Мой инфантильный супруг

Глава 1.

Дорогой читатель! В книге присутствуют древнерусские слова, цель которых подчеркнуть деревенский быт. Слова будут помечены знаком *, а их значения будут приведены в конце каждой главы. Приятного чтения!

Небольшой дворик был обнесен прочным деревянным забором, верхушка которого едва доставала до груди стоящего в полный рост человека. На одной из досок уже неделю, словно флаг, развивалась ткань от рубахи неудачного воришки, решившего посягнуть на соседские яблоки. Сами деревья, стоит заметить, росли позади одноэтажного аккуратного домика, в окнах которого трепыхались белоснежные выстиранные в реке занавески. Под створками, украшенными незатейлевой резьбой местного мастера, цвели пышные пионы, распространяя на весь дворик чудесный аромат, к которому примешивался запах пекущихся в доме пирогов и дым, идущий с лугов, где в очередной раз что-то жгли. Рядом с цветами уже как месяц покоилась сломанная тележка из кузницы, и опорой ей, заместо небольшого колесика, служил камень, который дети успели разрисовать мелом. Крепкий стол с двумя скамейками стоял аккурат у забора в тени старой яблони, плоды которой постоянно падали на голову тем, кто решался отужинать на улице. В этом месте мы проводили большую часть вечеров, что были в деревушке очень шумными.

Селение наше издавна кличут Дасинкой, а откуда название такое причудливое пошло, уж и не помнит никто. Живет в Дасинке человек пятьдесят, что знают друг друга в лицо, оттого и дружат. Да и земли у нас такие плодородные, что сами эльфы позавидуют, поэтому каждый житель, пашущий утром на огороде, всегда со своим урожаем. Часть, правда, ежегодно должно в столицу направлять, как налог. Раз в сезон к нам и рыцари королевские наведываются, одним словом, живем мы не скучно. Точнее, у нас времени на скуку нет. Животины сами себя не покормят, огороды сами за собой ухаживать не будут, а ежели еще и жизнь семейная, то работать без продыху весь день приходится. Поэтому вечерами Дасинка становится очень шумной – отдыхает люд деревенский, на солнце обгоревший.

Кличут меня Ани. Не люблю я свое полное имя – Аниселия. Мне его и дали-то случайно, когда бабуля из соседней комнатушки чихнула не вовремя. Папаня мой – ярый приверженец сельских традиций – около получаса бродил по избушке, швыряя по углам книжку с именами, а та все время захлопывалась в полете. Маманя меня Алей кликать хотела, но потом соседка свою дитятку также назвала, и её фантазия на этом исчерпалась. Когда 16 зим миновало, родители мои в другую деревеньку перебрались, оставив мне тут избушку, большой огород, да коровку по кличке Пани, поэтому в свои девятнадцать годков я невестой считаюсь богатой. Пора бы и мужаткой* становиться, да ведь не за кого выходить. Повадился тут, правда, один. Из рыцарей, не пальцем деланный. Да не люб он мне, под каждую юбку пока не заглянет – не угомонится. Да и ежели замуж за него, то в городок перебираться придется, а деревенские свои хозяйства на произвол судьбы не бросают. Не любим мы высшие сословия, а они нас не чествуют, уж дюже ценности разные. Куда я только рыцаря того ни посылала, а он все назад возвращается, и так ехидно улыбается, что хочется тяпкой ему по башке дать. Еще бы не улыбался: если рыцарь простолюдинку замуж зовет, она ему не должна отказывать. У нас рыцари эти самой церковью благословлены. И что делать-то теперь, ума не приложу.

– А вот и пироги! – дверца домишка распахнулась, и на пороге показалась пухлая женщина, несшая в руках поднос. На нем, испуская аромат, от которого желудок довольно заурчал и свернулся в комок, лежали горячие пирожки. Рядом с ней носилось трое детишек, чьи босые пятки уже выглядели черными. – Налетаем, курочки мои, тут и с капустой, и с яблочком, – женщина поставила поднос на стол, на котором уже стоял блестящий красивый самовар.

