Мой бесполезный жених оказался притворщиком. Том 2

Глава 1

Хорошая новость заключалась в том, что, начиная со второго курса, Императорская академия Санта-Петры ежемесячно выплачивала своим студентам стипендию. Ведь все мы были уже взрослыми людьми, которым полагалось крепко стоять на ногах. Плохая — в том, что эта стипендия равнялась двадцати пяти империалам, что составляло чуть меньше четверти от минимального жалования в империи, в связи с чем нам оставалось крепко стоять разве что на голове.

Чем мы все и занимались.

Стипендии хватало ровно на то, чтобы подать милостыню нищим возле храма и весь оставшийся месяц жить за на чувстве гордости от того, какой вы благородный и великодушный человек. На оплату услуг наемного убийцы, который согласился бы без лишних вопросов устранить вашего соседа по комнате, пришлось бы уже скидываться всей комнатой, включая того самого соседа.

И даже так — вам бы все равно не хватило.

Это обстоятельство ужасно расстраивало Платона, о чем он не уставал напоминать окружающим вот уже вторую неделю подряд. Как после такого все еще находились желающие окружать его лично для меня оставалось загадкой. Ладно я, мне было некуда деваться, но Лукьяну бы определенно стоило насторожиться. Пусть все мы прекрасно знали, какого именно соседа по комнате Платон мечтал отправить на тот свет, он все же никогда прямо не называл конкретного имени.

— Не понимаю, чем ты недоволен, — сказала я, едва сдерживая смех. — По-моему, ты получил ровно то, чего хотел.

— А то как же.

— О, именно так.

Платон был непреклонен в своем желании стать врачом. Он обивал порог кабинета ректора день за днем, сверкал глазами и всячески пытался убедить Ярослава Серафимовича, у которого и без того было предостаточно поводов для переживаний, пойти ему навстречу. Платон перепробовал все, что было разрешено по закону, все, что не было прямо запрещено и все, на чем его с высокой долей вероятности бы не поймали. И, хотя это было совершенно возмутительное и недопустимое поведение, у Платона все же были заслуги по части спасения жизни любимого племянника ректора, так что тот решил — ладно. Можно пойти на небольшую уступку, особенно учитывая то, что уступка была — с подвохом.

Не стоило, конечно.

Став единственным за всю тысячелетнюю историю существования академии студентом, обучающимся по программе двойного диплома, Платон не согнулся под тяжестью учебной нагрузки, не осознал тщетность своих стремлений и даже не принялся умолять о пощаде. Ему было совершенно без разницы где и в каком объеме валять дурака. Почуяв слабость ректора, как курсирующая в воде акула чует кровь, Платон вцепился в открывшуюся возможность со всем доступным энтузиазмом.

Разве то, что он обучался по двум программам разом не давало ему права на получение двойной стипендии?

Ректор считал, что — нет.

Платон, что — да.

А все мы считали — сколько дней ректору удастся продержаться и не поседеть от переживаний.

Другим поводом для щенячьего восторга Платона стало запечатанное в аккуратный белый конверт уведомление от коменданта общежития, в котором сообщалось, что его заявка на смену комнаты удовлетворена, и уже со следующего дня он сможет переехать в другую комнату, которую буквально пару дней назад освободили выпускники. Глаза Платона сверкали, и он радостно напевал себе под нос веселенькую песенку, пока шагал по коридору. Затем он открыл дверь своей новой комнаты и понял, почему какое-то нехорошее предчувствие все это время едва заметно терзало его сердце. Платону до смерти надоели его соседи по комнате, и это чувство было взаимным. Они тоже хотели уехать подальше от него и подавали заявки на смену комнаты. И, когда та освободилась, комендант разом переселил туда — их всех.

— Зато теперь мы на втором этаже, а не на пятом, — отметил Лукьян. — Если ты выбросишь Гордея из окна, то скорее всего не насмерть. Не получишь обвинений в убийстве. Здорово, разве нет?

— Эй! — мгновенно вскинулся Гордей.

— Ты должен быть на моей стороне, — надулся Платон.

— Я и так на твоей стороне, — вздохнул Лукьян. — Я ведь тоже переехал. Кто бы мне еще сказал, зачем мне это было нужно.

Солнце едва пробивалось сквозь густую крону, а отбрасываемая деревом тень служила отличным убежищем от жары. Это был редкий момент на занятиях по боевой тактике, когда все упражнения были нами выполнены, а новые еще не придуманы наставником, и мы могли просто рухнуть в траву и перевести дух.

Я устало подпирала голову рукой. Лукьян сосредоточенно общипывал растущие вокруг ромашки, и судя по количеству павших от его рук цветов, получавшийся раз за разом результат гадания его не то чтобы устраивал. Платон распластался на земле, накрыв лицо журналом по технике безопасности.

На каждом занятии нам полагалось расписываться в нем, подтверждая, что мы предупреждены и не имеем ничего против того, что каждое занятие может стать для нас последним.

Ведь наставник Громов, кажется, не бросал попыток нас убить.

Он ставил Лукьяна против Гордея на тренировочных боях. Он подначивал меня ударить молнией прямо в шпиль ректорской башни. И что куда хуже — он с готовностью отвечал на любые вопросы Платона, даже когда те касались охранных заклинаний, установленных в наиболее секретных частях академии, распорядка дня императорских охранников или молодости самого наставника Громова.

Они с графом Флорианским были примерно одного возраста и одно время даже служили вместе, так что Платон, вероятно, надеялся нарыть какой-нибудь компромат на отца. Нужно ведь было чем-то отбиваться в те дни, когда графу удавалось вырваться со службы и напрямую спросить кого-нибудь из нас двоих — как?

Как можно было вляпаться в очередные мутные проблемы Змеевых?

Как можно было привлечь безраздельное внимание императрицы?

И наконец — как мы собирались возмещать стоимость всех тех экипажей, которые стараниями Платона отошли Лукьяну в качестве моего приданого?

Граф смотрел на нас долгим пристальным взглядом.

— Я, конечно, рад, что он их все-таки не забрал, — сказал он, лениво махнув рукой. — Золото, а не молодой человек. Очень вежливый. Нам определенно нужен был кто-то такой в семье… Написал проникновенное письмо, я чуть не расплакался. Все объяснил, за всех извинился, в гости не стал приглашать, как угадал-то, что я все равно не поеду? И тем не менее, Платон, о чем ты думал?

Глава 2

— Это волчий череп? — поинтересовалась Евжена.

Кто-то бы сильно удивился такому соседу по комнате, но Евжена училась на кафедре медицинской магии. За первый семестр она насмотрелась там таких ужасов, что пронять ее чем-то сейчас было сложно. Что касается меня — я выросла с Платоном. У меня тоже был своего рода иммунитет.

— Это о нем с утра в газете писали? — предположила я. — «Выражаем благодарность за ограбление фамильного склепа господ Пешковых. Все предметы прокляты. Пожалуйста, не пытайтесь вернуть их, теперь они надолго — ваши.»

— Это защитный артефакт, — возразила Надя.

Мы с Евженой переглянулись. Евжена с тяжёлым вздохом покрутила пальцем у виска и вернулась к своим записям.

Уже наступила полночь, но нам было не до сна. Курсовая работа по эффективному управлению магическими ресурсами должна была быть готова к утру, а у нас было пять страниц из сорока заявленных.

На троих.

Но вместо того, чтобы заниматься одной бесполезной работой, Надя придумала себе какую-то ещё, и вот уже второй час пыталась закрепить на потолке тяжелый волчий череп. Огромный, белый, практически сверкающий, и наводящий жути одними только подсушенными веточками лаванды, выглядывающими из его глазниц.

У меня имелись некоторые догадки о том, откуда дует ветер, и это я сейчас вовсе не об оконной щели с палец толщиной. Очень верные догадки, потому что, заметив, что ее объяснение не произвело на нас никакого впечатления, Надя добавила:

— Мне его Гордей дал.

— Неужели?

— Да. Он сказал, что это один из самых надежных охранных артефактов, который создал еще наш прадед. Именно поэтому наше поместье так хорошо защищено. Артефакт оберегает не только от потусторонних сущностей, но даже от людей с недобрыми намерениями. Все, что нужно сделать — это правильно его закрепить.

Похоже, пользуясь тем, что его отец на данный момент в буквальном смысле не видел ничего даже у себя под носом, Гордей был решительно настроен вынести свое родовое поместье целиком. Все, что не было намертво привинчено должно было послужить его попыткам лишний раз попонтоваться.

