Мой кошмарный роман

Глава 1

Я закрыла книгу, и тихий стук ее толстой обложки о деревянный подлокотник кресла прозвучал как точка в долгом, утомительном предложении. Словно выпуская из легких воздух, который я затаила на целую главу, я поднялась и потянулась, чувствуя, как заныли от долгого сидения спина и шея. За окном уже стемнело, и мир был подернут синеватой дымкой. Подошла к холодному стеклу, прижала к нему лоб и замерла.

Снег падал не спеша, серьезно, будто исполнял свой древний, важный ритуал. Крупные, пушистые хлопья кружились в свете фонарей, превращая желтый электрический свет в золотую пыль. Тишина за окном была звенящей, почти осязаемой, и ей вторила пустота в моей голове. «Надо садиться за реферат, — безжалостно напомнил себе внутренний голос. — Скоро экзамены». Но мысли, будто те самые снежинки, лишь кружились и таяли, не желая складываться ни в строчку, ни в абзац.

С неохотой я отлипла от окна и прошлась по нашей маленькой берлоге — однокомнатной квартирке, которую мы снимали с Викой. Скрипнула половица у книжной полки, зашипел на плите чайник, наливая кухню уютным паром. Я заварила чай в большой кружке с надписью «Не разговаривай со мной до первой главы» — ирония судьбы сегодня была особенно горькой. С чаем в руках я снова утонула в кресле, накрывшись клетчатым пледом, и раскрыла книгу на закладке.

Текст, посвященный архетипу Кощея в фольклоре, плыл перед глазами. «Хозяин зимы, повелитель смерти, стужи и подземного царства…» Я водила пальцем по строке, пытаясь вникнуть. Как один персонаж может быть и метафорой неизбежной смерти, и олицетворением долгой, мертвящей зимы? Где здесь связь, кроме очевидного холода? Мысль ускользала, цеплялась за что-то постороннее — за узор на обоях, за трещинку на потолке, за тихий гул города за окном. Может, я просто выдохлась? Собрав волю в кулак, я заставила себя перевернуть страницу. Шуршание бумаги было громким в тишине комнаты.

Зазвонил телефон. Знакомый, бодрый рингтон прорвал тягучее молчание, и я вздрогнула, будто меня окликнули по имени. Облегченно вздохнув, я чуть ли не бросила ненавистный том на журнальный столик и схватила трубку.

— Машка, привет! Чем занимаешься? — Викин голос, звонкий и беззаботный, будто луч солнца в этой книжной мгле.

Я, не задумываясь, выпалила первую пришедшую в голову отмазку.
— В клубе сижу.

Вика была моей подругой, соседкой и коллегой по несчастью — мы учились на одном филфаке. Вот только я корпела над текстами, а она, кажется, рассматривала университет как красивую декорацию для своей бурной личной жизни, где главными персонажами были бесконечно сменяющие друг друга ухажеры.

— Ты в клубе? — она залилась серебристым, искренним смехом. — Аха-ха! Маш, у тебя на заднем плане тишина гробовая, и скрипнуло что-то. Это у вас в клубе половицы такие старые?

Я нахмурилась, пойманная на лжи.
— Вик, ты меня отвлекаешь, — попыталась я сохранить строгий тон, но он дал трещину.

— Я че, звоню-то, пошли на каток? — выпалила она, не обращая внимания на мои слабые протесты.

— Когда?
— Сейчас же! Прямо сейчас!

Я машинально повернула голову к книге. Она лежала раскрытой, и строки про «костей бессмертного» смотрели на меня с укором. А потом мой взгляд скользнул обратно к окну, к этому гипнотическому снежному танцу. Сидеть тут и продираться сквозь дебри научных терминов, когда за окном — настоящая, живая, зимняя сказка? Безумие.

— Ты серьезно? — переспросила я, и в голосе уже слышалась улыбка. И, не дожидаясь ответа, сбросила оковы. — А, знаешь что? Давай!

— Отлично! Я уже в центре, у памятника. Жду тебя, не копайся!

Я сорвалась с места, будто на старте. Мысль «передумать» просто не успевала за движениями. Теплые, уютные джинсы, огромный пушистый свитер цвета кофе с молоком, белая куртка, которая делала меня похожей на снежинку, и — любимый, ярко-алый шарф, как капля жизни в зимней монохромности. Последний штрих — шапка.

Перед выходом я на секунду замерла у зеркала в прихожей. Из-под плотной вязки шапки выбивались непослушные черные кудри, контрастируя с ее темно-синим цветом. А в сочетании с моими зелеными, будто весенняя трава, глазами… Да, смотрелось неплохо. Очень даже неплохо.

— Красотка! — шепнула я своему отражению, и губы сами растянулись в улыбку.

Натянула сапоги, подхватила сумочку и выскользнула из квартиры, дважды проверяя, захлопнулась ли дверь. Наша квартирка была крошечной, старенькой, с вечно скрипящим полом и причудливыми батареями, но у нее было одно неоспоримое преимущество — она была в самом сердце Москвы. От нашего порога рукой было подать и до института, и до шумных бульваров, и до тихих парков. Эта близость ко всему на свете и была нашей с Викой маленькой, но такой ценной роскошью.

********************************************************

Дорогие мои! Рада приветствовать вас в моей новинке.

Книга пишется в рамках литмоба "Ночь перед рождеством"

https://litnet.com/shrt/lJ4c

Глава 2

Глава 2

Я прошла наш двор, где снег лежал еще нетронутым, пушистым одеялом, и вышла на оживленный тротуар. Вечерний поток машин был нескончаемым, их фары выхватывали из темноты мириады кружащихся снежинок. Я подошла к светофору, и он, словно почувствовав мое нетерпение, тут же замигал и загорелся зеленым — добрым предзнаменованием.

— Вот везет! — прошептала я сама себе, довольная, и перебежала улицу, чувствуя, как легкое, счастливое возбуждение наполняет меня теплом, несмотря на мороз.

Дальше я пошла мимо ряда стеклянных витрин уютных кафе. В их теплом золотистом свете отражался весь вечерний мир: прохожие, гирлянды, и я сама — девушка в белой куртке и алом шарфе. Я ловила свое отражение, улыбалась ему, поправляла выбившуюся прядь... И вдруг — резкое движение на самом краю отражения. Что-то темное, быстрое, не человек. Я остановилась как вкопанная, прижалась к холодному стеклу, всматриваясь внутрь. За столиком у окна сидела парочка, оживленно о чем-то спорящая. Больше никого. Ничего.

— Показалось, — выдохнула я, но легкая дрожь, не от холода, пробежала по спине. — От книжек этих, совсем задергалась.