Наши поседелки всегда проходили вчетвером, и давно стали чем-то обычным. Пили чай, ели сладости, да перемалывали сплетни и жалобы на тяжбы с хозяйством. Хозяйку этого дома Вешкой звали, она была всего на пять годков меня старше, но уже имела мужа, что еще и оборотнем оказался, двух пацанов, на рожу одинаковых, да девчонку-непоседу. Из-за родов она сильно пополнела, но прыти не потеряла. Пока её муж в кузнице трудился, за её плечами не только дом с огородом были, но и скот, в котором и коровки, и бычки, и овечки паслись. Вешка очень любила самовары и вечерние чаепития, а потому мы всегда собирались у неё дома.

– Ани, надумала, шо с этим женонеистовым* делать? – закинув в чашку ложку сахара, который слипся в один комок, так как детишки Вешки до этого макали в него клубнику, я отхлебнула крепкого чая. Слишком горячий.

Голос принадлежал Феноиле. Она у нас в деревне путешественницей значилась. А все потому, что когда-то ушла из этой деревушки за вампиром, в которого влюбилась. Забрюхатилась и потом сбежала, узнав, что для вампира подобная связь – это позор. Тут ужо родила девочку, а та вампиршей оказалась, но другие детки с ней играют, не боятся.

– Мы тебя в город не пустим, ягодка, не чай себе другую ищет, что будет его выходки прощать. Они поди думают, шо мы тут в деревне все баламошки* такие, шо за рыцаря сразу побежим. А вот им! – Вешка устрашающе скрючила фигу.

– Нечего там в городе делать, жители там один хуже другого, – я посмотрела на Гесту. К её мнению уж точно стоило прислушиваться, она единственная из нашей деревни, кто в городе жил. – Я когда за пекаря вышла, думала, что заживу, буду хлеба печь. А он в свет меня выпихнул, сказал, шо мое дело – это дети, а не огороды. Я давай ему помогать, а он меня с кухни гонит. Перед графинями этими прямо растекался по полу. А я ж без работы не могу, и смотреть на его рожу лицемерную тоже не могла. Рада, что хоть развелись без проблем.

Я укусила горячий пирожок. С яблоком. Все-таки повезло мужу Вешки, вон какую вкусноту делает.

– Ты, Ани не заморачивайся. Вон яка красавица у нас, одна не останешься, – Феноила помахала рукой на обожженный чаем язык. – Волосы чернющие, глаза зеленющие, смуглая – любой графине фору дашь. Они пусть сами в корсетах своих задыхаются и нашатырь хлебают.

Глава 2.

Утро в Дасинке начинается рано. Едва первые лучи коснутся верхушки золотых колосков, деревня наполняется громкими криками петухов, ударами коромысел о деревянные ведра да громыханием повозок, отправляющихся в ближайший городок на продажу. Сперва тяжко ни свет, ни заря вскакивать, да потом помаленьку привыкаешь.

Выскочив на крылечко в одной длинной бесформенной ночнушке, я широко зевнула, потянувшись вверх за сцепленными руками. Чистый прохладный ветерок коснулся спутанных черных волос и босых ступней, о которые уже терлась соседская кошка, повадившаяся приходить ко мне за лакомствами. Ступеньки крыльца противно заскрипели, стоило мне спуститься вниз к большому бочонку с холодной водицей. Не было в доме мужика, а вечно просить Вешкиного кузнеца чинить разваливающийся домишко, совесть не позволяла. Порою, я и сама за молоток бралась. Да вот только полку прибить – это не крыльцо починить. Умыв лицо, я окинула взглядом свою избу, уперев руки в бока. Пускай и наследство родительское, но старо как этот мир. Дворик у меня, хотя и маленький, но аккуратный, забором с редкими досками обнесен, дорожка из камушков к дверце проложена. Домишко выглядит прилично, да вот дверца то и дело соскакивает, створки окошек отваливаются, все скрипит, и чуется мне, что наследие-то мне на голову когда-нибудь свалится. С избой рядом хлев есть, там Пани моя живет. Хлев маленький, на одну коровку рассчитанный, но протекает постоянно, сколько б я там крышу ни чинила. Пани у меня красавица: сама беленькая, коричневыми пятнышками усыпана, маленькая такая, а молока выдает столько, что в нем купаться можно.