— У нас есть прекрасные охранные лампы в коридорах, — отметила Евжена.

— Которые не сработали в прошлый раз!

— Так и ваши артефакты, если вспомнить, не очень-то помогли при нападении.

— Ему обязательно висеть на потолке?

— Там поверхность ровнее.

— Надя, он не будет там держаться.

— Я что-нибудь придумаю!

Может, все мы ужасно ошибались. Может, не так уж сильно Гордей любил Надю. Его вполне устраивало быть единственным ребенком своих родителей, и теперь он в тайне надеялся, что этот череп сорвется и разобьет Наде голову.

— Почему он все время подкидывает нам какое-то барахло? — вздохнула Евжена.

— Это не барахло!

— Даже жаль, что он не иностранный студент, — поддержала Евжену я. — Так у нас бы оставалась хоть какая-то надежда на то, что в один прекрасный день его со всем этим добром развернут на таможне.

— Послушайте, я учусь на артефакторике. Я вам говорю, это очень хороший артефакт, надо просто уметь им пользоваться. Гордей не имел в виду ничего плохого. Он очень переживает, что с нами может что-нибудь случиться. Просто он не всегда ясно выражает свои мысли…

— Он презентовал Илариону отрезанную лягушачью лапу, — сказала я. — Это выглядело жутко.

Словно Илариону больше не о чем было волноваться.

Император не оставил без внимания ни то, что в ходе нападений Иларион оказывался в эпицентре катастрофы, ни то, что одно из них было спровоцировано Змеевыми. По пятам за Иларионом теперь ходили охранники, а помолвка с Надей балансировала на тонкой грани, особенно учитывая то обстоятельство, что Чеслав Змеев уже дважды проигнорировал направленный ему императором вызов во дворец.

Гордей все только усугублял.

— Это на удачу! Да, обычно дарят кроличью, но он перепутал! С кем не бывает?

— Он умыкнул из архива портрет нашего потока и сжег.

— По изображениям людей можно навести на них злые чары. Мы не знаем, кто на нас нацелился. Или на что он способен.

— На прошлой неделе я нашла у себя в сумке ящерицу, — мрачно добавила Евжена.

— Это был фамильяр-охранник, — зажмурилась Надя. — Гордей надеялся, что в случае опасности…

— А все остальные почему не получили ничего подобного?

— Может, ты ему больше остальных нравишься, — пробубнила Надя.

Это натолкнуло меня на мысль. В последнее время даже я заметила нечто странное. И Платон, и Гордей стали обращать повышенное внимание на Евжену.

Причины Платона я хотя бы знала. На кафедре медицинской магии его больше никто не способен был выносить, он и сам не горел желанием с кем-то еще общаться, по его скромным прикидкам его круг общения и так был столь велик, что в нем можно было запросто потеряться. К тому же ему в душу глубоко запали слова отца о том, что, если его так сильно привлекает медицинская магия, ему следует просто жениться на целительнице, вместо того, чтобы пытаться усидеть на двух стульях, и в итоге оба их до смерти расшатать. Хороший медик в семье лишним не будет.

Но интерес Гордея взялся из ниоткуда.

С другой стороны, может, Змеевым бы тоже не помешал медик. С головой там было плохо у всех.

Это что же получается, любовный треугольник теперь будет выглядеть совсем не так? Одно только неизменно, что один угол тупой, а второй — мой брат.

— Эй, Евжена, — позвала я. — Если бы ты выбирала, то ты бы выбрала Платошу или Гордея?

Я должна была знать, потому что в случае чего мне нужно было уже сейчас что-то предпринять.

— А я могу взять деньгами? — уточнила Евжена.

— Нет.

— Тогда Платошу.

Это была в некотором роде хорошая новость.

— Вас уже посылали на практические занятия? — спросила Евжена.

Я только отрицательно покачала головой.

Медики дежурили в городском госпитале каждое воскресенье, артефакторы получили аналогичные направления в городские мастерские, студенты духовного управления помогали с храмовыми службами и городскими церемониями, даже второкурсники кафедры бытовой магии по указанию ректора разбирали бардак в архиве, и только мы бездельничали.

Глава 3

Где-то в поезде, стремительно ползущем по маршруту «Санта-Петра — Лесть-Апатьево», пылал пламенным гневом Антипий Саблин, заложник отчетов, инструкций, согласованных начальством способов передвижения и врожденной неспособности чихать на правила по причине хорошего иммунитета и вовремя сделанных прививок.

А нас в Девичьем пансионе ждал весьма холодный прием.

Может, дело было в том, что мы не зарегистрировались у секретаря.

Может, виной всему была природная нетерпимость местных к столичным снобам.

А может — все из-за того, что заклинание швырнуло нас прямо в кабинет директрисы, наши чемоданы — на ее лакированный стол, и без того прогибающийся под тяжестью водруженных на него стопок бумаги, а недожеванный Платоном пирожок — в ее напудренный лоб.

Антипию Саблину должно было быть стыдно. Из-за него досталось ни в чем не повинной женщине. Ужасный человек.

Глаза директрисы Девичьего пансиона, Ароньи Петровны Святкиной, изучали представшую перед ней картину барахтающихся на полу тел с ленивым отвращением. Ее темные волосы были стянуты в тугой пучок, на строгом черном платье холодно поблескивали золотистые пуговицы.

Дверь открылась, и в кабинет под визгливые вопли секретаря неспешным шагом прошествовал Лукьян.

На практических занятиях по боевой магии мы узнали, что создание кругов перемещения требовало немалой силы, концентрации и опыта, которым могли похвастаться лишь единицы. Заклинание требовало немалой подготовки и времени. И даже со всеми приготовлениями после переноса одного только себя магу полагалось падать в обморок, из последних сил цепляясь за чашку кофе.

К Лукьяну закономерно возникали некоторые вопросы.

Он успешно рисовал один круг за другим на огрызке бумаги, ладони, рубашке, тягал через него любую толпу, и в перерывах между перемещениями еще умудрялся навалять какому-нибудь неупокоенному духу. Что же у него были за бездонные магические резервы?

Лукьян отмалчивался. Принимался кашлять. Прятался в часовне, в медицинском корпусе и за справочником целебных трав, одолженным у Евжены. Когда понимал, что ему уже вообще никто не верит, обещал объяснить как-нибудь потом. Вот только это самое потом все никак не наступало.

— Мои извинения, — Лукьян прикрыл дверь, отрезая нас от лишнего источника шума. — Координаты из-за спешки немного смазались.

Учитывая то, что рисовал он пирожком с повидлом на полу, чудо, что мы не оказались в стене вокзала. Думаю, Антипий Саблин сейчас как раз прикидывал, как объяснить причину, по которой ему удалось угробить подающих надежды нас, не покидая столицы. Я бы написала в отчете — подавились.

Директриса постучала длинными ногтями по столешнице и сцепив пальцы в замок протяжно вздохнула.

— Практиканты императорской академии? По направлению Столичной жандармерии? — на всякий случай уточнила она и ловко вытащила из верхнего ящика стола несколько анкет.

— К вашим услугам, — подтвердил Лукьян.

— Я ожидала, что вы будете несколько… старше. И несколько… позже.

Тишина вынуждала кого-нибудь что-нибудь сказать. В девяти случаях из десяти самой быстрой реакцией мог похвастаться Платон, самым уничижительным тоном Гордей, а Лукьян имел дурную привычку выставлять собеседника дурачком, так что, пока все они переглядывались, слово взяла я.

— Мы решили не терять времени.

Зато мы потеряли куратора. Если побег можно так назвать. Но у нас не было выбора. Иначе пришлось бы сдавать билеты из-за внезапных похорон Платона.

Аронья Петровна вздохнула, посмотрела в бумаги, на нас, затем снова в бумаги, подсчитала что-то на пальцах и наконец сказала:

— Разве с вами не должно было быть еще одного человека?

— К несчастью, он заболел, — вздохнул Лукьян.

Его выражение лица было столь печальным, что Аронья Петровна забеспокоилась. Она охнула, черты ее лица расслабились, казалось, она искренне хотела знать:

— Что же с ним случилось?

— Рожа треснула, — сказал Платон.

Лицо Ароньи Петровны посуровело.