Я ускорила шаг, пока не уперлась в знакомые ажурные ворота парка. Их всегда тихое пространство сегодня было наполнено музыкой, смехом и движением. Тут же я все вспомнила: ведь сегодня шестое января, канун Рождества! В парке устроили гуляния в старинном стиле. Кругом сновали ряженые: кто в звериных масках, кто в лохмотьях «бродяг», парни в платках и юбках кокетливо хихикали, а девушки с нарисованными усами важно расхаживали, изображая купцов. Это было так ярко, искренне и по-детски весело, что я засмотрелась, забыв о странной тени.

— Машка! Ну чего ты так долго!

Я обернулась на звонкий голос. Вика стояла, уже на коньках, в элегантной черной куртке, от которой выгодно оттенялись ее русые, развивающиеся на ветру волосы. Глаза горели азартом. Рядом переминались с ноги на ногу Анжела и Инна с нашего курса.

— Ничего не долго, я очень даже быстро! — засмеялась я, подбегая.

— Ну да, я вижу. Засмотрелась на ряженых? Идем кататься? — Вика протянула мне коньки.

Натянув их, я ринулась на лед. Мы носились, как угорелые, смеялись, догоняли друг друга. Меня пару раз здорово зацепили, и я грохнулась на лед, распластавшись звездочкой. Вика тут же затормозила рядом, создавая облако ледяной пыли, и стояла надо мной, беззастенчиво смеясь.

— Тебе меня совсем не жалко? — фыркнула я, потирая ушибленное бедро.

— Жалко, даже очень, — сквозь смех сказала она и протянула руку, чтобы помочь подняться. Ее ладонь была теплой. — Слушай, я что-то замерзла. Может, чаю? Глинтвейна там горячего?

Согласие было единодушным. Сидеть на заледеневшей скамейке, держа в руках стакан с обжигающе горячим, пряным чаем, наблюдать за карнавалом и чувствовать, как усталость и напряжение тают, — это было бесценно. Я настолько расслабилась, что к концу вечера и правда не хотелось уходить. Но промокшие джинсы леденили ноги, а пальцы на руках побелели от холода.

Вика, как всегда, нашла решение: «А пошли-ка все к нам!» Девчонки, синие от холода, с радостью согласились.

Когда мы, шумные и довольные, ввалились в квартиру, на часах было семь. За окном — глубокая зимняя ночь.

— Ох, я околела совсем! — простонала Инна, с трудом стягивая сапоги.

— Ничего, я знаю, как нам можно быстро согреться, — таинственно сказала Вика, сбрасывая куртку.

— И как же? — с интересом спросила Анжела.

— У нас припрятана бутылка вполне приличного коньяка. Сейчас мы его распробуем и согреемся изнутри! — объявила Вика победно.

— А может, лучше просто чаю? — осторожно предложила я, следуя за ней на кухню.

— Какая ты скучная, Маша! — фыркнула она и полезла в верхний шкафчик.

Я, в свою очередь, достала из холодильника колбасу, сыр, нарезала хлеб. Вика водрузила на стол бутылку темного стекла и четыре бокала. Через минуту мы уже сидели за столом, устроив импровизированный пир. Коньяк, густой и ароматный, разлили по бокалам. Первый глоток обжег горло огненной, но приятной волной. Вика была права — стало и правда теплее, а настроение поднялось до небес, особенно после третьей рюмки.

Разговор тек легко и глупо. Анжела с хихиканьем рассказывала, как Вовка с соседнего потока «строит ей глазки». Вика хвасталась вниманием сразу двух поклонников.

— Ну да, мне их прям жалко, — с легкой иронией сказала я, откусывая бутерброд. — Они тебе и цветы, и конфеты, и что только не делают ради твоей улыбки.

— Так и ты парня себе заведи! — парировала Вика, подливая мне коньяку.

— Не получается, — пожала я плечами.

— У меня тоже не получается, — грустно вздохнула Инна, подпирая щеку рукой.

— Да потому что вы не хотите! — уверенно заявила Вика.

— Ну как не хотим! — возразила Инна. — Чтобы я ни делала, на меня не обращают внимания. Будто я невидимка.

— Ну не знаю тогда, — развела руками Анжела, наблюдая за нами.

— А я знаю! — вдруг торжественно произнесла Вика, разливая новую порцию. Ее глаза блестели уже не только от выпитого, но и от какой-то авантюрной идеи.

— И? — скептически протянула я.

— Сегодня же Святки! Самые что ни на есть волшебные ночи. Сегодня можно гадать. И нужно!

— Ха, ну да, — фыркнула я. — На бобах, на воске…

— Между прочим, тебе, как филологу, должно быть это дико интересно! Традиции, обряды!

— Я реалистка, — отрезала я, но в голосе уже пробивалось любопытство.

— Ну и дура, — беззлобно сказала Вика.

— Ну, погадаем мы на суженого, — продолжала я. — Покажут нам карты, что они появятся у нас через лет тридцать. И что? Будем ждать?

— Я другое гадание знаю! — перебила она, и в комнате на секунду воцарилась тишина.

— Какое? — не удержалась Инна.

— При этом гадании ты не только увидишь суженого, — Вика понизила голос до конспиративного шепота, — но и сможешь его… приворожить. А это значит, что он будет делать всё, что в его силах, чтобы найти тебя. Сам, по своей воле.

Глава 3

Я смотрела на Вику с нарастающим недоумением. Она встала, слегка покачиваясь от выпитого, и с важным видом вышла из кухни. Мы, как завороженные, потопали за ней в комнату.

Вика полезла в глубину своего платяного шкафа, откуда обычно доставала только сексуальные платья для свиданий, и вытащила оттуда странный набор: шесть толстых белых восковых свечей и книгу. Не просто книгу — она была в переплете из черной, потрескавшейся от времени кожи, с массивной железной застежкой. Я никогда не видела ее у Вики раньше.

— Расставьте свечи над зеркалом, — скомандовала она, подавая нам свечи. — С правой стороны три, с левой три. Симметрично.

Мы, послушные и заинтригованные, принялись за дело. Пока мы возились, Вика сходила на кухню и вернулась с чистым белым фарфоровым блюдцем, наполненным молоком.

— Мы домового вызываем, что ли? — не удержалась я, пытаясь сбить нарастающую гнетущую серьезность шуткой.

— Не мешай, — отрезала Вика без тени улыбки. Она аккуратно размешала в молоке ложку густого меда, и жидкость приобрела мутноватый, золотистый оттенок.

Потом она с торжественным жестом раскрыла книгу на помеченной странице. Шрифт был старинный, витиеватый, плохо читаемый.