Заскочив в дом, я села на табурет перед зеркалом в старой раме, взяв в руки деревянный гребешок. Волосы у меня длинные и чернющие, как смоль. Отрезать я их когда-то хотела, да матушка меня знатно тогда поругала, сказала мне, что волосы – то красота женская, не гоже их по плечи обрубать. Скинув ночнушку сероватую, я надела новенькое платьице темно-зеленушного цвета, повозившись с шнуровкой. Не рассчитала я, когда платье шила, что грудь моя такая пышная. Геста говаривала, что дамы из городов себе под платье кучу всего пододевают. Так ведь жарко же да и неудобно на огороде, как капуста, носиться. Заплела волосы в тугую косу, повязала косынку, повозившись с сережками круглыми, от матушки доставшимися, да вернулась во двор, кинув кошке кусочек рыбки.

Кур у меня не было, их всех хорь в прошлом году загрыз, а новых завести я не сподобилась: тот сарайчик небольшой, в котором они яички несли, совсем развалился. Потому я прямиком пошла к хлеву, в котором уже мычала моя Пани. Та приветливо лизнула меня по руке своим языком шершавым, послушно идя за мной к середке дворика. После утренней дойки, я отдавала её страньке нашему, что по утрам собирал скот на выпас, тут-то и вспомнился мне разговор вчерашний. Подставив под вымя ведерко да кинув коровке охапку собранного клевера, я надавила на один из коровьих сосков, направляя струю молока прямо в посудину.

Вешка и Феноила частенько меня ругали за то, что я всегда все в лицо говорю, без утаек. Я и сейчас страньке хотела все в рожу сразу выдать. Так ведь проще, чем ходить вокруг да около, как пьянчуги без грошей у тележки с выпивкой. Расскажу ему о ситуации да помощи попрошу. Имя вот только его подзабылось. Все странька, да странька, а как кликать его и не помню, вот дела. Набрав ведерко молока, я похлопала Пани по боку, унося посудину в дом. Буду из этого молока творог делать. Вынула из кожаного мешочка одну монетку медную да вернулась во двор, повязав попутно коровке веревку с колокольчиком. Я перегнулась через забор, вглядываясь на главную дорогу деревенскую, по которой вдалеке уже брело небольшое стадо. Странька всегда останавливался у каждого домишка, забирал скотинку, плату в одну монетку и вел их на луга. Сейчас ему о беде своей рассказать или потом у стенки зажать? Его после работы пастушьей сыскать трудно, все время в лесах ошивается, а сейчас ему скотину собирать надобно…

– Утро доброе!

Я повернула лицо в сторону мелодичного звонкого голоса. Странька был невысоким, а рядом с Вешкиным кузнецом и вовсе совсем мелким выглядел. С меня ростом поди, на кисть чуть выше. Улыбка на харе страньки от уха до уха, белоснежная и постоянно радостная, обнажающая две ямочки на щеках. Тело рельефное да дюже хрупкое, как тростинка, того и гляди на ветру сломается, а на теле-то ни одного шрамика! Ходит странька всегда ровно, не сутулится, и даже в рубахах своих грязных умудряется выглядеть аккуратно. А рожа у него смазливая. Геста говаривала, что бабам городским такие нравятся. Волосы золотистые, короткие, а брови темнее. Ресницы длиннющие, любая девушка позавидует, а глазюки цвета сиреневого, не видала таких прежде. И все аккуратное у него: и нос, и губы, и подбородок, – ни щетины нет, ни горбинок, ни растительности на гладкой коже. Яки баба, а не мужик, честное слово. И как такой семью-то нести будет?

– Поговорить мне с тобой надобно бы, – сунув в ладонь страньки монетку, я вывела Пани из дворика, с удовольствием подмечая, что детское выражение рожи у паренька сменилось искренним удивлением. Оно и верно. Мы со странькой никогда прежде не говаривали и дел общих не имели, а сегодня поди в лесе что-то сдохло, раз мы болтать будем.