— Что ж, — заключила она, кашлянув и вдумчиво постучав стопкой бумаг по столу, — в таком случае будем работать с вами. Хотя я и не совсем представляю себе, как. Я ведь настоятельно просила прислать мне… — ее губы слегка задрожали от видимого недовольства, — только девушек. Этому простому требованию соответствует только одна из вас. Она может остаться. Молодым людям придется уйти. Я забочусь о репутации этого заведения. Как и о репутации его воспитанниц. И я не потерплю… — продолжила она, набрав в грудь побольше воздуха.

Запросы Ароньи Петровны были слишком далеки от реальности. Хотела бы я посмотреть на то, как Аронья Петровна попробовала бы выгнать Саблина. Пять минут, и это был бы уже его пансион.

— Вам бы стоило наоборот просить, чтобы девушек совсем не присылали, раз уж именно они у вас пропадают, — любезно перебил ее Лукьян.

— И тем не менее, — взмахнула рукой Аронья Петровна. — Это пансион для молодых барышень. Закрытый, я подчеркиваю это слово. Мы не просто так не принимаем сюда… Молодых людей, — в этом слове было столько желчи, что, казалось, все молодые люди мира сделали что-то ужасное лично ей. — Воспитанницы должны быть сконцентрированы на учебе, на создании благоприятного образа в обществе, думать о будущем, готовиться к роли хранительницы очага. И им совершенно ни к чему лишние, — ее ноздри раздулись от волнения, — соблазны!

На последних словах ее ладонь с грохотом обрушилась на столешницу.

— Но ведь ваш секретарь мужчина, — отметила я. — Как и некоторые наставники.

— Это совершенно другое дело, — фыркнула Аронья Петровна. — Льву Егоровичу уже под восемьдесят. А все остальные — зрелые, ответственные, семейные люди. Но юношей вашего возраста, — ее пристальный взгляд упёрся в Платона, видимо, как в наиболее опасный, по ее личному мнению, соблазн, — я очень хорошо знаю. Вам нельзя доверять. Стоит только вам оказаться в цветнике, как тут же, тут же, понимаете…

Глава 4

Аронья Петровна встретила нашу инициативу с тем же энтузиазмом, с которым граф Флорианский встречал дорогих гостей.

Она сказала, что, памятуя обо всех известных ей пунктах Магического кодекса, глубоко уважая наше начальство и ни в коем случае не желая ничего дурного лично нам, она все же должна кое-что прояснить.

Она хотела знать все о моем спешном и необдуманном замужестве. Аронья Петровна считала брак важным шагом, к которому следовало основательно готовиться. Это было совсем не то решение, которое можно было принять на бегу. И этому же она учила воспитанниц пансиона. Столь легкомысленная особа как я могла навредить им своим дурным примером.

— Там были особые обстоятельства, — невозмутимо пояснил Лукьян.

В помещении резко повеяло холодом.

Взгляд Ароньи Петровны, направленный в мою сторону, засверкал осуждением.

— Я же не по-настоящему буду у вас учиться, — миролюбиво подчеркнула я.

— Какое облегчение.

Обидно.

Я посмотрела на Лукьяна.

Это был тот самый взгляд, который говорил — зачем ты это сказал? Ты что, не догадывался, какой эффект произведут твои слова?

В ответ Лукьян слегка пожал плечами, а уголки его губ едва заметно опустились вниз, что можно было расценить как — кто же знал, что эта госпожа так дурно обо всех думает?

Да-да, и ты, конечно, как всегда, ни при чем.

Я нахмурилась — тебе должно быть стыдно.

Лукьян опустил глаза — мне очень стыдно.

Аронья Петровна также напомнила о том, что, согласно пункту пятому требований к лицам, занимающим должности наставников, претенденты обязаны иметь соответствующее образование или доказать, что обладают достаточным уровнем знаний в преподаваемой области.

— Я бы хотела быть уверена в том, что вы способны преподавать танцы и этикет.

— Этикет и я родились в одно время, — заверил Платон.

Правда в разных местах, добавила про себя я.

Аронья Петровна перевела взгляд на Гордея.

— Что? Я должен сказать, что пришел в этот мир в балетных чешках? Нет. Я нормальный.

Платон фыркнул. Лукьян хмыкнул. Я в ответ на вопросительный взгляд Гордея развела руками.

Нормальный он. Ага. Интересно только, на фоне кого?

Единственный, кто не вызвал у Ароньи Петровны никаких вопросов — это Лукьян. Что лишний раз доказывало, что проницательности у нее не было.

— Вы выглядите, как человек, которому можно доверить работу с документами.

— Ага. Мы ему график дежурств по комнате доверили, так туда до сих пор никто, кроме меня, не вписан!

— Никто, кроме тебя, и не раскидывает по комнате свои железки. Все справедливо.

Аронья Петровна наверняка хотела поспорить еще немного. Она была буквально воплощением волны. То белела, то темнела, шипела так, что обзавидовалась бы любая кошка, а изо рта у нее вот-вот должна была закапать пена. Но на ее беду с нами был повелитель водных чар — Платон.

Так что корабль с протестами очень быстро пошел ко дну.

И я только надеялась на то, что не вместе с нами.

Лукьян расположился за столом секретаря, Платон и Гордей отправились на знакомство с танцевальным классом и чайной комнатой, а я на урок древнекерматского.

Что бы это не значило.

Мои вещи пообещали перенести в комнату, в которой раньше жила одна из недавно пропавших девушек. Вечером я собиралась пообщаться с ее соседками. По словам директрисы, там жили две второкурсницы и одна четверокурсница. А пока мне выдали строгое черное форменное платье с белым отложным воротником. Оставалось только надеяться, что оно было из неиспользуемых запасов формы, а не принадлежало все той же пропавшей девушке. Это было бы несколько жутко.

Волосы в Девичьем пансионе полагалось собирать в тугой пучок, а все украшения снять и сдать на хранение фальшиво улыбающейся комендантше. Я справедливо полагала, что меня это не касалось, так что стоило ей только протянуть руку к кулону с лунным камнем, я, даже не задумываясь, так резко шлепнула ее по той руке, что на ней отпечатался красный след, а в воздухе раздался треск моей магии.

— Мы с вами обе знаем, что я не ученица, — с нажимом сказала я, когда ее глаза загорелись гневом, а рот приоткрылся для отповеди. — Не нужно так усердствовать в поддержании этой легенды. Кроме нас с вами здесь больше никого нет.

Громовой раскат прокатившийся за окном избавил меня от необходимости приводить какие-то еще аргументы. После этого терпения пожилой дамы хватило лишь на то чтобы указать мне направление, в котором находился нужный кабинет.

Переодевания и инструктаж заняли время, поэтому на урок я явилась с опозданием. Как нелюбимый дядюшка на свои поминки. Я открыла дверь, с извинениями ввалилась внутрь, зацепив носком туфли слишком длинный подол, и именно тогда на меня обрушился лай.

В поисках собаки я несколько раз внимательно осмотрела кабинет. Но за партами сидели только барышни с кислыми лицами. Не было собаки и возле окон. И возле доски… Да, вот откуда исходил лай. Стало быть — так звучал древнекерматский.

Возле доски стояла высокая, наверное, даже выше Платона, что было весьма внушительным показателем, дама с бульдожьей мордой. Не буквально, конечно, но никогда прежде я еще не видела, чтобы лицо и слетающие с языка слова так сильно подходили друг другу. Темные широко расставленные глаза поблескивали на круглом лице с чуть вздернутым, приплюснутым носом. Полные губы были сердито поджаты. На щеках виднелись плохо размазанные румяна.

— Аронья Петровна должна была предупредить вас… — начала я.

Дама снова облаяла меня. В классе послышались смешки.

–… что с сегодняшнего дня я присоединюсь ко второму году обучения…

Лай возобновился с новой силой. Кто-то из воспитанниц что-то тявкнул на ухо своей подружке. Даже жаль, что я не могла присоединиться к этим завываниям.

— Не могли бы вы подсказать мне, куда я могу сесть?

Если ты мне не подскажешь, я сяду на твое место и проведу урок за тебя. Я искренне завидовала Платону и Гордею. Но в особенности Лукьяну. Почему все потенциально социально неловкие ситуации должны были обрушиться именно на меня?

Глава 5

В библиотеке было пусто и пыльно. Едва завидев нас, заседающих в темноте как кучка обезумевших сов, с единственным источником света в виде пекельного огонька, призванного Гордеем, вооруженная ведром и тряпкой уборщица осенила себя жестом божественного благословения и резво захлопнула дверь с той стороны.

Я посмотрела на часы.