— Значит, слушайте внимательно, — ее голос стал низким, наставительным. — Вот тут описан обряд. Приворот. Вы зажигаете свечи, в мед на блюдце капаете каплю своей крови и начинаете читать это заклинание. Вслух. После того как прочтете… в зеркале вы увидите мужчину, который предназначен вам судьбой. Он увидит вас, и с этой секунды его сердце будет принадлежать только вам. Он влюбится без памяти. И после этой ночи… он станет искать встречи с вами. По всему миру, если надо.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием раскаленной батареи.

— Бредятина полнейшая! — громко заявила я, пытаясь разрядить атмосферу, которая стала слишком густой, почти физически ощутимой.

— Не хочешь — не делай! — неожиданно резко сказала Инна. Ее обычно тихие глаза горели странным огоньком. Она почти выхватила книгу из рук Вики. — Я попробую первой.

— Так, а мы тогда выходим, чтобы не мешать! — объявила Вика, подталкивая меня и Анжелу к двери.

— Вы… вы оставите меня одну? — испуганно спросила Инна, уже стоя у зеркала со спичками в руке.

— Да. Иначе ничего не получится. Вот держи, — Вика сунула ей обычную швейную иголку. — Удачи.

Мы вышли на кухню, плотно закрыв за собой дверь. Томительное ожидание растянуло минуты в резиновую ленту. Мы прислушивались к малейшему звуку из-за двери: шорох, шепот, шаги. Но было тихо. Слишком тихо. Целых двадцать минут.

Когда дверь наконец открылась, и Инна вышла, мы все вздрогнули. Она была бледной, а ее взгляд был расфокусированным, задумчивым, будто она все еще смотрела не на нас, а куда-то внутрь себя.

— Ну что? — не выдержала я первой. — Увидела кого?

Инна медленно перевела на меня глаза.
— Я видела… нашего ректора. Василия Петровича.

— Серьезно? — ахнула Анжела, и в ее голосе прозвучал смешок.

— Да, — отрезала Инна. Она подошла к столу, налила себе полный бокал коньяка и выпила его почти залпом.

В этот момент Вика скользнула в комнату и вернулась с пустым, абсолютно чистым блюдцем.

— Куда ты дела молоко? — спросила я, глядя на сияющий белизной фарфор.

— Он его выпил, — невозмутимо ответила Вика, ставя блюдце в раковину.

— Кто «он»?

— Тот, кого видела в зеркале Инна.

По моей спине пробежали мурашки.

— Бред какой-то, — пробормотала я, но в голосе уже не было прежней уверенности.

— Не веришь? — Вика смотрела на меня с вызовом.

— Нет.

— Ну, тогда я все убираю? Больше желающих нет?

Что-то щелкнуло у меня внутри. Азарт, смешанный с упрямством и жгучим любопытством. Я не могла отступить, когда все было так… странно.

— Нет, подожди, — сказала я. — Мне стало интересно. Интересно, кого же я там увижу.

— Ну, тогда иди, — улыбнулась Вика, и в ее улыбке было что-то знающее.

Она наполнила новое белое блюдце молоком и медом, аккуратно размешала. Я взяла его дрогнувшими пальцами и ушла в комнату, плотно прикрыв за собой дверь.

Комната была темной и холодной. Только тусклый свет из-под двери выхватывал очертания мебели. Свечи перед зеркалом были потухшие. Я взяла спички. Звук чирканья в тишине был оглушительно громким. Одна за другой свечи оживали, отбрасывая на стены и потолок гигантские, пляшущие тени. Зеркало, обычно просто отражающее мир, теперь казалось темным порталом, обрамленным шестью точками живого огня.

Я поставила блюдце прямо в центр, под ним, на бархатной подставке. Молоко с медом выглядело безобидным, почти детским угощением. Взяла иголку. Сердце колотилось где-то в горле. Резкий укол в подушечку указательного пальца, и алая, почти черная в этом свете капля выступила на поверхности кожи. Я наклонила палец. Одна, вторая капля упала в густой мед, раздвинула его, как масло, но так и не коснулась молока, застряв в золотистой массе.

Взяла книгу. Страница была холодной на ощупь. Я начала читать заклинание вслух. Слова были странными, гортанными, они не хотели складываться в привычные конструкции, цеплялись за язык. «Бредятина», — пронеслось в голове, но я упрямо читала до конца, на чистом азарте, на желании доказать себе и всем, что это просто игра. И вот последнее слово сорвалось с моих губ.

В тот же миг все шесть свечей полыхнули! Не просто заколебались — пламя рванулось в мою сторону, вытянулось в горизонтальные языки, словно из самого зеркала ударил сильный, леденящий порыв ветра. Воздух запах паленым воском и чем-то еще… металлическим, холодным, как старый замок.

Сердце упало. Медленно, преодолевая внезапно нахлынувший ужас, я подняла глаза и посмотрела в зеркало, и увидела мужчину.

Он смотрел на меня с таким же потрясением, как и я на него. Молодой, очень симпатичный мужчина. Белая, белоснежная рубашка, темные, идеально сидящие брюки. Высокий, с мощными плечами. Черные, густые, чуть вьющиеся волосы и такая же темная, аккуратно подстриженная борода. Но глаза… Черные, глубокие, как колодец в безлунную ночь. И в них — холодный, металлический блеск, словно на дне этих зрачков тлеют кусочки раскаленного железа.

Глава 4

Утром я проснулась от того, что сквозь незадернутую штору бил в глаза яркий зимний солнечный луч. В комнате было тихо, светло и уютно. Я потянулась, чувствуя себя отдохнувшей, с ясной головой и даже с каким-то необъяснимым, легким настроением. Вчерашние страхи и черное блюдце казались плодом пережитого вечера, выпитого коньяка и разыгравшегося воображения. Глупости все это.

Я позвала Вику, но в ответ была тишина. «Куда ее опять унесло?» — подумала я без особой досады. На кухне на столе лежала записка: «Маш, ушла на пары, которые ты, отличница, благополучно прогуливаешь! Шучу. Завтрак в холодильнике. Вика». Я улыбнулась, разогрела себе омлет, выпила кофе и с чувством выполненного долга устроилась за стол с книгами.

Открыла тот самый том, про Кощея. Сегодня текст не казался таким сухим. Солнечный свет делал даже самые мрачные строки менее пугающими. Я углубилась в чтение.

«Боги плодились подобно роду людскому. Рожали сыновей и дочерей, богов и небожителей новых и подобных себе. А в чертогах мира, детей своих он тьмою выкармливал и холода напоением взращивал…»

Слова текли плавно, создавая в воображении причудливые картины.

— Мария…

Я вздрогнула. Голос был низким, хрипловатым, почти шепотом, но абсолютно четким. Он прозвучал так, будто кто-то стоял прямо у моего плеча и наклонился к самому уху. Ледяная волна пробежала по спине. Я резко подняла голову, оглядывая комнату.

Было пусто. Тишина звенела в ушах.