– Сейчас? – паренек проследил за тем, как Пани, мотыляя головой, рванула в центр небольшого стада. Коровке моей этот странька полюбился. Слушалась она только меня да его.

– Нет, тебе работать сейчас надобно. Ты скотину на какой луг поведешь?

– На Шомовый.

– Там и поговорим пополудни.

Страньку я явно озадачила, хотя это дите даже тогда мне улыбку свою выдало. Не знает еще, на что его судьбинушка подписывает. Хотя, не вижу я в страньке мужа. Он мне дитем собственным больше представляется. Но да на время. Не сойдемся – разведемся. А коли по хозяйству помогать будет, да на рожон не полезет, там авось и поживем бок о бок. У него домишко неплохой, получше моего будет, и куры водятся. Лучше варианта мне не найти, окромя как в деревеньку другую перебираться, а это не по душе мне. Решено. Буду сегодня из страньки соглашение выбивать, хоть историями грустными, хоть кулаком по роже.

Глава 3.

Свадьбы в Дасинке имеют интересную особенность: даже когда о свадьбе знают только суженые, на утро голова болит у всех жителей деревушки. Моя ошибка была в том, что я известила о своей скорой помолвке Вешку, что, взмахнув руками и ахнув, быстро умчалась в сторону домика Феноилы. Уже в тот момент я поняла, что с тихой свадьбой я прогадала. Любила я Вешку, но не поощряла её страсти к пышным празднествам, и повезло мне лишь в том, что я не сказала ей время венчания. Единственному священнику – пожилому сгорбившемуся под гнетом лет старичку, что был прытче любой бойкой барышни – пришлось доплачивать, дабы тот никому ничего не говорил и рано по утру нас со странькой тихо поженил. Тот долго лицо крючил, монетки пересчитывал, но в итоге согласился, услышав, что без празднования уже, к сожалению, не обойдется. Мы с ним весь вечер в подвальчике прятались, пока Дасинка на ушах стояла и яства собирала. В деревеньке нашей, ежели брак заключаешь, окроме наряда своего больше ничего планировать не нужно: все пятьдесят душ деревенских вытащат на улицы столы к вечеру ближе да вывалят на них еду с выпивкой. Любит наш народ праздники, только повод дай. Надеялась я, что и суженый мой в лесах сегодня затерялся, коли найдут его мужики деревенские, споят и выведают все. Сама церемония обычная, в глухомани нашей даже очень быстрая, из одной клятвы верности состоящая. Оставалось надеяться, что церквушку местную жители деревенские караулить поутру не будут. После церемонии на запястье правом символ появлялся, на веточку лавровую похожий, что руку подобно браслету опоясывал – то брак означает. Но браслет неполный, на середке запястья оканчивается, а завершится он после ночи брачной, без нее у нас в деревеньке брак за брак не считается.

До дому я по ночи возвращалась путями окольными, дабы никто не заметил. Приготовила платье, которое мне матушка оставила, да спать легла. Платье белое с рукавами широкими да вырезом квадратным, нитями золотыми расшито. Поясом широким затягивалось. В нем и матушка, и бабка, и прабабка замуж выходили.

Вставать до петухов пришлось. Желание связывать себя браком продолжалось до самого завтрака, а затем прошло. Чудно это все-таки – за страньку выходить. Как будто не мужа получаю, а дите малолетнее глуповатое, к жизни не подготовленное. А ночку-то как с ним проводить? Он, гляди, и баб голых в жизни своей не видал. Не такого мужа я хотела себе. И папаня, и дед мой пахарями были, высокими да в спине широкими, на плечах могли телегу перенести, а странька от коромысла с ведрами полными надорвется. Ну, хоть рыцарю отворот-поворот дам. Пусть себе невесту в другой деревушке ищет, а в Дасинке ему делать нечего.