Механизм был старым и изношенным, так что в какой-то момент кукушка просто выскочила из них и повисла на треснувшей пружине, олицетворяя собой не то воспитанницу, чей хребет переломила гора учебников, не то наставницу, которая замаялась объяснять новую тему.

Разве что стрелки все еще были рабочими и показывали половину пятого утра.

По поверьям перед рассветом нечистая сила была особенно активна, так что бедная женщина, наверное, решила — зачем? Зачем я буду убирать здесь сейчас, если эти проклятые призраки потом все равно натопчут? А то я их не знаю. Измажут все своими слезами и фантомной кровью, а мне опять — отмывай.

— Вскрываем карты, — сказал Платон, когда затянувшаяся пауза уже и в самом деле стала намекать на то, что все за столом умерли. Это бы не стало чем-то удивительным, учитывая то, что мы уже вторые сутки нормально не спали. По словам наставника Громова так и вовсе вся жизнь боевого мага состояла из стресса и недосыпа, так что нам следовало быть благодарными за то, что академия с самого начала не тешила нас иллюзиями, и тем не менее. — Змеев, прекрати ковырять ножом глобус.

— Ты же сам…

Зашуршали бумаги.

— Итак, — бодро взял на себя управление дискуссией Лукьян, — кому удалось что-нибудь найти? Мой улов — четыре чайные чашки в ящике стола. И судя по их виду… — он вздохнул и помахал рукой в воздухе, символично очерчивая круглый край чашки. — Не уверен, что это именно то потустороннее существо, которое нам нужно, но кто-то в них определенно живет.

— Я нашел свой стиль, — поделился Платон.

— Стиль? — фыркнула я. — Ты в соломенной шляпе и шароварах. Больше похоже на то, что ты нашел пугало. И ограбил.

— Или на то, что ты не нашел нормальные штаны, когда вставал с кровати, — кивнул Змеев.

Я подозревала, что Платон и не ложился.

— Мы на юге! И с каких это пор вы двое на одной стороне?

— Мы на юге зимой, — мрачно выделила я последнее слово. — На улице плюс пять градусов. И это днем. На солнце. Ты простудишься, будешь лежать в медицинском корпусе, и Евжена скажет — поделом. А мы на одной стороне, потому что именно там случилось сегодня оказаться здравому смыслу. Вопрос только в том, почему ты нас бросил и примкнул к врагу?

Платон сердито засопел.

Ага, насморк уже тут как тут, вы только поглядите.

— Кроме недостатков в моем внешнем виде, ты нашла что-нибудь еще?

Настал мой звездный час.

Я была уверена, что даже несмотря на то, что все сидят, стоит мне поделиться своей находкой, они попадают со стульев, вытаращат глаза и примутся так громко удивленно восклицать «Не может быть!», что перебудят воплями весь корпус.

— Я нашла, — я немного понизила голос и выдержала театральную паузу, — фан-клуб Илариона.

— Что?

— Где?

— С каких это пор у него есть фан-клуб?!

— Я не интересовалась датой основания.

Но что-то подсказывало мне, что существовал он уже года три, ровно с тех пор, как император посчитал, что настало время наводнить империю портретами наследника престола. На тысячелетие империи в прошлом году их даже рассылали в подарок буквально всем аристократическим семьям. Особо приближенным — по несколько штук. Чтобы подданные, так сказать, привыкали лицезреть светлый лик будущего правителя.

Рейны получили с десяток, а потом дед Евжены, впечатленный до глубины души, еще и около сотни увидел во сне… В общем, у Рейнов теперь были готовы подарки для слуг и знакомых — на годы вперед. Портрет, присланный императором в подарок графу Флорианскому и его семье, мне так и не удалось увидеть. В тот день графа не было дома, корреспонденцию принял Платон и от щедрот своих быстренько передарил портрет капитану Раскатову.

На стрельбище.

Взамен ростовой мишени, которую он на днях разнес в щепки.

По его словам, никто не должен был заподозрить ничего дурного, ведь во избежание сплетен, слухов и потенциальных проблем, связанных с тотальным неуважением к императорской семье, Платон непосредственно перед дарением тщательно замаскировал портрет, пририсовав цесаревичу усы.

— Даже у меня нет фан-клуба, — надулся Платон.

— Есть, — возразила я.

— Есть, — кивнул Лукьян.

— А ты-то откуда знаешь? — с сомнением покосился на него Гордей.

— Они заседают каждое утро в яшмовой беседке. Это прямо под окнами академической часовни. Заряжаются любовью на весь день. Или типа того. Иногда я даже задаюсь вопросом, кто в это время получает больше молитв, боги или Платоша Флорианский.

— Еще раз?

— Видишь, они даже зовут тебя Платошей. Разве ты не рад?

Радости у Платона резко поубавилось.

— У меня появились тревожные соображения о том, куда из прачечной каждый раз испаряются мои рубашки и галстуки.

Да уж, именно этот след в свое время меня на них и вывел.

— Я уверена, что, если ты пообещаешь Оле Ольховой прийти на очередное заседание и расписаться всем присутствующим дамам в альбомах, она тебе все вернет. Она председатель клуба.

— И ты об этом знала? И молчала?

— Я тебе больше скажу. Я там состою.

— Дафнюшка! — в ужасе ахнул Платон.

— Когда они в своем планировании по завоеванию твоего сердца дойдут до твоего похищения, я бы хотела об этом знать. Цени мою жертву. Ради твоей безопасности я каждый день встаю на час раньше. К тому же, вступить было несложно. В качестве вступительного взноса нужно принести фигурку дельфина. Или открытку с дельфином. Или вышивку. Опять же — с дельфином. Можно книгу про дельфинов. Или с дельфином на обложке. Я как раз ее и принесла. Страшную такую, помнишь, Фекла нам как-то читала? «Причины вымирания видов. Губительные последствия человеческого внимания к природе».

Глава 6

Считалось, что обладатели магии были благословлены богами.

Однако, по мнению Антипия Саблина, это было очень частое, невероятно популярное, удивительно стабильное, но все же — заблуждение. Маги куда чаще оказывались богами прокляты, а по-настоящему благословлены были разве что те счастливчики, которым не приходилось работать с людьми. И в особенности — со студентами Императорской академии.

Антипий Саблин сам когда-то был таким студентом. Он знал, о чем говорит. Ну или скорее думает.

Так как говорил он с окружающими все же слишком редко для того, чтобы его потрясающие, бесценные логические выкладки стали достоянием общественности и перевернули сознание тысяч недалеких подданных империи вверх тормашками. И именно поэтому единственным, кто-то и дело оказывался болтающимся вверх тормашками, образно говоря, оставался сам Антипий.

Боги, ну за что?

Он сердито потер глаза, стараясь, чтобы очки при этом остались на месте и не сдвинулись ни на сантиметр. Даже если прямо сейчас ему ничего не хотелось так сильно, как сдернуть их и распахнуть глаза пошире.

Конечно же, проблемы Антипия Саблина начались задолго до, но чуть больше полугода назад они обострились как ангина в начале зимы.

Церемония распределения в императорской академии, едва не захлебнувшаяся в наводнивших ее потусторонних тварях. Нападение на цесаревича. Нападения на глав старых семей.

На фоне общего падения числа магически одаренных детей за последние годы при росте числа потусторонних существ и в особенности — потусторонних существ высокого порядка… Все это говорило о том, что кто-то за кулисами затеял что-то масштабное.

Антипий серьезно относился к своим обязанностям, он провел в архивах кучу часов, исписал заметками бесчисленные стопки тетрадей, перевернул вверх дном отчеты за прошедшее десятилетие, чтобы прийти к выводу о том, что прямо сейчас кто-то пытается отворить запечатанные много веков назад стихийные двери…

— Чтобы что? — прервал полет его мысли шеф Кемский, хмуро отодвинув протянутый Антипием отчет на самый край стола.

— Тот, кому удастся подобрать пять ключей к пяти дверям, обретет власть над всеми элементами, богами и духами, — сказал Антипий.

Так. Ладно. В его голове это звучало куда внушительнее.

— Это кто тебе сказал, твоя бабка?

— Это написано в храмовых книгах, — возразил Антипий. — Я понимаю, выглядит не очень убедительно, но у меня такое чувство, что это все объясняет. Я пока добрался не до всех старых пророчеств, но…

— А знаешь, какое чувство у меня, Саблин?

— Какое?