— Вика? — неуверенно позвала я, хотя знала, что ее нет.

Ответом была лишь натянутая, звенящая тишина. Медленно, словно опасаясь спугнуть что-то невидимое, я встала и прошлась по квартире. Заглянула в ванную, на балкон. Никого. «Показалось, — убедила я себя, возвращаясь к столу. — От этих чертогов и напоения тьмой еще не такое почудится».

Я снова уткнулась в книгу, стараясь сосредоточиться. Но едва глаза скользнули по следующей строке, голос раздался снова. Теперь он был ближе. Яснее.

Сердце заколотилось, как птица в клетке. Медленно, преодолевая сопротивление каждого мускула, я подняла взгляд от страницы и повела им по комнате. Остановилась на зеркале в резной деревянной раме напротив.

И замерла.

В зеркале, отражавшем часть комнаты с моим креслом и окном, стоял Он. Тот самый мужчина из прошлой ночи. В той же рубашке, с тем же холодным металлическим блеском в черных глазах. Он не двигался. Просто стоял и смотрел. Прямо на меня. Его взгляд был не таким яростным, как вчера. Скорее… изучающим. И от этого не менее жутким.

Мгновенная, животная паника сдавила горло. Я вскрикнула — коротко, глухо — и, не помня себя, швырнула тяжелую книгу прямо в зеркало.

Раздался оглушительный, хрустальный грохот. Зеркало рассыпалось на сотни острых осколков, которые, звеня, посыпались на пол. Отражение — и он вместе с ним — исчезло, разбившись на тысячи не связанных между собой кусочков.

Я сидела, прижав колени к груди, дрожа всем телом, и не могла отвести взгляд от этого серебряного хаоса на полу. В ушах стоял звон. В носу щипало от запаха пыли и чего-то холодного, озонного.

Мне нужно было отсюда уйти. Сейчас же.

Я вскочила, на автомате накинула первую попавшуюся куртку, натянула сапоги и выбежала из квартиры, даже не убрав осколки. На улице ветер, резкий и по-зимнему колючий, ударил мне в лицо, и это было благословением. Он трепал волосы, выдувая из головы остатки ужаса. Я шла быстро, почти бежала, не разбирая дороги, просто двигаясь прочь от дома, от этого зеркала, от его взгляда.

Я бродила по городу до самого вечера, пока ноги не начали гудеть, а щеки не онемели от мороза. Только когда фонари зажглись, окрасив снег в оранжевый цвет, а внутренняя дрожь наконец утихла, я решилась вернуться.

— Ты где была весь день? — встретила меня Вика, выглянув с кухни. От нее пахло жареным луком и чем-то домашним.

— Гуляла, — буркнула я, с трудом развязывая шарф.

— Одна? Или с парнем? — в ее голосе зазвучал игривый интерес.

— Одна, конечно, — отрезала я, слишком резко.

— Жаль.

Я прошла на кухню, к свету и звукам обычной жизни. Идти в комнату, на место «преступления», не было ни малейшего желания. Вика, не спрашивая больше ни о чем, налила мне чаю в большую кружку и положила на тарелку кусок еще теплого пирога с капустой. Я ела механически, чувствуя, как тепло еды и напитка понемногу оттаивает что-то внутри. Сидела за столом до последнего, сцепив пальцы вокруг кружки, как будто она была якорем в непредсказуемом море.

— Ну что с тобой? — наконец спросила Вика, вытирая руки полотенцем. — Весь день как привидение. На пары не пошла, домой явилась чуть живая.

— Не знаю, — честно ответила я. — Наверное, заболеваю.

— Ничего, пройдет, — махнула она рукой. — Пошли телек посмотрим и спать. Выспишься — все как рукой снимет.

— Я не хочу, — тихо сказала я, имея в виду не сон, а возвращение в ту комнату.

— Ну, как знаешь.

Вика ушла, включив телевизор. Я осталась одна на кухне. И вдруг осознала, что темнота за окном не просто наступила — она давила. Черная, густая, непроглядная. Мне стало казаться, что за стеклом, в этой черноте, кто-то стоит и смотрит прямо на меня. Холодный пот выступил на спине.

Я выключила свет на кухне и почти пробежкой рванула к Вике, к голосам из телевизора.

Мой взгляд упал на стену. На то самое место, где должно было висеть разбитое зеркало.

Оно висело там. Целое. Совершенно целое. Его поверхность была чистой и неповрежденной, в нем отражалась лампа и часть дивана. Рядом, на журнальном столике, аккуратно лежала та самая книга про Кощея. Та самая, которую я швырнула и которая должна была валяться среди осколков.

У меня перехватило дыхание. Это было невозможно.

— Ты… зеркало купила? — голос мой звучал сдавленно, не своим тоном.

— Очень смешно, — фыркнула Вика, не отрываясь от сериала.

— Я серьезно. Я разбила его сегодня утром.

— Машка, да что с тобой? — наконец она обернулась, и в ее глазах читалась искренняя озабоченность.

Глава 5

Сон начался внезапно, без плавного перехода. Одна секунда — я ворочаюсь в постели, следующая — стою в длинном, бесконечном коридоре.

Стены были сложены из грубого, коричневого кирпича, холодного на вид и на ощупь. Под ногами — каменные плиты, влажные и скользкие. Воздух пах сыростью, пылью и древностью. Светили факелы, вбитые в железные кольца на стенах. Пламя трепетало, отбрасывая на камни гигантские, пляшущие тени. Я шла, и звук моих шагов глухо отдавался эхом, как будто я двигалась в огромной подземной гробнице.

В конце коридора зияла открытая дубовая дверь с коваными петлями. Из-за нее лился теплый, золотистый свет. Я вошла внутрь и замерла от удивления.

Это была библиотека. Не университетская, а какая-то сказочная, из старинных гравюр. Высокие потолки, уходящие в полумрак, и бесконечные ряды полок из темного дерева. Они ломились от книг в кожаных, бархатных, парчовых переплетах. Яркие корешки — алые, изумрудные, синие, усыпанные золотым тиснением — манили к себе, обещая тайны. В воздухе витал знакомый, сладковатый запах старой бумаги, воска и чего-то пряного, вроде сушеных трав.

В центре комнаты, за массивным дубовым столом, заваленным фолиантами, сидел мужчина. Он был погружен в чтение, его черные волосы падали на лоб. Я сделала невольный шаг вперед, и скрип половицы под ногой прозвучал, как выстрел.

Он поднял голову.

А я узнала его. Тот самый взгляд. Черные глаза с холодным, металлическим отблеском глубоко внутри. Тот самый мужчина из зеркала. Только сейчас в его облике не было ярости. Была усталость, напряженное внимание и... досада.