Умывшись да надев платье на тело смуглое, я села перед зеркалом, заплетая косу, что у меня уже до пояса болталась. Геста говаривала, что в городе свадьбы по-другому празднуются: и невесты там наряднее, и церковь богаче, а народ неприветливый. У нас вся Дасинка сегодня пить будет, печенке на горе, а в городах всем все-равно, дюже там люди занятые и важные, не радуются счастью чужому. Выскочив во дворик, я огляделась по сторонам – никого. Спит в предрассветных сумерках народ деревенский. Открыла калитку, вышла на дорогу и чуть не расхохоталась: уже и столы из домов повытаскивали, лавки к ним придвинув. Гулявший под столом петух тихо недовольно прокудахтал, словно злясь, что кто-то вскочил раньше него. Приподняв юбку платья, я быстро побежала к церквушке, что на северной окраине Дасинки стояла. Она, окруженная зарослями осоки и розмарина, заслоняла небольшое деревенское кладбище. Задремав на деревянной лавочке и уронив голову на грудь, священник мирно похрапывал, сжимая в руке старое писание в кожаном переплете. По его поношенной рясе колыхаемые ветром били кусты крапивы, росшие прямо под лавкой и жалящие своими листьями любого, кто неосторожно начнет болтать ногой.

Я осторожно коснулась его плеча рукой. Позади на горизонте начало всходить солнце.

– Отец Авин…Отец Авин!

Священник дернулся, издав последний храпок, и распахнул свои серые глаза, окруженные множеством мелких старческих морщинок. Взглянув на меня, старик быстро проснулся и схватился за повязки рясы, вжавшись в спинку лавки.

– Угодники небесные, святая дева!

Я нахмурилась. Понимаю, что в белом одеянии и с рассветом позади я как посланник Небес, но зачем же со страхом так глядеть? Учитывая все похождения нашего священника, у него кара другим путем придет.

– Тьфу, то ты, Анитка…

– То я.

– А свеклой чаго щеки не намалевала? – отец Авин, кряхтя, встал с лавки, отряхивая полы мешковатой рясы.

– Себе на лбу намалюйте.

– Ох, и заноза ты. Мужик-то твой где?

– Ему с окраины противоположной бежать надобно. Сейчас будет ужо.

Священник снял с пояса связку ключей, потерев скрюченную спину. Взяв с лавки забытое стариком писание, я вгляделась в дальние луга и, никого там не заприметив, подошла к дверям церквушки, смотря, как отец Авин дрожащими руками перебирает десятки ключей. Ржавеющий замок отворился, и священник, процедив сквозь зубы непристойные слова, несколько раз дернул на себя тяжелую дверь.

Церквушка в Дасинке маленькая, двум небесным божествам посвященная. Их небольшие статуи стояли по бокам от деревянной трибуны. Большие окна, украшенные витражами с изображением причудливых узоров, были покрыты слоем пыли, частички которой летали в пробивающихся лучах. Несколько лавочек каменных да одна-единственная неуместная колонна, опутанная плющом. Здесь пахло ладаном и розмарином.

Опустившись на одну из лавочек, я посмотрела на открытую дверь. Не горела я желанием за страньку выходить, да сейчас только не по себе стало от мысли, что он не придет. Матушка моя тоже не по любви замуж пошла, а потом говаривала, что чудеснее мужчины, чем папаня мой, она в жизни не встречала. Священник расположился за трибуной и разложил на ней протянутое мной писание. Вдалеке прокукарекали первые петухи.

Глава 4.

Замужняя жизнь началась неплохо. Я не беру в расчет дни моей горячки, из-за которой я пребывала в бреду и из-за которой в Дасинке начали вспоминать мои любимые цвета, чтобы сколотить мне красивый гроб. Отнюдь. Я лишь смотрю на череду похожих друг на друга дней и понимаю, что, должно быть, эта рутина не так уж и плоха. Не по нраву мне встряски да всполохи, поворачивающую указательную стрелку жизни в ином направлении. Многие жалуются на эту скуку, называют бренным существованием, не понимая особую прелесть в том, что ты уверен в завтрашнем дне. Моя жизнь расписана, как общественные повозки в городах. Странька в неё, правда, спустился, как дохлый голубь, которого в небе подстрелили. Уж дюже неожиданной свадьба вышла. Но прелестной рутины она не изменила вовсе.