— У меня такое чувство, что, когда судья Змеев спросит у меня, почему у нас столько нераскрытых дел, а я ему расскажу сказочку про пять элементов, таинственные пророчества и магические двери, а в особенности про храмовые книги, большинство которых, если ты не в курсе, написал в свое время Тирентий Хилков, который был слепым, безумным и страшно любил пугать людей всякими страшилками, так вот у меня такое чувство, что в ответ на все это судья Змеев предложит мне заняться наконец делами, а не придумывать всякую ерунду. Чего я и тебе желаю, Саблин. Иди и прекрати тратить рабочее время на, — он неопределенно помахал ладонью над отчетом Антипия, — на это.

— Я трачу свое личное время.

— Выйди.

И Антипий вышел из кабинета шефа, хотя очень сильно хотелось — из себя.

Судья Змеев.

Антипий уже давно заметил, что неприятности почему-то, вот так загадка, кто отгадает, тот, наверное, получит кинжалом в бок, приключались преимущественно с определенной группой студентов академии, в числе которых, вот так совпадение, был и Змеев-младший.

Может, поэтому судья Змеев так злился?

Потому что Антипий был прав и что-то тут совершенно точно было нечисто?

— Он злится, потому что твой отец настраивает против него Совет, — сказала Ульяна Пешкова, пытаясь вдеть нитку в иглу.

— Это твой отец настраивает против него Совет.

— Мой отец говорит: «Мне кажется, кто-то из нас зазнался». С намеком. А твой: «Змеевы обнаглели». Почувствуй разницу.

— Говорят, я бесчувственный человек.

— Ты себе льстишь. И прекрати уже преследовать этих студентов, что ты в них вцепился, как в последнее ведро в песочнице?

— Кто бы говорил! Ты закошмарила всех новых сотрудников! У нас и так работать некому. Эти разбегутся, и что? Кто по всем заданиям будет мотаться? Снова я?

Именно поэтому ему так и не подписали заявление об увольнении, понятно? Из-за Ульяны Пешковой он был тут практически в рабстве!

— Вот что они все тебе сделали?

— А вот ничего! Ничего они не сделали, ясно? Когда рядом такая яркая и интересная женщина… — Ульяна демонстративно тряхнула черными волосами. — И ничего!

— Ты для них старая, — припечатал Антипий. — Ты для меня была старая, когда я пришел. А для них с тебя, наверное, уже песок сыпется. Оставь их в покое.

— Если ты пытаешься найти друзей со схожим уровнем интеллектуального развития, то…

То красноречивый взгляд Платона Флорианского весьма однозначно намекал на то, что это — не вариант. Никто не собирается дружить с тобой, очкарик. Никто даже не планирует здороваться, ясно тебе?

Антипий Саблин никогда в жизни не становился жертвой насмешек. В детстве другие дети были к нему равнодушны, в юности предельно вежливы, и наконец сейчас никому бы и в голову не пришло с таким презрением таращиться на его прическу. Особенно, когда обладатель презрительного взгляда сам выглядит так, словно с утра его собирали вороны!

Даже невероятно избалованная младшая сестра Антипия себе такого не позволяла!

Это был опыт, который Антипий Саблин предпочел бы вычеркнуть из памяти.

Вызов на допрос Илариона Таврического мог стать последним, что Антипию бы удалось сделать в своей недолгой и бессмысленной жизни, и вовсе не из-за императора, сколь бы могущественным и грозным он не был, но именно вызов на допрос Платона Флорианского стал тем, о чем он — ужасно сожалел. Антипий как-то раз пересекался с его отцом и, боги, насколько же они были разными. Там, где маршал Флорианский предпочитал делать вид, что людей вокруг него не существует, его сын ставил себе целью заставить всех и каждого — усомниться в собственном существовании.

Глава 7

— Что ж, давайте подытожим. У нас есть целых три значительных магических следа, — я принялась загибать пальцы. — Поисковые чары в танцевальном классе. Таинственный учитель, которого никто не может вспомнить. И — ритуал.

В плюс шло то, что мы обнаружили эти следы быстро, в минус то, что по сути все они представляли собой проявления совершенно разных по стихийному типу чар.

Магическая теория гласила, что у каждого элемента есть сторона благословения и сторона проклятия, которые в свою очередь отвечали за чары созидания и разрушения.

Однако для каждого элемента соотношение этих частей было различным.

Если бы вам пришлось расположить их на горизонтальной линии, где слева находится созидание, а справа разрушение, то по центру вы бы обнаружили — эфир.

Эфир считался элементом, в котором созидательная и разрушительная части находились в идеальном балансе, соответственно, его пользователям были доступны практически любые чары созидания и разрушения. Они могли использовать очень широкий набор приемов. Если, конечно, понимали, каким образом задействовать свой источник для выполнения того или иного заклинания.

Сделав один шаг вправо от эфира, вы бы обнаружили огонь.

Огонь считался элементом с преобладающим разрушением, что позволяло использовать уже куда меньшее количество созидательных чар и в то же время делало куда более легким и интуитивным использование чар разрушения.

Сделав же один шаг влево от эфира, вы обнаруживали воду.

Элемент преобладающего созидания.

Те, в чьей магической основе находилась вода, куда успешнее пользовались чарами созидания, нежели чарами разрушения. Встречалось мнение, что это в некотором роде влияет и на характер пользователя, но, глядя на Платона, я не могла с этим согласиться.

И наконец — стоит упомянуть элементы, находящиеся на концах спектра.

Воздух считался практически абсолютным созиданием, в то время, как земля считалась практически абсолютным разрушением.

Здесь стоит понимать, что под магическим созиданием и магическим разрушением имелись в виду не буквальные определения этих слов, взятые из словаря.

Если разрушение предполагало любое нарушение привычного порядка вещей, то созидание позволяло вмешаться и на время, для определенной территории или для определенных объектов преобразовать этот порядок, создав новый.

Именно поэтому магам земли так тяжело давались ритуальные чары. Такие, как чары призыва сущностей или чары, направленные на использование кругов перемещения.

Они предполагали отличное владение созидательной частью своего элемента, а у земли практически не было той части. Конечно, можно было постараться и обойти ограничения, но на это уходило такое количество сил, что оно того не стоило.

Зато стихийное перемещение им давалось значительно легко. Хотя это была уже куда более сложная и продвинутая магия.

Но возвращаясь к обнаруженным нами следам — картина не складывалась.

Поисковые чары были очевидным проявлением земляной стихийной основы. Призрачный учитель же наверняка служил плодом иллюзорных чар. Здесь можно было заподозрить эфир, но эфиру для иллюзий, как правило, не нужен был прямой контакт. Однако существу требовалось постоянное взаимодействие с воспитанницами. Что учитель делает чаще, чем кто-либо другой? Разговаривает. Следовательно — это уже проявление водного источника. И наконец — ритуал. Ритуалы затрагивали исполнителей целиком, так что это было ближе всего к воздушной стихийной основе.

Но как одно существо могло разом демонстрировать три различные стихийные основы?

— Мы что-то упускаем, — сказал Гордей.

— Или, — Платон сделал паузу, словно ему совершенно не хотелось заканчивать это предложение, — здесь на самом деле не одно, а целых три существа. И все они связаны друг с другом и действуют сообща.

— Надеюсь, что нет, — быстро сказала я.

Словно от быстроты ответа что-то зависело. Словно это смогло бы чем-нибудь нам помочь. Если это и в самом деле было так, у нас не было никаких шансов справиться со всеми тремя с тем уровнем подготовки, которым мы могли похвастаться на данный момент.

— Так это или нет, а делать что-то со всем этим надо, — сказал Лукьян. — Хотя я бы предпочел немного притормозить и подождать помощи. При нашем скудном боевом опыте наиболее удачный расклад — это битва на погашение. И в таком случае нам нужен Саблин. Иначе нам попросту некого ставить против обладателя воздушной основы.

— Думаете, он сильно разозлился на то, что мы его бросили?

— Великий оптимист тот, кто думает, что нет.

— Он будет орать.

— Ага.

— Не подпишет наши дневники практики.

— А там есть, что подписывать? Ты его заполнил что ли?

— А ты нет?

— Ой, нашли, о чем переживать. Я свой и заполнил, и подписал уже. Глядите, а? Похоже на его подпись?

— Похоже на кляксу.

— В этом и смысл. Скажу, что я так растрогался, что залил все слезами радости и соплями счастья.

— Или убери эту мерзость, или пересядь куда-нибудь подальше от меня.

