках, одной рукой цепляясь за торт, другой за кусок черепицы, и обеими ногами — за край лаза.

— Что ты здесь делаешь? — прошипел Платон как недовольный кот, яростно сверкая голубыми глазами. — С ума сошла?

Я старалась не смотреть вбок, потому что теперь, когда адреналин, захлестнувший меня в порыве внезапной смелости, спал, я в полной мере ощутила страх высоты. Я едва могла здраво мыслить.

Глава 8

Шесть лет спустя

— Я уже начинаю скучать по тем временам, когда из тебя слова было не вытянуть, — сквозь зубы пробормотала я.

— Ах, я тоже скучаю по тем временам, когда ты звала меня Платошей, — не остался в долгу Платон, и, готова поспорить, смешно надул щеки стремясь продемонстрировать обиду. — Почему ты больше меня так не зовешь?

— Потому что это кто-то маленький и милый. А в тебе, — я бросила на него быстрый взгляд, — ничего милого нет!

Это, конечно, была неправда.

Он был милый.

И Платошей я его звала. Но только редко и про себя.

И ещё — когда мне что-нибудь было нужно.

— Это потому что ты выжила всех наставников по этикету, что у нас были. Сначала старика Бонье, надеюсь его карета угодила в канаву по дороге в город. Потом был, эм, не помню.

— Плетнев, — подсказала я.

— Точно, — прищелкнул пальцами Платон, и немедленно принялся в извинении раскланиваться по сторонам, откуда донеслось вежливое покашливание и совсем невежливое шиканье. — Лаврентий Онуфриевич. Я запомнил его как Горошка!

На нас немедленно обрушилась новая волна шиканья.

— Лучше бы ты запомнил, что на балах нельзя орать.

Если оружием Бонье были голодовка и линейка, то Плетнев пошел дальше — он несколько раз попытался поставить нас с Платоном на горох за допущенные ошибки. Платона это не волновало. Он просто разгребал горох и спокойно стоял коленями на полу, насвистывая себе под нос.

Вот только на беду господина Плетнева, свидетелем этого эпизода стал граф.

Неудачливого наставника выставили в тот же день.

Да я для этого вообще ничего не сделала!

— Мы так далеко не продвинулись, — вздохнул Платон. — И даже госпожа Чайкина не смогла ничего исправить, вот насколько мы оказались безнадежны.

Госпожа Чайкина помимо этикета должна была также учить нас музыке. И тогда в нашу жизнь вернулась линейка. За каждую неверно сыгранную на фортепиано партию она лупасила ей по пальцам. Видела старуха плохо, попадала редко, но графу и этого было достаточно.

И тут на самом деле, я снова была не при делах.

Нажаловался Платон.

Тем не менее, взяв на заметку мой успешный трюк с Бонье, Платон упирал на то, что достается преимущественно мне, так что у графа просто не могло быть иной реакции, кроме как выгнать госпожу Чайкину безо всяких сожалений.

Отчаявшись найти приличного учителя, в дальнейшем он предпочитал учить нас сам. Или привлекал к этому нелегкому и заранее обреченному делу матушку. Ну, когда у кого-то из них, конечно, было свободное время, что случалось нечасто.

Поэтому в итоге — я могла, приложив некоторые усилия, отличить космею от нимфеи, Платон саблю от пистолета, в остальном же мы являли собой настоящий кошмар высшего общества.

Хоть прячь и говори, что так и было.

Граф бы с радостью так и поступил, вот только от приветственного бала в Императорской академии деваться было некуда. По решению администрации академии в этом году он заменял церемонию посвящения.

Вероятно, они хотели начать учебный год на позитивной и привычной всем ноте.

Традиционно в Императорскую академию принимались магически одаренные арисократы. У кого-то дар просыпался раньше, у кого-то позже, но в общем целом как правило это случалось к восемнадцати годам. Иногда способности так и продолжали дремать, поэтому за полгода до поступления все приезжали в столицу на обязательные тесты.

Тесты также позволялось сдавать простолюдинам, для них выделяли специальный день. И несмотря на то, что вот уже который год находились те, кто свысока смотрел на таких учеников, и предлагал вовсе запретить им поступать в академию, делать этого было нельзя.

Неконтролируемый магический дар мог обернуться огромной опасностью не только для самого человека, но и для всей империи.

Тем не менее это было большой редкостью, как и отсутствие хоть какого-нибудь дара у аристократа, поэтому аристократические семьи старались так или иначе брать обнаруженных среди простолюдинов магов под свое покровительство. В будущем это могло обеспечить им очень ценного союзника при дворе.

Я до последнего планировала не ехать в академию.

В романе говорилось, что Дафна владела магией молний, но мои способности к управлению молниями не проявлялись очень долго. И я уж было понадеялась, что они и вовсе не проявятся. Я же не была настоящей Дафной, а магия была тесно связана с душой мага.