Это утро ничем не отличалось от двух других. Усевшись на перевернутое ведерко, я перебирала собранный дасинский лук. Он на репчатый лук похож, только шейка у него крупнее и собирают его раньше. Корешки у него длинные, их и приходится ножичком срезать после того, как лучок на солнышке подсохнет. Рядом со мной, усевшись прямо на сухую землю, сидела Феноила. Та на огороде своем лук не растила, у дочки её на него аллергия была, а потому мне помогала, дабы я ей потом один мешок отдала. Сама-то она его сильно любит. Целыми сковородами жарит. Слева от меня, надрываясь и пыхтя, трудился муженек, вооружившись тяпкой. Пропалывать грядки странька не умел вовсе, уже два куста картошки мне зарубил. Пользы от него, как от колорадского жука. Но уж дюже рвется помогать, да и опекой своей донимает. Справа в сторонке, где раньше лук рос, совокуплялась Пани моя с бычком, которого Вешка мне обещалась привести. Потому атмосфера сегодня была даже романтичная.

– А она конфету в рот всунула и носится с ней. Я ж говорю, ты, доча, конфетку-то прожуй. Подавишься, а потом лекаря тебе звать придется, укол тебе делать будет. Ну, пугать её пытаюсь. И шо ты думаешь? Посмотрела на меня и дальше понеслась.

– Бабуля моя со мной никогда так не церемонилась, – я громко чихнула, кивнув муженьку, что подорвался желать мне здоровья, – о, правду, видишь, говорю тебе. Она, ежели видела, шо я дурню творю, просто говорила мне: «Ты умрешь». Она меня этой фразой когда-то разбудила даже.

– Бабуля твоя женщина золотая. Она ж с родителями в другую деревеньку перебралась?

– Да, хотя до последнего не хотела. Но этот домишко маленький, ей деваться было некуда.

Феноила понимающе кивнула. В Дасинке избушки небольшие и построены причудливо, словно их плотники с похмелья делали. Но да нам не жаловаться: есть крыша над головой, и хорошо. Слева послышался жалобный хруст. На землю полег третий куст картошки.

– Гулял бы сейчас да цветы нюхал! Шо ты, вредитель, мне урожай портишь! – вытерев пот со лба, я, прищурившись, посмотрела на Лоинела. Солнце светило прямо в глаза.

Странька виновато понурил голову.

– Не ругай ты его, – Феноила тепло улыбнулась, – он, как может, помогает.

Не стала я говорить, что так дети обычно помогают. Так помогают, что потом только хуже становится. Да ведь и желание помочь зарубить не хочется. Вон как старается. Каждую лишнюю травинку убирает.

Подружки мои Лоинела нахваливали. Когда я в горячку свалилась, он от меня не отходил, сам травы лекарственные молол, компрессы холодные ставил. Вешка, держась за сердце, сказала, что такое серьезное лицо у него в жизни не видала. То вечно харя придурковатая, а тут аки лекарь местный: и все умеет, и все знает. Это мне покоя-то и не давало. Таинственным муженек оказался. В постели опытен, развратен и ненасытен, лекарства делать умеет, хотя никому до того дня ничего не рассказывал, да и лицо то, что я на свадьбе увидала, всплывало в голове. О себе странька ничего не говаривал, на все мои вопросы лишь лыбу давил али в лес уматывал, а потому я решила на дело это…махнуть рукой. Не хочет и не надо. Не мне чужую душу теребить. Что мне на его прошлое смотреть, ежели он мне сейчас, гад этот колорадский, картоху рубит!

– Боюсь я, Анитка…

– Слухов о вампире том?

– О нем самом…Как сказали мне, так сердце в пятки и ушло. Ну, какой нормальный вампир в городок этот сунется?