У Платона было ужасное чувство стиля, у Гордея еще более ужасное настроение, а у меня — ужасное желание воспользоваться уникальным, подходящим абсолютно к любой ситуации методом, который уже не раз применяла Надя, и который доказал свою высокую эффективность. Мне хотелось потерять сознание и очнуться уже аккурат к моменту раздачи осуждающих взглядов ректора Змеева.

Почему в моей жизни все не могло быть так просто?

Уверена, я бы отлично справилась с задачей недоуменно хлопать глазами.

Мысли о том, как прекрасна была бы моя жизнь, будь у меня чуть менее крепкие нервы и чуть более тесный корсет, любой корсет, на самом деле, заставили меня погрузиться так глубоко в пучины жалости к себе, что я чуть было не упустила кое-что важное.

А вернее — не упустила кое-кого, кто забыл рассказать всем нам кое-что важное.

— Погодите-ка, — сказала я, мы были уже в дверях библиотеки готовые разойтись по своим наблюдательным пунктам, сошедшиеся на том, что никому из нас в ближайшее время не светит звание гения, детектива поколения или даже просто смекалистого счастливчика, которому удается сходу разгадывать сложные загадки, распутывать невероятно запутанные дела и оказываться в удачных местах прямо под дождем из подсказок.

Глава 8

Если бы Лукьяну доплачивали за нечитаемые взгляды, Платону за недовольные вздохи, а мне за все те титанические усилия, которые я прикладывала к попыткам не разрыдаться от осознания собственной никчемности после того, как очередной мой бесценный совет был проигнорирован, мы бы непременно заставили Гордея Змеева устыдиться своей нищеты.

Но богатые люди не просто так были богаты.

Это что-то врожденное.

И именно поэтому из всех нас прямо сейчас только Гордей, как, вне всякого сомнения, обладатель того самого загадочного чего-то, что-то и приумножал.

— Статуи слишком маленькие. Они мне в лучшем случае по пояс. Это выглядит крайне неуважительно. Вот у нас в поместье в семейной часовне каждая метра три в высоту. И с алмазными глазами к тому же.

А именно — наше коллективное желание уронить на него что-нибудь тяжелое. Вот та статуя с алмазными глазами три метра в высоту, например, почему она сейчас не с нами в комнате?

— И они должны быть из золота!

— Что он делает? — прикрыв глаза рукой поинтересовался Лукьян, до этого лишь меланхолично следовавший за мечущимся по крохотному помещению Гордею взглядом.

— Рассуждает, — сказал Платон.

— Кто-то должен сказать ему, что у него не особо получается.

— Погоди.

Самым ужасным во всей этой ситуации было то, что теперь мы не могли просто попросить его замолчать. Он ведь по сути отвечал на вопрос. Который кто-то, кто в теории должен был предвидеть, к чему это приведет, а на практике только и искал возможность очередной раз посеять хаос, задал.

— Это больше похоже на чулан, а не на часовню! — продолжил Гордей. — Здесь повсюду пыль!

— Это будет тебе уроком на будущее, — с намеком сказала я Лукьяну. — Не надо заигрывать с аудиторией. Просто сразу начинай рассказывать, что ты нашел.

— Я собирался позаигрывать только с частью аудитории.

— И погляди-ка. Ты определенно добился успеха!

— Не сказал бы.

— Да неужели?

— Это, — его усталый взгляд снова метнулся к Гордею, — совсем не та ее часть.

Впрочем — своей вины Лукьян не отрицал.

Это ведь и в самом деле он сказал:

— Ну что, вам ничего здесь не кажется странным?

И стоило этим словам прозвучать, как рот Гордея открылся и оттуда полилось черное, как душа вашего соседа, исправно посещающего музыкальную школу на протяжении семи лет и искренне недоумевающего, почему тренировки игры на скрипке в два часа ночи вызывают у вас, некультурного хама, противника искусства, нервный тик — недовольство. Вместо того, чтобы удивляться наблюдательности Лукьяна, который нашел что-то, чего никто из нас бы попросту даже и не стал искать, мы с Платоном искренне удивлялись его способности держать паузу.

Очень длинную паузу.

Такую длинную, что в нее влезла краткая и максимально недостоверная выжимка прошлогоднего курса теологии в исполнении единственного студента академии, который, то ли из природной трусости, то ли из природного же скупердяйства и плюшничества, все еще не выкинул свой конспект.

И теперь цитировал его с завидным воодушевлением.

— Часовня должна быть круглая с самым важным элементом, все вы, я надеюсь, знаете, каким, по центру, а остальные… ну, где-нибудь еще. А это что? Пятиугольник? С пятью углами? Статуи всех элементов в углах? Это совершенно неправильно!

Наверное, он приколол его к двери и метал в него ножи при каждом удобном случае.

— И на витражах нарисованы недостоверные сюжеты. А вот эта желтая курица за спиной Ведании, это вообще кто? Я что-то таких богов не помню. И рядом еще целая толпа… голубей что ли? Последний раз я такое уродство видел у троюродной бабки на пледе. Ей из Азарского алтыната в подарок прислали. Точно кто-то от себя налепил.

Из-за отвратительного почерка наставник по теологии так разгневался, что заставил Гордея одного единственного со всего курса сдавать экзамен на сто сорок билетов. Из-за отвратительного почерка и того, что академия по-видимому пыталась показать, что преподавательский состав совершенно неподкупен и может на ровном месте начать третировать даже племянника ректора.

Особенно племянника ректора.

— Ящик для записок как гроб для канарейки, — придирчиво отметил Гордей, обходя его по часовой стрелке.

Впрочем, может, дело тут было совсем в другом.

— И наконец где вся прислуга? Тут никто не убирает свечные огарки и не подметает пол, и это заметно.

Нельзя было допускать других студентов на экзамен, ведь, если бы они услышали всю ту отборную чушь, которую Гордей нес об элементах, зонах влияния богов, самих богах, а также наиболее распространенных поверьях и популярных ритуалах, они бы немедленно запросили у академии компенсацию морального ущерба, а также оплату услуг целителя по восстановлению памяти, слуха и — здравого ума.

Академия бы попросту разорилась.

Платон тогда искренне надеялся, что Гордей экзамен завалит, и его выгонят, но, как и прочим его мечтам, этой суждено было сгинуть.

Гордей сдал экзамен.

И теперь все мы задавались лишь одним вопросом — как?

Как он умудрился сделать это при таком уровне знаний?

Ну и что это, если не особое отношение?

— Иными словами, — заключил Гордей, — я нахожу тут целую кучу всего странного.

— Ты не нашел ровным счетом ничего странного, — возразила я. — Ты нашел целую кучу всего дешевого. А это совсем не то.

— Как будто бы ты сможешь лучше!

Я бы не смогла. Всех нас формирует окружение, и мне неоткуда было почерпнуть какие-то глубокие теологические познания. Моя матушка не была религиозна. Она редко посещала храм, крупные праздники интересовали ее лишь применительно к брачному бизнесу, ведь в некоторые из них церемонии бракосочетания проводить было запрещено, и это стоило с самого начала донести до клиентов. А если она в чем-то и полагалась на высшие силы, так разве что свято веря в чудодейственную силу прибитой над входной дверью магического салона подковы.

Глава 9

Так никуда и не продвинувшись в своих размышлениях, предположениях и бесчисленных попытках Гордея возложить вину за все на свете на Лукьяна, его почившую родню, его вероломных предков (тут Гордей ходил по краю, потому что в предках у Лукьяна значились, как впавшие в немилость Хилковы, так и целая толпа императоров), оптимистичных надежд Платона на то, что нашего говорливого приятеля придавит сорвавшейся с потолка люстрой, и моих красочных галлюцинаций, мы вынуждены были признать, что поспешили с выводами. Специалисты из нас были так себе. Грустно было это осознавать, но охотники жандармерии получали свое жалование не просто так. Они бы уже давным-давно продвинулись в деле, вместо того, чтобы топтаться на месте.

Взять того же Саблина. Он всегда уверенно двигался вперед. Определенно к нервному срыву, но все же.

Хотелось бы мне сказать, что знание сюжета оригинального романа в кои-то веки мне пригодилось. Но нет. И не потому что у меня была такая плохая память, а потому, что все обучение главных героев в академии после церемонии распределения решением автора было описано всего лишь одним предложением — «Ах, дальнейшие три года пролетели как один миг.»