— Здравствуй, — сказал он. Его голос был мягким, бархатистым, и этот контраст с его внешностью и прошлым поведением был оглушительным. Он разрезал густую, настоянную на знании тишину библиотеки.

— Привет, — ответила я, и мой собственный голос прозвучал неуверенно, глухо.

— Я рад, что ты пришла.

— Не могу сказать того же, — отрезала я, стараясь звучать тверже, чем чувствовала.

Он вздохнул и встал. Когда он сделал пару шагов в мою сторону, я заметила странное явление. Тьма, густая и плотная, словно жидкий дым, сгущалась вокруг него, следуя за ним, как шлейф. Она поглощала свет от многочисленных свечей в канделябрах, не давая ему пробиться. Он был островком абсолютной черноты в этом море теплого золотого сияния.

— Послушай меня внимательно, — начал он, и в его мягком тоне появилась стальная нотка. — Пока ещё у нас есть время. Поэтому нам нужно поговорить. Сейчас.

— Какой странный сон, — проговорила я вслух, отводя от него взгляд. Я прошлась вдоль ближайших полок, проводя пальцами по корешкам. Кожа была теплой, почти живой. Это было так ярко, так детально...

— Сон? — он усмехнулся, но без веселья. — Ну да. Сон. Посмотри на меня.

В его голосе прозвучал приказ, от которого по спине побежали мурашки. Но я упрямо не подчинилась. Вместо этого я заметила в углу, у камина (камин! я даже не заметила его сразу), глубокое кожаное кресло. Я прошлась и уселась в него, запрокинув голову на спинку. «Мой сон, мои правила», — подумала я с внезапной дерзостью.

Он явно опешил. Его брови поползли вверх. Но он взял себя в руки.

— У тебя есть трое суток. Потом заклятие станет необратимым. Это не нужно ни тебе, ни мне. Ты меня слышишь? — Он даже помахал рукой перед моим лицом, как будто проверяя, в сознании ли я.

— Да, я не глухая, — ответила я. — Как ты вообще попал в мой сон? Это нарушение приватности.

— Тебе нужно снять заклятие, — проигнорировал он мой вопрос, его голос зазвучал напряженнее.

— Какое заклятие? — искренне удивилась я.

— Не строй из себя дуру! — рявкнул он внезапно, и от этого крика задрожали страницы в ближайших книгах.

Внутри меня что-то щелкнуло. Возмущение пересилило страх. Вот наглец! Влез в мой сон, пугает меня, а теперь еще и орет!

— Ты хамло! В розовых штанишках! Не ори на меня! — огрызнулась я.

Он стоял в своем, как я теперь разглядела, безупречно скроенном черном костюме. Но в ту же секунду после моих слов... костюмные брюки преобразились. Они стали ярко-розовыми, атласными, затянутыми на талии бантиком. Он посмотрел вниз и ахнул.

— Черт! — выругался он.

А я рассмеялась. Звонко, от души.

— Отличный сон! — воскликнула я, чувствуя, как нарастает ощущение контроля. Это ведь мое подсознание, да?

— Послушай! Прошу! — в его голосе впервые прозвучала отчаянная мольба. — Сними заклятье!

— Я не накладывала никаких заклятий. И откуда у тебя, кстати, кроличьи уши взялись? — спросила я с наигранным любопытством.

И тут же на его голове, поверх черных волос, выросли два огромных, пушистых, белоснежных кроличьих уха. Они печально свисли по бокам.

— Мария! Это серьезно! Нам надо поговорить! — взвыл он, и уши затрепетали от негодования.

— Без рубашки? — поинтересовалась я, прищурившись.

— Без какой еще рубашки?!

— Ты же без рубашки.

Он посмотрел на себя. Белая рубашка, бывшая на нем, растаяла как дым. Теперь он стоял передо мной — злой, с идеально очерченной сильной грудью и кубиками пресса, в одних только розовых атласных штанах на бантике и с кроличьими ушами. Красивый? Невероятно! Но вид у него был такой комично-яростный, что я еле сдерживала новый приступ смеха. Его грудь ходила ходуном от гнева.

Он сделал два резких шага ко мне и замер, сжав кулаки, видимо, понимая, что физическая угроза в таком виде выглядит еще нелепее.

— Выслушай меня. Я и так еле-еле смог тебя призвать, — сквозь зубы процедил он.

— О, так ты еще и без разрешения влез ко мне в сон? — подняла я брови. — А это уже верх наглости!

— Марии, это не смешно!

— Я серьезно. Надо было спросить. Вежливость еще никто не отменял.

— Я пытался! — выкрикнул он. — Ты разбила портал!

— Какой портал? — насторожилась я.

— Который я потом полдня восстанавливал! — он провел рукой по лицу, и кроличьи уши взметнулись.

Глава 6

Мы сидели на кухне после завтрака. Я крутила в руках пустую чашку, а в голове вертелся один и тот же навязчивый вопрос. Я не могла больше терпеть.

— Слушай, — начала я, стараясь звучать максимально непринужденно и наливая себе еще чаю. — Если у тебя есть заклятие приворота, то должно быть и отворота? Ну, чтобы снять его действие?

Вика, читавшая ленту в телефоне, медленно подняла на меня глаза.

— Зачем тебе? — в ее взгляде промелькнуло любопытство и тень беспокойства.

Я сделала глоток обжигающего чая, чтобы выиграть секунду на раздумье.

— Хочу отворожить того парня, что видела в зеркале, — выпалила я.

Вика отложила телефон.

— Он… он приходил к тебе в реальной жизни? — спросила она, и в ее голосе зазвучала смесь удивления и восторга.

«В реальной? Он приходил в сон, что почти одно и то же», — мелькнула мысль. Но говорить такое было нельзя.

— Да, — соврала я, глядя куда-то мимо нее. Ну а что я еще могла сказать? Правду? «Он является мне в зеркалах и вламывается в сны, угрожая и требуя снять заклятье, которого я не накладывала»? Она бы точно решила, что я не в себе.

— Так это же здорово! — Вика оживилась, ее глаза заискрились привычным азартом. — Это ты с ним вчера весь день гуляла? Вот почему вернулась такая странная!

— Да, — кивнула я, подхватывая ложную версию. — Так что насчет отворота?

— Зачем тебе это? — Вика нахмурилась, ее брови сошлись. — Если он сам нашел тебя, значит, все сработало! Поздравляю!

— Как зачем? — я поставила чашку со стуком. — Я хочу, чтобы он сам меня полюбил. По-настоящему. Безо всякой магии!

— Сам? — Вика смотрела на меня, будто я говорила на древнегреческом. — Машка, да что с тобой? Ты сама вчера на него гадала! Ты хотела его увидеть! И он пришел! Мечты сбываются!

Во мне что-то закипело. Эта легкомысленность, это непонимание всей чудовищности ситуации.

