Мой безрассудный босс

Глава 1: Новое начало

Помада легла на губы ровной алой линией — как броня, как обещание самой себе, что сегодня все будет иначе.

Я смотрю на свое отражение в зеркале: каре идеально уложено, темные каштановые волосы с медовыми бликами блестят в утреннем свете, стрелки безупречные, а в карих глазах с золотистыми искорками читается решимость, или, по крайней мере, отчаянная попытка ее изобразить. Руки слегка дрожат, когда закручиваю тюбик помады, и я делаю глубокий вдох, пытаясь унять эту предательскую дрожь. Господи, как же я не хочу туда идти.

Тридцать четыре года, а чувствую себя так, будто иду на экзамен, нет, хуже — на допрос. В живот впивается холодный крючок страха, и я снова вдыхаю, медленно, считая до четырех, как учила меня мама, когда мне было восемнадцать и я в панике рыдала над двумя полосками на тесте.

— Мам, ты сожрешь этого нового босса, если что, — доносится из кухни голос Дани, и я невольно улыбаюсь своему отражению.

Шестнадцать лет вместе, и он научился считывать мои нервы по звукам в квартире — по тому, как долго я стою у зеркала, как громко цокают каблуки по паркету, как дребезжат баночки с косметикой, когда руки дрожат.

— Постараюсь хотя бы не укусить, — отвечаю, выходя из спальни, и вижу его за столом с тарелкой яичницы.

Синие волосы растрепаны после сна, пирсинг в брови поблескивает в утреннем свете из окна, и он поднимает взгляд — серьезный, взрослый не по годам. Шестнадцать, а уже метр восемьдесят, плечи от бокса и воркаута такие, что рубашки впору в двух размерах брать, и из-за этой фигуры многие принимают его за студента лет девятнадцать-двадцать.

— Лер, серьезно, — он даже по имени меня зовет, когда волнуется, а не привычное "мам", и это всегда значит, что дело действительно важное. — Если будет хоть намек на то, что было с Громовым... — он сжимает вилку так, что костяшки белеют, и я вижу, как напрягается его челюсть, как сдвигаются брови. — Я приеду и...

— Даня, — перебиваю я, наливая себе кофе, и чашка предательски дребезжит о блюдце — черт возьми, руки все еще трясутся. — Это другая компания, другие люди, все будет иначе. Я справлюсь.

Но даже произнося это вслух, я чувствую, как в животе сжимается тот самый холодный комок, который преследует меня последние два месяца. Громов. Его руки на моей талии, скользящие все ниже и ниже, когда он "случайно" проходил мимо в опустевшем офисе. Его дыхание с запахом табака и дорогого виски у моего уха, горячее, липкое: "Не строй из себя недотрогу, Лерочка. Мы оба взрослые люди, нам не нужны эти игры".

Моя ладонь, звонко отпечатавшаяся на его щеке в тот вечер, когда он зашел слишком далеко, когда его рука полезла под юбку прямо в его кабинете. Звук получился громкий, четкий — весь офис, наверное, услышал эту пощечину. А потом — его лицо, искаженное яростью, красное пятно на щеке, и слова, которые он выплюнул с такой ненавистью: "Пожалеешь, сучка. Я сделаю так, что тебя нигде не возьмут. Везде расскажу, какая ты... неадекватная, истеричная".

И он почти сдержал свое обещание — два месяца мучительных поисков работы, два месяца, когда я выгрызала каждую копейку на оплату счетов, цепляясь за сбережения, которые таяли с пугающей скоростью. Два месяца, когда я просыпалась от ночных кошмаров в холодном поту, вся мокрая, с колотящимся сердцем, и не могла смотреть в зеркало без отвращения к себе самой. Может быть, надо было промолчать? Стерпеть? Закрыть глаза и притвориться, что ничего не происходит? Но нет, нет и еще раз нет. Я не обязана терпеть прикосновения, от которых внутри все переворачивается.

А потом, когда я уже почти смирилась с мыслью, что придется искать что-то совсем простое, далекое от моей квалификации, позвонили из этой компании. Инвестиционная фирма, должность личного ассистента генерального директора, зарплата такая, что я переспросила дважды, не веря своим ушам.

Даня подходит ко мне и кладет свою огромную ладонь мне на плечо, и эта рука тяжелая, теплая, успокаивающая. Иногда он так по-взрослому себя ведет, с такой серьезностью и ответственностью, что я забываю — ему всего шестнадцать, он еще ребенок, мой ребенок.

— Если этот новый Нежданов хоть пальцем...

— Тогда я сама дам ему по башке степлером, — усмехаюсь я, глотая кофе, который обжигает горло, но хоть немного взбадривает. Живот свело еще сильнее, но я не показываю этого, потому что мой сын и так слишком много на себя берет, слишком сильно переживает за меня. — Обещаю. Без помощи качка с синей башкой.

Он фыркает, но не отпускает мое плечо, и мы стоим так целую минуту — я и мой мальчик, который давно перестал быть мальчиком, который стал мне другом и опорой. Мы вдвоем прошли через все, с помощью родителей, конечно, но все равно — мы справились. Воспитывала его как равного — может быть, именно поэтому он и зовет меня по имени иногда, как друга, а не как мать. Люди не понимают, но мне это нравится. Значит, я все правильно делала.

— Люблю тебя, мам.

— И я тебя, солнце.

Целую его в щеку — он морщится, как в детстве, но улыбается уголком рта — и хватаю сумку. Ключи от машины звенят, когда достаю их из кармана вместе с телефоном и кошельком. Все на месте, все под контролем.

Новая жизнь. Новое начало. Новый шанс.

Я выхожу из дома, и утреннее солнце бьет в глаза так резко и ярко, что приходится прищуриться. Воздух горячий, липкий от влажности, и к обеду будет жара за тридцать, от которой плавится асфальт.

И если этот Нежданов думает, что я легкая мишень — он сильно, очень сильно ошибается. Громов так думал, со своими угрозами и грязными намеками. А где он теперь? Где? Ладно, он все так же начальствует в своей компании. А я — я еду на новую работу, в новую жизнь, к новым возможностям.

Сажусь в машину, включаю музыку погромче и выезжаю на дорогу. Руки крепко сжимают руль, и я чувствую, как постепенно напряжение отпускает.

Все будет хорошо. Должно быть. Обязано быть.