Отсутствие необходимости ехать в академию решило бы множество моих проблем.

Я могла надеяться.

Но как и всем моим надеждам этой тоже суждено было обернуться прахом.

— Я не поеду, если Дафнюшка не поедет, — уперся Платон за две недели до вступительных тестов.

Это было за завтраком.

Граф от таких новостей даже перестал жевать. Он бросил быстрый взгляд в окно, за которым вот уже который день лило как из ведра. В последнее время способности Платона выходили из-под контроля все чаще и чаще, граф не справлялся и просто мечтал поскорее выпихнуть его в академию, чтобы наконец положить конец слезливым прошениям крестьян о снижении налогов.

Тем не менее он отнесся к заявлению сына по-философски.

— Твое чувство юмора с годами не стало лучше, Платон.

— А я и не шучу.

— У Дафны совсем нет способностей, — покачала головой матушка, единственная, кто ещё помнил, как в действительности должно звучать мое имя.

— Да как у нее может не быть способностей, она же моя сестра! Конечно же у нее, — Платон экспрессивно взмахнул рукой, вызывая где-то очередной прорыв плотины, но тут же осекся, запоздало осознав, что именно он ляпнул. — В любом случае, — продолжил он. — Нельзя утверждать наверняка. Она же не сдавала тесты!

— Я прямо рядом с тобой сижу, — протянула я.

Платон сердито воткнул вилку в фаршированный кабачок.

— Отлично. Ты сдавала тесты?

— Нет.

— Значит, поедешь и сдашь.

— Мне делать по-твоему больше нечего?

Ещё раз. Я не собиралась ехать в академию. Я собиралась поступить в Девичий пансион. Закрытое учебное заведение. Расположенное не в столице, а далеко на юге страны, в тысячах километров от Санта-Петры с ее блестящими крышами храмов, балами и великосветскими салонами.

Глава 9

Конечно, ректор сказал, что титулы остались за порогом, наверняка это касалось и цесаревича. Однако выглядел цесаревич так, словно если я сейчас скажу ему «Отойдите с дороги, Иларион Олегович», через четыре года он скажет палачу «Рубите», так что, справедливо опасаясь за свою голову, я все же притормозила для быстрого реверанса.

Этого момента я боялась с того дня, как очнулась в теле Дафны, и вот, наконец-то, он настал.

Я с трудом сглотнула, чувствуя, как язык становится тяжёлым и неповоротливым, а сердце заходится, бешено колотясь о грудную клетку.

Я медленно подняла глаза от пола.

И меня в ту же секунду охватило невыносимое, едва контролируемое чувство.

Чувство раздражения.

— Ваше Высочество.

Напитки были уже так близко.

Ты что, не мог подойти к кому-нибудь ещё?

— Э, куда? — возмутился Иларион, когда я аккуратно попыталась обойти его.

Я была вынуждена снова остановиться.

Однако продолжения фразы так и не услышала.

У него был вид человека, до которого смысл всякой шутки доходит последним, который вечно что-нибудь ни к месту комментирует и которого никто никуда не зовёт, потому что про него попросту — не помнят.

Жалкий у него был вид, в общем.

Мне всегда казалось, что вокруг наследника должна толпиться многочисленная свита, но Иларион Таврический бродил по залу в полном одиночестве и толком не знал, куда себя приткнуть.

Цесаревич кидал самодовольные взгляды мне за спину, но даже не думал пояснять, зачем вообще остановил меня.

Ну, так можно и до конца бала простоять.

Давай, тормоз, поделись мыслями с классом.

— Вы что-то хотели? — я как можно наивнее захлопала глазами.

— Ты же барышня Флорианская? — с сомнением уточнил цесаревич, пристально разглядывая меня как кобылу в стойле.

Очень хотелось пнуть его копытом в лоб.

Но я сдержалась.

Ах, это был такой шанс отделаться от него, такой шанс, который никак нельзя было упускать.

— Как неловко, я ведь даже не представлена Его Высочеству. Я не смею отнимать ваше время, — жеманно протянула я, прикрывая растягивающийся в торжествующей улыбке рот раскрытым веером. — Люди подумают, что я невероятно навязчива. Думаю, мне лучше удалиться и не смущать Его Высо…

— Эй, ты, — не растерявшись цесаревич ткнул пальцем в проходящего мимо парня, от потрясения бедняга едва не подавился тарталеткой, — представь мне барышню.

— О, ну, это, — путаясь и во все глаза уставившись на меня начал тот, — это…

Он явно напрягал память, пытаясь вспомнить, кто я, но шансов у него просто не было.

— Барышня Флорианская, — любезно подсказал цесаревич.

— Это барышня Флор…

— Живее! Барышня Флорианская, Дафна Михайловна!