Комментаторы тогда разделились на два лагеря. На тех, кто был недоволен и выражал разочарование дизлайками к главе, и тех, кто снизошел до того, чтобы упражняться в остроумии в комментариях. Среди предположений о том, почему автор так вероломно выкинул целый кусок повествования из сюжета наиболее популярными были следующие.

Автор никогда и нигде не учился, поэтому не знал, что там вообще должно происходить, а фантазия и без того регулярно его подводила. И это касалось не только обучения персонажей в академии, но и вообще всего. Мотивация? Источники сил? Происхождение коронных приемов? Фразы, используемые для активации божественного благословения? Почему именно они? Забудьте. Ничего из этого никогда не объяснялось, словно автор был человеком, который встретил своих персонажей уже взрослыми и мог опираться лишь на то, что они сами о себе рассказали.

Вторая версия заключалась в том, что автор ходил хотя бы в школу, но его выгнали за чудовищную неуспеваемость, наподдав напоследок под зад орфографическим словарем, и теперь описание любых учебных заведений непременно погружало его в черные пучины депрессии, так что он старался подобных неприятностей по возможности избегать.

И наконец — автор посчитал, что это избитое и никому не интересное клише.

Лично я считала, что все это было следствием свалившейся мне однажды на голову неудачи. Разве не из-за того, что мне было суждено оказаться в этом романе, он не мог похвастаться никакими полезными подробностями?

Так что вместо того, чтобы блистать знаниями, тактическими решениями и крутыми стратегиями, повергающими моих врагов в шок и трепет, я блистала разве что нервной улыбкой. Потому что больше ничего для разрешения сложившейся напряженной ситуации я предложить, в общем-то, и не могла. Ну неужели было так сложно написать хотя бы какой-то плюгавый флэшбек? Хватило бы и одного предложения. Кто это был и как с ним расправились. Чем, ради всего святого, Надя Змеева вообще занималась со второго по четвертый курс, если у нее не было абсолютно никаких воспоминаний об охоте хоть на какую-нибудь потустороннюю тварь? Если и в оригинальном романе вся ерунда непременно валилась на Дафну Флорианскую, я даже начинала понимать причины ее прогрессирующего психоза. Очень сложно оставаться адекватным, когда ты то и дело лазаешь по сомнительным местам и рискуешь головой, разгребаешь горы неприятностей и тонешь в заявлениях о том, что можно было справиться и получше, пока кто-то просто ровно сидит на пятой точке, невинно хлопая глазами.

Даже жаль, что не Дафна была главной героиней.

Исходя из того, как сильно ей удалось запугать всех, начиная с Совета Мариийнской империи и заканчивая высокопоставленной знатью Азарского алтыната, из разрушительности ее интриг и внимания темных богов, которого она удостоилась, у нее бы нашлось решение и для нашей проблемы.

Покинув часовню я только и могла думать о том, что со всем этим делать дальше. Проблемы множились без какой-либо надежды на то, что кто-то решит их за нас. Я не знала, кому адресовать сожаления и потому только мрачно таращилась в пространство перед собой, несясь по коридору так, словно мне на пятки наступали псы Медесии.

Погодите.

Позади ведь и в самом деле раздавались чьи-то мягкие шаги.

Изрядно накрутив себя за те десять метров, которые я пролетела, спеша оказаться в тепле коридора жилого корпуса, я резко затормозила и развернулась на сто восемьдесят градусов.

Только для того, чтобы чуть не врезаться в практически поравнявшегося со мной Лукьяна.

Ему должны были выплачивать как минимум тройную стипендию уже за одно только то, как быстра была его реакция, и как благодаря этому такие неуклюжие неудачники вроде меня еще не переломались, споткнувшись на ровном месте от испуга.

— Это ты, — выдохнула я.

— Ты ожидала увидеть кого-то еще?

Этот вопрос заставил кончики моих пальцев похолодеть.

Не знаю почему.

Может, что-то неразличимое крылось в тоне, которым Лукьян его задал.

Он всегда был безупречно вежлив, невероятно спокоен и удивительно терпелив.

Со всеми.

Даже с Гордеем Змеевым, рядом с которым стальные весы порвало бы на части от ярости.

Но иногда в совершенно обычных словах проскальзывало что-то, что лично я находила настораживающим. Это была не злоба, не хитрость и не обида, нет. Это был какой-то обреченный тон, словно все эти разговоры Лукьян уже однажды вел, и необходимость повторять их, без возможности указать собеседнику на это, его изрядно тяготила.

Вот что не давало мне покоя.

Усталость, с которой слова слетали с его языка.

Это была и в самом деле странная мысль. Может, все дело было в его способностях предсказателя? Если сейчас он постоянно использовал эти чары, то, должно быть, и в самом деле слышал все по два раза, да еще и с некоторой задержкой. Для него мир, наверное, был населен не людьми, а шумными попугаями. С той лишь разницей, что на попугаев, часто бывает куда приятнее смотреть.

Глава 10

В номинации «Лучший блеф года» я бы вряд ли заняла первое место. Разве что в жюри бы сидели Лукьян и Платон, а Евжену на время моего выступления кто-нибудь бы запер в гримерке. Но для того, чтобы перепугать девушек, которые и без того уже готовы были вздрагивать от каждого шороха, хватило и моих скудных актерских способностей. Впрочем — не сказать, что результат меня порадовал.

Варенька Саблина поначалу пыталась отпираться:

— О каком колдовстве ты говоришь? У меня даже нет способностей для чего-то подобного. Мы всего лишь провели один единственный невинный ритуал. Это всего лишь молитва. Хочешь сказать, молитва может кому-нибудь навредить? Давай! Иди и скажи это в лицо Верховному жрецу, посмотрим, как он этому обрадуется!

Затем отрицать очевидное:

— И о каких пропавших ты говоришь?

— Я говорю о девушках, которые исчезли за то время, пока ты тут и учишься. Мне это вовсе не кажется совпадением.

Все взгляды в комнате немедленно скользнули в разные стороны.

— У нас никто не пропадал! Может быть, кого-то отчислили, но исчезновения? Вот уж сомневаюсь!

— Варя, — снова позвала воспитанница со шрамом на шее, — ты не права. Я ведь говорила тебе…

— Вот именно! Только ты об этом вечно и талдычишь! Кто-то пропал? Отлично! И как их звали? Как они выглядели? С кем они жили? Кто-нибудь может мне об этом рассказать?

Я хотела рассказать. Но внезапно осознала, что тоже не помню. Я перебирала листы с анкетами, но теперь не могла назвать ни одного имени. Пока не ощутила резкую боль в глазах. Тогда туман в моей голове наконец рассеялся, и я вспомнила.

— Что насчет Полины Деевой? — спросила я. — Она пропала последней, в прошлом месяце. Она жила в этой комнате, спала на кровати, на которой теперь сплю я. У нее были темные волосы и зеленые глаза, — продолжила я, отмечая полное отсутствие какой-либо реакции на мои слова.

У столпившихся в комнате девушек были абсолютно пустые лица.

Казалось, они даже не слышат, о чем я говорю. Все они замерли на своих местах. С плотно поджатыми губами и стеклянными взглядами, молчаливые и отрешенные.

— Вы же сами рассказали об этом руководству пансиона, — напомнила я. — Говорили, что она исчезла посреди ночи.

Я хорошо помнила все то, что рассказала нам Аронья Петровна.

Каждый раз, когда очередная девушка пропадала к ней в слезах и панике прибегал кто-то из воспитанниц.

Рассказывал об исчезновении.

Просил о помощи.

Говорил, что посреди ночи слышал скрип, шаги и скрежет. А девушка с самого вечера вела себя странно. О чем-то подолгу размышляла. Постоянно поглядывала в окно.

Аронья Петровна сказала — так описывали пропавшую соседки.

Но все девушки жили в разных комнатах, так что и соседки у них были разные. И, если бы они что-то видели или слышали, сейчас здесь бы нашлась хоть одна, которая отреагировала бы на мои слова.

Но нет.

Никакой реакции.

— У нас никто не пропадал, — повторила Варя.

Затем в ход пошли угрозы:

— Ты себе хоть представляешь, кто мои родители? Тебе бы лучше извиниться, пока я по-настоящему не разозлилась!

Что, если об инциденте всегда сообщал один и тот же человек? Тот же самый, который все это время пытался обратить внимание других девушек на неладное, но так и не преуспел в своих попытках и почти что смирился со своей ролью бессильного наблюдателя.

Ведь все остальные по-прежнему оставались в неведении и не замечали, что что-то не так.