— Со мной все хорошо, — сквозь зубы процедила я. — Где заклятие, которое снимает приворот? — мой голос прозвучал жестче, чем я планировала.

Вика откинулась на спинку стула, скрестив руки.

— Нету у меня такого заклятия.

— А если он мне не нравится? И я не хочу с ним встречаться? — настаивала я, чувствуя, как нарастает паника.

— Ну… значит, не повезло парню, — пожала плечами Вика. — Он же теперь от тебя без ума. Переболит как-нибудь.

— Блин, Вика, ты издеваешься? — голос мой дрогнул. — Покажи мне ту книгу с заклятием. Я сама посмотрю. Может, там в конце или в примечаниях что-то есть.

— Маша? — в ее тоне прозвучало предостережение и беспокойство.

— Неси, говорю! — сорвалась я, резко вставая.

Вика смотрела на меня несколько секунд, потом тяжело вздохнула, словно уступая капризному ребенку.

— Ладно, ладно. Только успокойся.

Она встала и вышла из комнаты. Минуты, которые она отсутствовала, показались вечностью. Я сжимала и разжимала ладони, чувствуя, как по спине ползет холодный пот.

Наконец она вернулась и протянула мне знакомый черный кожаный переплет.

— На. Только, пожалуйста, без истерик.

Я почти выхватила книгу из ее рук и уселась за стол, лихорадочно листая страницы. И тут же внутри все оборвалось.

Это была не та книга.

В тот вечер страницы были пергаментными, серовато-желтыми, шершавыми на ощупь. Текст был выведен густыми, почти выцветшими черными чернилами, буквы — витиеватыми, с завитушками. Сейчас же у меня в руках была просто качественная, но современная записная книжка в кожаном переплете. Страницы — белая, плотная бумага. Все записи — от руки, аккуратным почерком Вики, обычной синей шариковой ручкой. Пара заклинаний для раскладов Таро, пара простеньких ритуалов для «призыва духов» на смех (просить у них пятерку на экзамене) и одно святочное гадание на суженого. Тот самый текст. Но слова были совсем другие! Более простые, современные, явно списанные с какого-то сайта по эзотерике. Никакой древней силы, никакой зловещей тайны.

— Вика, — голос мой стал тихим и хриплым. — Где та книга?

— Маша, это и есть та книга, — устало ответила она, садясь напротив.

— Нет! — я стукнула ладонью по столу. — Это блокнот! Тетрадка! Но не та книга! Та была… древней! Там были другие чернила, другая бумага!

— Да что с тобой происходит? — Вика смотрела на меня с растущей тревогой. — Это именно та книга, по которой ты читала заклинание. Я сама все в нее записывала пару лет назад, увлеклась тогда немного. И я очень рада, что оно подействовало на тебя так… ярко.

Я встала и начала метаться по маленькой кухне. От окна к плите, от плиты к столу. Воздуха не хватало. «Такого не бывает. Я все помню. Я все видела. Я не могла это выдумать».

— Как же теперь снять приворот? — спросила я уже почти шепотом, останавливаясь перед ней.

— Я даже не думала об этом, — честно призналась Вика. — Я не была уверена, что это вообще сработает. Мы были пьяные, Маш. Это была игра.

— Ну, вот теперь у бедных парней из-за нашей игры проблемы, — горько усмехнулась я. — И причем большие. Очень большие.

— Машка, а может, это просто случайность? — попыталась она меня успокоить, положив руку на мою. Ее ладонь была теплой, живой. — Просто совпадение. Ты увидела красивого парня во сне, а потом на улице похожего встретила. Или он тебе просто понравился, и мозг достроил картинку. Бывает же.

— Случайность? — переспросила я, глядя ей в глаза. — Ты так думаешь?

— Да, — твердо сказала Вика. — Я в это верю больше, чем в то, что мы в пьяном угаре совершили магический обряд.

Я замолчала. Уставилась на этот дурацкий черный блокнот. Мысли путались, сплетаясь в тугой, непролазный клубок. Что, если она права? Что, если это правда просто игра разума, стресс перед сессией и последствия алкоголя? Эта мысль была такой сладкой, такой спасительной, что я почти ухватилась за нее.

— Не забивай голову, — мягко сказала Вика, забирая у меня книгу. — Пойдем лучше в кино сходим? Выпустим пар. Новую комедию как раз крутят.

Глава 7

Домой мы ввалились на рассвете, когда за окнами уже разливалась молочная муть предутреннего света. Тела были ватными, в голове гудело приятное, глухое эхо от музыки и смеха. Мы не стали даже разговаривать, только молча разделись, скинув одежду куда попало, и рухнули в кровати. Я уткнулась лицом в подушку, и темнота накрыла меня мгновенно, как тяжелое, мягкое одеяло.

Сначала я словно плыла. Погружалась в какую-то тихую, глубокую колыбельную, которая плавно, ритмично меня качала, убаюкивая последние остатки мыслей. А потом качание прекратилось. Резко. Тишина стала абсолютной, давящей.

Я открыла глаза. Вернее, осознала, что они уже открыты. Я стояла в комнате. Но это была не моя комната. Стены были сложены из грубого, серого, холодного кирпича, без окон и без дверей. Воздух был сухим и пыльным, пахнущим древним камнем и остывшим пеплом. Пространство было пустым, бесформенным, и только вдалеке, в сгущающемся полумраке, виднелся одинокий силуэт — высокое кресло с прямой спинкой.

Инстинктивно потянуло к единственному объекту, к точке опоры. Я направилась к нему, шаги глухо отдавались в каменном полу. Но, не дойдя и нескольких метров, я замерла. В кресле кто-то сидел.

Он сидел, закинув ногу на ногу, вальяжно, почти небрежно, но в этой позе сквозила скрытая, пружинистая сила. Его черные глаза, знакомые до мурашек, уже смотрели на меня. Не с ненавистью, как в зеркале, и не с отчаянием, как в библиотеке. Сейчас в них читалась усталая, ледяная решимость.

— Здравствуй, Мария, — произнес он. Его голос, низкий и бархатистый, разнесся эхом по пустому залу, будто упал в глубокий колодец.

Ледяной ком встал в горле. Я резко развернулась, чтобы бежать, отшатнуться, проснуться — что угодно! Но позади меня, там, где только что была пустота, теперь зияла глухая, серая кирпичная стена. Я обернулась по кругу. Стены сомкнулись. Мы были в ловушке. В его ловушке.

— Куда-то торопишься? — спросил он беззлобно, даже с легкой, язвительной ноткой.

Паника, острая и тошная, подкатила к горлу. Я заставила себя вдохнуть этот спертый воздух.

— Кто ты? — выдохнула я. — Почему ты мне постоянно снишься? Прекрати!

Он медленно поднял бровь.