— Это барышня Флорианская! Дафна Михайловна, Ваше Высочество! — едва ли не плача заорал несчастный на весь зал и немедленно сжался от осознания того, что в общем и целом это можно было расценить как-то, что он орал на цесаревича. — Можно, можно я теперь пойду?

— Свободен, — любезно разрешил цесаревич.

— Что ж, — следом он наградил меня дружелюбной улыбкой, его глаза буквально сияли, словно только ради меня одной он посетил это занимательное мероприятие, — теперь, когда мы знакомы, — он поклонился, подавая мне руку и для верности прокашлялся, — позвольте пригласить вас на первый танец.

Это шутка какая-то?

Я же точно помню, что в романе эта сцена выглядела в точности до наоборот.

Мне хотелось сказать — бабулю свою пригласи.

Молчи!

Лучше уж упасть в обморок.

Я же не разобью себе голову в процессе, да?

— Барышня занята! — рявкнул прямо мне в ухо подошедший со спины Платон. — Первый танец с барышней танцую я.

Несколько женских голосов издали протяжные стоны разочарования.

Вокруг нас медленно образовывалось пустое пространство.

Ну, конечно.

Танцы — это скучно.

Драка — куда веселее.

— Я не могу заставлять барышню отказываться от своего слова, — невозмутимо сказал цесаревич, хотя весь его вид заставлял усомниться в этом утверждении. — Дафна Михайловна, приглашаю вас на второй танец.

— Второй танец она тоже танцует со мной.

— Третий?

— Она танцует все танцы со мной!

Иларион распрямился и скрестил руки на груди.

Он прищурился и поджал губы.

Он походил на обиженного щенка которого Платон от души пнул ботинком. Со скидкой на то, что настоящего щенка Платон бы не пнул ни за что в жизни, разумеется.

— Может, ты дашь барышне самой высказаться? — возмутился цесаревич.

Да ладно, я пока со всем согласна.

— Тебя нет в танцевальной книге. Исчезни! — отмахнулся Платон.

— Да ты вообще соображаешь, с кем разговариваешь?

— С ос…

Знаете, бывают такие моменты, обычно их показывают в кино. Кухня, стол и — стакан, который летит с этого стола, чтобы разбиться на сотню осколков. Если вы когда-нибудь роняли на пол закаленное стекло, то знаете — собирать это все потом просто ад, да еще и собрать удается не все.

Кажется, ты убрался, подмел, но потом еще долго ловишь блеск крохотных стеклянных пылинок то тут, то там.

Момент о котором я говорю — это момент, когда вы успеваете поймать стакан в полете.

Я никогда не была особенно ловкой, но, кажется, со словами у меня все же выходило чуть лучше, чем с вещами.

Я быстро сообразила, что сейчас ляпнет Платон.

Граф же просил тебя — только не в лицо!

— Ой-ей-ей, — причитая и припадая на одну ногу, я схватилась за Платона, вынуждая его заткнуться. — Кажется, я натерла ногу. Боюсь, теперь у меня не выйдет присоединиться к танцам. Как жаль.

***

— Чего я не понял, так это почему ты по-прежнему топчешься возле нас, — недовольно сказал Платон.

Стремясь отделаться от цесаревича я так вошла в роль, что к концу импровизированного представления он уже порывался позвать доктора. К счастью, мне удалось убедить и его, и Платона, что какая-то мозоль не стоит такого шума. Вдоль стен располагались диванчики, на которых можно было передохнуть, и мы с Платоном пришли к некоему молчаливому телепатическому соглашению о том, что бал лучше всего переждать там.

Глава 10

Балкон был широким и достаточно просторным для того, чтобы на нем уместились не только участники потасовки, но и разномастная толпа зевак, неловко переминающихся с ноги на ногу, не решаясь что-либо предпринять.

— Что случилось?

— Кто-нибудь видел, с чего все началось?

— А это разве не…

— Тихо ты! Лучше пойдем скорее!

Гул то нарастал, то затихал, в любом случае никакой полезной информации из него почерпнуть было невозможно, так что, едва начав, я тут же перестала прислушиваться к этим шепоткам.

Разумеется, по отдельности каждый из присутствующих наверняка был отличным человеком и глубоко осуждал происходящее, но, сбившись в кучу, их способность здраво мыслить упала практически до нуля.

Осталась лишь одна доступная функция — зырить.

Огненные всполохи используемого артефакта из-за криворукости пользователя толком не попадали в цель, зато разлетались в стороны, как бракованное конфетти, осыпая искрами бальные платья излишне любопытных барышень и начищенные до блеска ботинки нерасторопных молодых господ.

Я оттеснила в сторону внучку генерала Котова, и очутилась в первом ряду.