Жандармерия полагала, что Аронья Петровна так усиленно старалась замять эту историю, трясясь над репутацией пансиона, что, пока масштабы проблемы не достигли катастрофы, она так и не позволила ей выйти за пределы своих владений.

Но что, если все дело было не в этом?

Это ведь самая настоящая ерунда. Одно-два-три, но уже на четвертом исчезновении у любого нормального человека затрясутся поджилки. Откуда Аронье Петровне было знать, что тварь не переключится с воспитанниц на наставниц и она сама не станет следующей жертвой?

Она бы обязательно сообщила, куда следует.

А воспитанницы?

Среди девушек было много тех, кто происходил из магических семей, чьи отцы, братья, дяди служили в Совете, жандармерии, госпитале, так почему же никто из них не рассказал об этих ужасах, вернувшись домой на каникулы?

Варенька Саблина должна была первой забить тревогу и спрятаться за братца, а не продолжать заигрывать с магией и богами.

— Тогда почему вы искали меня? — спросила я, пропустив мимо ушей всю изобилующую подробностями моих предстоящих страданий, мучений и угрызений совести, речь Вари. — Если прежде никто не пропадал, о чем волноваться?

Варя задумалась.

На секунду мне показалось, что ее глаза прояснились, и в них промелькнул страх, но затем выражение лица вернулось в норму.

Заносчивое, недовольное, самоуверенное.

— Мы побоялись, что ты побежала стучать на нас своей тетушке, — фыркнула она.

— Так и шли бы в кабинет директрисы. Зачем переворачивать комнату вверх дном?

Варя закатила глаза и недовольно цокнула, словно этот разговор ее уже изрядно утомил, хотя единственной, кому полагалось тут цокать и топать ногами, а может, и стукнуть кого-нибудь для профилактики — была я.

— Ты у меня кое-что взяла, — оскалилась Варя. — И я хотела вернуть это без лишнего шума. Я все-таки весьма великодушна и не стану жаловаться, если ты просто признаешь свою ошибку и извинишься.

— Я?

— Конечно, ты. Кому еще придет в голову взять что-то из моих вещей. Все остальные не настолько смелые, чтобы меня раздражать. А вот ты, похоже, надеешься, что тетушка тебя прикроет.

Варины подружки загалдели, поддерживая ее, но мне не было до них никакого дела. Сейчас в комнате находился лишь один человек, который меня интересовал. Но, чтобы поговорить с этим человеком, мне нужно было, чтобы остальные убрались подальше.

Я приподняла бровь.

Вот это уже было интересно.

Глава 11

Было ли дело в моих отвратительных навыках притворства или в общей бредовости выбранной для маскировки легенды, меня раскрыли очень быстро. Быстрее, наверное, вышло только у Гордея, который с самого начала даже не пытался использовать фантазию и наверняка сказал что-то вроде:

(– Я замещаю вашего преподавателя на ближайшие три дня. Меня зовут Гордей Чеславович Змеев. Так можете ко мне и обращаться. Хотя я очень надеюсь, что вы не станете. Молчание — это добродетель. Совершенствуйтесь, в общем.

— Простите, что вы сказали?

— Заткнуться я сказал!

— Ну так правильно, чего тут думать. Особенно, если думать нечем. Кто в этих Змеевых разберется, все равно их так много, что скоро уже через восточную границу начнут переваливаться, — нисколько не удивился Платон.

— Ради сохранения вашей семейной репутации, я тогда сразу перепишу твое жалованье на благотворительность, да?

— Ты!

— Я. И я на три метра левее стою, куда ты целишься? Развивай меткость.)

Тем не менее я не собиралась сдаваться и признавать чужую правоту.

— С чего ты это взяла?

Аврора наклонила голову чуть в сторону, разглядывая меня с головы до ног, и принялась задумчиво барабанить указательным пальцем по нижней губе. Она больше ничего не делала, а я, ощутив смутное волнение, сделала крошечный шаг из комнаты, тем самым оставаясь за порогом. Если бы эта мысль не казалась мне совершенно абсурдной, потому что у меня не было ни столь великой удачи, ни столь отчаянного невезения, чтобы так сходу повстречать потустороннее существо, я бы решила, что Аврора дух, прямо сейчас оценивающий мою гастрономическую привлекательность.

И так себе была эта привлекательность, судя по количеству времени, которое ей понадобилось для оценки.

Я сглотнула, почувствовав легкую тошноту. Я повстречала уже достаточно призраков для того, чтобы знать — их очень непросто отличить от живых людей. Особенно, когда они специально стараются походить на них.

Существовало всего несколько беспроигрышных способов.

Проще всего жилось пользователям эфира, они с легкостью определяли, кто перед ними, по тому, с какой частотой билось сердце их собеседника. Пользователи земли слышали запах магии, и для них мертвецы пахли дождем и жженой соломой. Евжена без труда различала живых и мертвых по эмоциональному фону. Платон мог использовать заклинание истинного отражения, хотя для этого ему и нужно было находиться возле водной поверхности. Что касается Лукьяна — о природе его способностей я имела весьма расплывчатое представление, но, даже если он не мог с уверенностью сказать, кто перед ним, он бы узнал об этом по крайней мере немного раньше, чем призрак по-настоящему бы сбросил маску. Особенные глаза Змеевых тоже наверняка бы справились с задачей.

И вот тут-то мы с Гордеем были одинаковыми неудачниками.

Проблема, с которой сталкивался всякий пользователь огненной магической основы, заключалась в том, что из-за расположения магического источника его нельзя было одновременно использовать и для восприятия чужих, и для преобразования собственных чар. Самоцветный взгляд был божественным подарком, позволяющим обойти это ограничение, но тем, у кого его не было, оставалось полагаться лишь на последний самый простой и распространенный способ определения истинной природы собеседника — смотреть на тень. Неважно, насколько искусен был призрак и на каком уровне потусторонней иерархии он находился, он ее не отбрасывал.

И в то же время — это был не самый надежный способ, ведь тени также не было и у тех, кто был, к примеру, одержим. Потусторонние существа манипулятивного типа, как правило, прятались именно в тени своей жертвы, потихоньку пожирая ее, а вместе с ней и ее владельца.

Наконец Аврора вздохнула и, накрутив на все тот же палец выскользнувшую из прически прядь, подошла к окну.

Этот жест, в который раз привлек мое внимание к шраму на шее Авроры. Прежде мне казалось, что он был продольным и тянулся из-под челюсти к ключице, но теперь я видела, что он разветвлялся и подобно змее изгибался вокруг шеи, словно кто-то однажды пытался оторвать Авроре голову, но так до конца и не преуспел в этом начинании.

Зимой ночи были длинными.

Темнота цеплялась за мир до последнего и, возможно, именно поэтому Авроре приходилось щуриться, чтобы рассмотреть пейзаж за окном.

Интересно, на что именно она смотрела?

Насколько я знала, во дворе нашлось бы разве что старое высохшее дерево.

Я обратила на него внимание, когда мы шли к часовне.

Оно стояло ровно посреди двора, там, где в других поместьях размещали статуи или фонтаны. Его огромные ветки напоминали крючковатые пальцы измазавшейся в саже ведьмы. И эта ведьма была к тому же нечиста на руку. Ведь большую часть веток украшали ленточки или блестящие бусы, развешанные тут и там.

Я знала, что это делалось для того, чтобы привлекать сорок. Считалось, что сороки — божественные сплетники.

Примани их сверкающими бусами, и она расскажут о твоих просьбах богам.

Принадлежала ли одна из этих сверкающих лент Авроре или она была сорокой, которая приметила для себя одну из них?

До рассвета оставались считанные минуты, и в комнату уже тонким ручейком лился красноватый отсвет проснувшегося солнца.

— Не признавай, если не хочешь. Это не так уж и важно, — сказала Аврора, не отрывая взгляд от окна. — Не думаю, что могу осуждать тебя. В конечном счете я ведь тоже очень часто вру, говоря о том, кто мои родители.

— Мне показалось, что Варя назвала тебя сиротой, — указала я.

Это, конечно, не отменяло того, что у нее когда-то были родители, но немного лишало смысла разговоры о них.

— Мне немного надоело делать вид, что у меня есть родители, так что в этот раз я не стала ничего придумывать. Я понятия не имею, как их звали. Где они жили. Чем зарабатывали на жизнь. У меня не осталось никаких воспоминаний о них, и почему-то теперь мне не уже не кажется, что воображение способно хоть в какой-то мере восполнить эту дыру.