— Я хочу задать тебе тот же вопрос. Кто ты? И почему, черт возьми, именно я?

— Почему ты… что? — не поняла я, стиснув руки в кулаки, чтобы они не дрожали.

Он прикрыл глаза ладонью, провел ею по лицу, потер переносицу, как человек на грани нервного срыва. Когда он снова взглянул на меня, в его глазах плескалась та самая знакомая злость, но теперь она была сдержанной, концентрированной.

— Ты знаешь, как снять приворот? — спросил он четко, отчеканивая каждое слово.

И тут во мне что-то сорвалось. Вся накопившаяся за эти дни усталость, страх, непонимание вылилось наружу.

— Нет! Потому что это не приворот! — почти закричала я. — Это не может быть приворотом! Это была девичья игра, пойми ты! Мы были пьяные, нам было смешно! Ох! — Я схватилась за голову, и мир вдруг закачался из стороны в сторону, как палуба корабля в шторм. — Это какой-то ужасный, затяжной кошмар, который меня преследует! Сплошной бред!

— Я не бред! — его голос прогремел, сбивая меня с толку. Он встал с кресла, и движение его было плавным, смертельно опасным. В его руке, откуда ни возьмись, появился нож. Длинный, с тонким, узким лезвием, которое тускло блестело в этом бесцветном свете. Он посмотрел на оружие, обхватывая рукоятку удобнее, и сделал шаг в мою сторону.

Я отпрянула к стене, прижалась спиной к холодному камню. Бежать было некуда.

— Я в последний раз спрашиваю, — его голос был тихим, но каждое слово врезалось в сознание, как лезвие в дерево. — Ты снимешь приворот?

— Я не могу! — выдохнула я, и голос мой сорвался на шепот. — Я не знаю, как это сделать. Честно.

Он остановился прямо напротив. Под два метра ростом, широкоплечий, заслоняющий собой весь скудный свет. Его взгляд был тяжелым, как свинец, и хмурым, как грозовая туча.

— Тогда… — он медленно поднял нож. — «Пока смерть не разлучит нас», да?

Лезвие коснулось кожи у моего горла. Холодное, острое, безжалостное. Я замерла, не веря происходящему. Что я делаю? Почему не кричу, не бьюсь, не пытаюсь вырваться? Чего я уставилась на него, словно завороженная? Как будто впервые в жизни вижу мужчину так близко. Он стоял в сантиметрах. Я слышала ровное, чуть учащенное биение его сердца, видела, как вздымается под тонкой тканью рубашки его грудь. Он медлил. Он смотрел на меня. Злость в его глазах боролась с чем-то еще, с каким-то внутренним принуждением, с отвращением к самому действию. Он не давил. Я лишь чувствовала леденящий холод стали на шее. Это ожидание стало невыносимым.

— И чего ты ждешь? — спросила я вдруг, и в моем голосе прозвучал тот самый вызов, что был в библиотеке. Я вгляделась в его черные глаза, пытаясь разгадать эту загадку.

Он замер. Потом его свободная рука медленно поднялась. Кончики пальцев, удивительно нежные, коснулись моей щеки. Провели по ней с таким трепетом, с такой странной, несовместимой с ситуацией нежностью, что у меня перехватило дыхание.

А затем, резким, яростным движением, он со всей силы всадил нож в кирпичную стену рядом с моей головой! Звук удара металла о камень оглушил меня. Я вздрогнула, зажмурилась, ожидая боли, но ее не было.

Когда я открыла глаза, он уже отошел на шаг. Его лицо было напряжено, будто он только что совершил над собой невероятное усилие.

— Завтра, — сказал он хрипло. — В полночь. Я открою портал. Будь готова.

Я, все еще прижавшись к стене, перевела дух.

— Какой портал? Куда? Зачем? И кто ты, наконец? — вопросы посыпались из меня, как из рога изобилия, в последней надежде получить хоть какие-то ответы.

Он отступил еще на шаг, его фигура начала словно растворяться в серой мгле комнаты.

— Твое зеркало. Я поставил на него метку. Завтра в полночь оно станет дверью в мой мир.

— В твой мир? — эхо повторило мои слова.

Глава 8

Я поехала к маме на автобусе, который трясся по заснеженной дороге в пригород. Дома меня действительно ждал ураган по имени мама. Лопнувшие банки с огурцами были объявлены «семейной катастрофой», а Маруся, наша корова, мычала в сарае, не в силах отелиться. Именно поэтому я была срочно вызвана в тыл. Весь день прошел в суете: мыла полы от рассола, уговаривала и помогала ветеринару, бегала за горячей водой и тряпками. К вечеру я валилась с ног и, едва коснувшись подушки в своей старой комнате, провалилась в тяжелый, безсновидный сон.

Посреди ночи мама растолкала меня — началось. Мы снова помогали Марусе, и к рассвету на свет появился шаткий, мокрый теленок. Засыпала я уже при дневном свете, совершенно обессиленная, и сон снова настиг меня быстро.

И снова он пришел. Не сразу, сначала я просто оказалась в комнате. Но это была не серая камера. Стены были сложены из того же грубого камня, но светлого, почти песочного оттенка, и на них горели бра с теплым, живым пламенем свечей. Под ногами — толстый, мягкий палас темно-синего цвета, в который утопали босые ступни. Комната была просторной, мужской. Массивный деревянный стол, заваленный свитками и книгами, тяжелый сундук, и в центре — широкая кровать с темным, по-видимому, дубовым изголовьем, застеленная простынями из грубого, но чистого льна и покрытая меховыми шкурами.

Пока я, ошеломленная, осматривалась, за моей спиной раздались шаги. Тяжелые, мерные, я обернулась.

Он стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку. В простой темной тунике, подпоясанной кожаным ремнем, и мягких штанах. На ногах — сапоги. Его черные волосы были слегка растрепаны, а в глазах, вместо привычной злости или усталости, горел странный, ликующий огонек.

— Ты пришла! — сказал он, и в его низком голосе прозвучала неподдельная, почти детская радость.

Во мне что-то ёкнуло.

— Ты что, мне теперь каждую ночь сниться будешь? — взвыла я, чувствуя, как теряю последние остатки самообладания. — Это же ненормально! Мне, наверное, к врачу надо, к психиатру!

Радость на его лице померкла, сменившись напряжением.

— Где ты была? — спросил он, делая шаг внутрь. — Почему не прошла через портал? Мы же договаривались на полночь!

Неловкость и досада скрутили меня в узел. В суматохе с коровой я и правда забыла. Вылетело из головы напрочь.

— Блин, — сдавленно призналась я, отводя взгляд. — Я забыла.

Он замер. Потом тихо, беззлобно выдохнул.

— Забыла… А я столько сил впустую вбухал.