Человек, в которого летели удары хлыста, одного из мощнейших известных в романе артефактов, имел возвышенный и измученный, почти болезненный вид, что наводило на мысль о том, так ли необходимо было за ним гоняться.

Он же и без того вот-вот рухнет замертво.

Несмотря на вечернюю прохладу, ему было явно душно, потому что он сбросил пиджак и расстегнул несколько верхних пуговиц на рубашке, оголив шею.

У него были невероятно светлые, я бы даже сказала белые волосы и ярко-желтые, как вечерние звезды, глаза, которые лихорадочно блестели от плохо скрываемого и так же плохо различаемого чувства.

Это был страх?

Или злость?

Или это была глубоко скрытая насмешка, как у мыши, дергающей кота за усы?

Удары хлыста обрушивались то слева, то справа, но в оппоненты ему попался редкостный мазила, с такого расстояния и не попасть ни разу — это надо умудриться.

Кем был этот болезненный молодой господин я никак не могла припомнить, а вот задиру узнала без труда.

— И как у тебя только наглости хватило сюда сунуться, а?! — зарычал он, ударяя хлыстом об пол.

Разлетевшиеся искры хлынули на платье стоявшей неподалеку барышни, и она испуганно завизжала.

К счастью ее спутник не растерялся и залил едва начавшееся возгорание своим напитком.

— После того, что твоя семья сделала с моей сестрой! — все никак не мог успокоиться обладатель хлыста. — Совсем совести нет?!

Рыжий, в рубашке с золотым шитьем, к месту и не к месту поминающий свою сестру?

О, ты, должно быть, Гордей Змеев.

Это был племянник ректора Императорской академии, наследник одного из старейших родов Мариинской империи, такого богатого и влиятельного, что императорская семья на их фоне была просто кучкой бедных родственников в жалких обносках.

Брат главной героини.

Мало кому хотелось с ним связываться.

Ведь укус ядовитой змеи — это не только невероятно больно, но и смертельно.

За Гордеем Змеевым постоянно увивалась толпа прихлебателей, готовых подпевать своему лидеру.

Даже цесаревич Иларион предпочитал лишний раз не привлекать внимание Гордея. Ведь даже при случайном столкновении из того обязательно сыпались угрозы и обвинения. Отношения у них были, мягко говоря, натянутые, и не последнюю роль в этом деле сыграла Надежда Змеева.

С раннего детства она была обручена с цесаревичем, и именно в один из ее непродолжительных визитов во дворец она стала жертвой нападения. Иларион постоянно переживал из-за случившегося, а Гордей Змеев не упускал ни единого случая напомнить ему о том, что это его вина.

Это было единственное хорошее в Гордее Змееве — то, что он любил свою сестру.

Но до чего же больно эта любовь жалила окружающих.

— Хватит бегать!

— Какой трус!

— Ничем хорошим это не закончится, кто-нибудь позовите наставников!

Мне не нужны были лишние проблемы, но я просто не могла пройти мимо.

Еще в те времена, когда я читала роман, этот парень бесил меня до дрожи, и я всегда думала, что если бы вдруг случилось чудо, и я бы столкнулась с ним нос к носу, то я бы разбила этот нос! Меня просто из себя выводили любители поиздеваться над окружающими. Особенно если вся их особенная бравада строилась на том, что им все равно все сойдет с рук.

Позвать наставников? Ха!

Эта драка была такой незаметной, что они сами не видели?

Не думаю.

Очень трудно, знаете ли, не заметить горящие шторы.

Так почему же не вмешался никто из наставников?

Почему ректор буквально несколько минут назад заливающийся соловьем о том, куда все могут закинуть свои титулы и положение на время учебы в академии, ничего не сделал, никак не вмешался, казалось, и вовсе ослеп?

Да потому что это был его племянник!

Конечно же, он предпочтет отвернуться, а не наказать его за неподобающее поведение.

Так что, не давая себе времени передумать, а я бы обязательно передумала, если бы подумала еще буквально секунду, я все-таки не отличалась особенной храбростью, я крикнула:

— Хватит!

Мое вмешательство немедленно сделало меня звездой вечера.

Гордей Змеев замер и с убийственным выражением лица обернулся в мою сторону.

Болезненный господин, пригнувшийся на очередном ударе пламени, просвистевшем над ним, резко вскинул голову, словно по ней всё-таки попали.

В толпе кто-то испуганно охнул.

Кто-то одарил меня молчаливым жестом божественного благословения, судя по всему, заранее похоронив.

Десятки пар глаз сверлили меня с хорошо считываемым посылом — ты что, бессмертная?

И, хотя время для честности было неподходящее, мне хотелось сказать — да, да очень может быть, понятно?

Так что боялась я еще какого-то там малолетнего позера.

— Ты что-то сказала? — безо всякой вежливости надменно поинтересовался Гордей, сделав пару угрожающе медленных шагов в мою сторону.