Я кивнула, не зря Феноила боялась. Доча её, Рори, настоящей вампиршей оказалась. Ничего в ней от крови человеческой не было. А вампирам-то это на руку. У них детишек мало рождается. В жены он Феноилку не возьмет, а дочку её себе заберет. А та ж в Рори души не чает, всю себя ей отдает. Городишко ближайший глиняными изделиями славится, да на этом плюсы его и заканчиваются. Запыленный, захламленный, с узенькими улочками, по которым две кареты еле протиснутся. Все дома красивые, под богатеев сделанные, в центре находятся, на окраине же одни развалины стоят, недобротно построенные. Делать в этом городке нечего. И представитель расы иной туда по воле своей навряд ли сунется. А тут судьба подарок прямо в лоб сунула.

Феноила посмотрела на страньку: тот, опершись о тяпку, слушал наш разговор.

– А ты шо уши греешь?

Лоинел очаровательно улыбнулся и помахал мне ручкой. Так мило, что аж луковицей ему зарядить захотелось.

– Упрячешь Рори мою, ежели принесут его черти сюда? Не любит она с Вешкой и с Гестой сидеть, а к тебе бежит, будто ей тут медом намазано.

– Я-то прикрою. Да ты-то как оправдываться собралась? Вампиры – не люди, им лапшу на уши трудно навешать.

Лоинел в сторонке задорно хихикнул.

– Скажу, шо обманули его про беременность мою. А я сбежала, потому шо разлюбила.

– Врун из тебя, как из Гоги известный певец.

– Да постараюсь я. Ради Рори моей.

– Усилия твои не стоят просроченного творожка. В Лилинку вон умотала бы на время. Туда ни один адекватный вампир не сунется.

Глава 5.

Кровосос объявился в деревне так же внезапно, как и моя бабуля в опочивальне родителей. Та всегда вихрем врывалась внутрь, рассказывая о том, сколько сейчас времени и какая погода за окном. До сих пор не понимаю, как с бабулиным надзором родители смогли сделать мне младшую сестрицу. Феноила с дочкой за день до того в Лилинку отправилась, да вот только решалась она долго: корзинку соберет, у крыльца поставит и пойдет по делам, Рори оденет, курятник запрет и отправится к Вешке чаи гонять. То мне странным и показалось. Люблю я Феноилу, добрая она баба, да только глуповатая. Сплетен наслушается и бежит солью пороги посыпать да черных кошек коромыслом по двору разгонять. До сих пор не понимаю, как она за вампиром-то увязалась.

Вампир тот копией Рори оказался. Бледный, как мой папаня, узнавший о том, что спрятанный самогон нашла матушка, красноглазый да беловолосый. Руки у него тонкие-тонкие, каждая косточка видна, нос такой острый, что им овощи резать впору, а вместо губ полоска, словно он губы-то свои в приступе голода и сожрал, окаянный. А одежда-то, одежда! Блуза белая, воротничок с брошкой бордовой, жакет под стать брошке, а поверх еще и плащ черный, золотом расшитый. Замерз что ль? Приехал вампир тот верхом на коне. А конь красивый, с крупом белоснежным. Если б мне выбирать пришлось между вампиром и животиной, я б коня выбрала, вот тогда б мне все бабы завидовали. Я б на нем до огорода ездила.

Лоинел днем на пастбище ушел. Сказал, что до вечера там пробудет. Я ж его в дорогу и собрала, корзинку с едой отдала, посох его пастуший подала, рубаху отряхнула, а этот вареник стоит и морду свою ворочает, краснеет, говорит, что не ребенок. Ну, как же. Сказал бы мне это, когда утром кошке ловушку из веток делал. Два часа в кустах просидел, пока я ему на голову ведро с водой не вылила. Кто ж знал, что он именно под тем окном и усядется. Вот и устроила мне за то судьба подлянку, оставив в пустой хате наедине с вампиром. Завалилась эта поганка ко мне минут десять назад, и все это время сидела молча, в одну точку смотрела. Я уж подумала, что завис вампирюга. Утомился с дороги, сидит неподвижно, энергию экономит. А потом вдруг как чихнет. У меня аж растения в горшках сдуло.

– Где же мои манеры…Прошу великодушно меня простить. Вся эта ситуация для меня…– вампир тяжело выдохнул, проведя своими длиннющими пальцами по вискам. Даже жалко комарика-то этого стало. Потерянным выглядит. – Мое имя Команион ви Кровиль Виверан.

Я кивнула. Из всех четырех слов я запомнила только «ви». Ну, Комар, так Комар.

– А вы, должно быть…?

– Ани.

Вампир вопросительно изогнул бровь. Да, поганка моя, у простого люда имена короткие. Ежели ты не знал, то как же тебе Феноила-то представилась? Феноила ди Деревенди Кабачока? Однако, отчего ж его ко мне нелегкая притащила? Вешка и Геста ближе будут. Правду, видать, говорят, что вампирюги менталисты сильные. Все унюхают. И в прямом смысле, и в переносном.

– Я ищу мою…несостоявшуюся супругу и дочь. Боюсь предположить, в каком свете я сейчас сижу пред вами и что вы обо мне можете подумать, ведь я…

– К теме поближе.

– Кхм…прошу прощения. Я знаю, что они в соседней деревушке. И мне не составит труда забрать их с собой, но я хочу, чтобы они это сделали добровольно.

Честно признаюсь, растерялась я. Не от того, что Комар о нахождении дочки своей знал, а от того, что любовь вернуть хочет. Чуется мне, что Феноила по глупости от него сбежала, но и в её словах правда-матка была: не женятся вампиры на бабах человеческих. Что волк с овцой повенчается. Не любили в деревнях вампиров. О них легенды страшные ходили.

– Ну…И шо? – не хочу я кровососу помогать, хотя и вижу, что честно балакает. Что уж говорить о том, чтоб бледнолицему посочувствовать. – Она тебе дочку не отдаст, любит её дюже. Больше, чем себя. И с тобой не пошлепает. Вы кровью питаетесь, а она овощами. Не по пути вам.

– Люблю я её, дочку только единожды издалека видел. К деревне не подходил, дабы аристократия не узнала, ждал, когда закон примут, и, наконец, дождался…

– Погодь ты. Шо за закон?

– До вчерашнего дня вампирам нельзя было заключать браки с другими расами. Но, так как в нашем народе очевидная проблема с демографией, аристократия решила поменять свои взгляды, как и иные расы, – полоска губ вампира скривилась в подобии улыбки. Белизна его волос, туго затянутых в конский хвост, сверкнула в полутьме. – Потому теперь мне ничто не мешает заключить с Феноилой официальный брак.

Хорошо звучит. Не врет. Я даже ту свадьбу представила, где вся наша деревня в качестве подарка бочонки лука притащит. Вот это там марафон чиханий начнется. Не удивительно, что кровосос в Феноилку влюбился. Та, пока молчит, любого в себя влюбит: локоны густые русые, глаза, что небесная синева, губы пухлые, груди здоровые. Ежели закон тот ввели, то судьба её взаправду счастьем наградила. Судя по одеждам, вампир-то не из бедных.

– Она меня слушать не станет. Даже, если не права, все-равно на своем стоит, – Комар зачем-то провел большим пальцем по уголку своей несуществующей губы, усмехнувшись. Теперь понятно, какие качества этого вампирюгу в Феноиле привлекли, – прошу тебя, поговори с ней. Объясни. Не могу я без неё больше, дом словно опустел вовсе.

Не люблю я, когда в мою жизнь повседневную что-то непредсказуемое влетает. Люблю, когда все просто, когда череда будней не нарушается внезапными подарками судьбы. Ежели Феноила и дальше убегать будет, эти догонялки всю деревню на уши поднимут. А мне тут отряд кровососов, топчущих клумбу во дворике, не нужен. Феноилка нос-то поворочает, да, думаю, согласится. Тяжко ей без мужика. А тут двух зайцев убьет: и себя обеспечит, и в доме руки крепкие. Из деревни ей, правда, уехать придется, потоскует сердце по ней. Но лично мое недолго. Не в болота её отправляем, а в страну вампирскую. Там, что ни дом – то замок, что ни магазин – то музей, что ни туалет – то маленький садик с фарфоровыми статуями.