Он не кричал. В его голосе слышалась лишь усталая, горькая досада. Он подошел ближе, и теперь я видела тени под его глазами, следы настоящего изнеможения на лице.

— Маша, — сказал он мягко, и мое имя на его языке звучало как-то по-новому, ласково. — Теперь придется ждать до следующего полнолуния. Целый месяц.

Месяц этих снов? Месяц этой неопределенности? Паника снова подступила к горлу.

— А может, ну его, этот портал? — быстро, с надеждой затараторила я, отступая к кровати. — А? Давай так: ты про меня забываешь, я про тебя тоже. Идет? Просто сделаем вид, что это была одна большая, дурацкая ошибка.

Он остановился как вкопанный.

— Ошибка? — переспросил он тихо, и в этом одном слове прозвучала целая буря.

— Да, — прошептала я, уже не веря своим словам. — Вся эта ситуация. Только, пожалуйста… не снись мне больше.

Он смотрел на меня так, будто я ударила его. По-настоящему, физически.

— Я тебя тоже просил, — сказал он, и его голос снова обрел стальную твердость. — Говорил «пожалуйста». Ты послушала? Нет. Ты дочитала заклинание до конца. А теперь для тебя это просто «ошибка»? Да?

Он делал шаг ко мне, неспешный, но неумолимый. Я отступала, пока не почувствовала за спиной край массивной кровати.

— Я нечаянно! — выкрикнула я в свое оправдание, садясь на край. — Это была игра! Я не хотела!

— Тогда я тоже, — резко парировал он, нависая надо мной. — Нечаянно.

Прежде чем я успела что-то сообразить, он в два быстрых шага оказался рядом. Его руки обхватили меня — одна легла на талию, другая вцепилась в волосы на затылке. Он притянул меня к себе так резко, что у меня перехватило дыхание, и поцеловал.

Это не было нежностью. Это было заявлением. Властным, требовательным, полным такой неистовой, накопленной страсти, что у меня потемнело в глазах. Его губы были горячими, настойчивыми, они двигались против моих, словно хотел вобрать в себя само мое дыхание, мою суть. В этом поцелуе была злость, отчаяние, давняя, томительная жажда и что-то еще… что-то такое, от чего все внутри дрогнуло и поплыло. Я замерла, парализованная шоком и этим всепоглощающим ощущением.

— Пусти, — еле выдохнула я ему в губы, когда он на секунду ослабил хватку.

— Ну уж нет, дорогая, — прошептал он хрипло, и его губы сорвались с моих, чтобы обжечь горячими, влажными поцелуями шею. Он вел меня назад, к изголовью кровати, а его рот спускался ниже, выискивая чувствительную кожу у ключицы. Каждое прикосновение его губ зажигало под кожей крошечные молнии, бежавшие прямо к низу живота. — Ты начала эту игру. Доиграй до конца.

Я пыталась оттолкнуть его, но мои руки, упершиеся в его мощную грудь, не слушались. Они чувствовали жар его тела сквозь тонкую ткань туники, твердые мышцы, бешеный стук сердца, который совпадал с моим собственным. Он поймал одну из моих рук, прижал ее к меху над изголовьем, и его пальцы сплелись с моими.

— Игнат… — попыталась я протестовать, но имя вышло предательски тихим, сдавленным.

— Мария, — ответил он шепотом, и в его голосе снова прозвучала та самая, сметающая все преграды нежность. Другой рукой он скользнул под край моей майки, и его ладонь, горячая и шершавая, коснулась обнаженной кожи на животе. Я вздрогнула всем телом.

Больше не было слов. Было только ощущение. Ощущение его веса, мягко прижимающего меня к постели, запаха его кожи — дымного, древесного, с оттенком железа и ночного ветра. Ощущение того, как он, не торопясь, почти с благоговением, снимает с меня одежду, и его взгляд, тяжелый и восхищенный одновременно, скользит по моему телу. Я видела, как темнеют его зрачки, как напряжение в его челюсти сменяется сосредоточенной, жадной нежностью.

Глава 9

Я проснулась с ощущением, будто прошла через марафон, а не провела ночь во сне. Все тело ныло приятной, глубокой усталостью, мышцы были расслаблены и в то же время чувствительны, как после настоящей… близости. Я села на кровати, охватив голову руками. Воздух в комнате пах пылью и яблоками, а не дымом и кожей, но воспоминания были настолько яркими, тактильными, что казались реальнее этого утра.

«Почему он мне снится? Кто он? Какой портал? И почему эти комнаты… они как в замке, в какой-то древней крепости?»

Я умылась ледяной водой, стараясь стряхнуть оцепенение. Вода обжигала кожу, но не смывала ощущений. Его прикосновения, его поцелуи, вес его тела, низкий стон у моего уха — все это было выжжено в памяти, в нервах. Как такое возможно во сне? Сны ведь бывают размытыми, обрывчатыми. А это… это была полнота, которую я не испытывала никогда наяву.

Я сидела за кухонным столом у мамы, бесцельно ворочая ложкой в остывающей каше, и не могла выбросить его из головы. Мысли кружились вокруг него, как мотыльки вокруг огня. «Игнат». Имя отдавалось эхом где-то глубоко внутри, вызывая странное тепло и одновременно леденящий страх.

— О, ты себе татуировку сделала? — мамин голос прозвучал прямо над ухом. Она ставила на стол чашку с чаем. — А почему мне не сказала? Красиво, вроде.

— Что? — я очнулась, недоумевая.

Мама кивнула на мою руку. Я медленно опустила взгляд на левое запястье и замерла.

Вокруг запястья, будто тончайшая кружевная манжета, вился изящный рисунок. Не просто линии — это были тончайшие стебельки, маленькие, идеально прорисованные розочки с крошечными шипами и резные листики. Узор был сложным, искусным, словно работа ювелира, и имел легкий, едва уловимый серебристый отлив на смуглой коже. У меня НЕТ татуировок. Я их панически боюсь.

— Это… это не я, — пробормотала я, хватая руку другой ладонью. Кожа под рисунком была обычной, гладкой. Рисунок же казался частью ее, но не татуировкой в привычном понимании — не было ни припухлости, ни красноты. Он просто был.

Я вскочила и бросилась к умывальнику, с яростью стала тереть запястье мылом, потом жесткой стороной губки. Кожа покраснела и зачесалась, но узор не тускнел, не сдвинулся ни на миллиметр. В панике я схватила с полочки жидкость для снятия лака, налила на ватный диск и с отчаянием принялась скрести. Пахло ацетоном, кожу жгло, слезились глаза, но серебристые розочки продолжали безмятежно цвести на моем запястье.

— Что ты делаешь? С ума сошла! — закричала мама, вырывая у меня из рук бутылку. — Сожжешь кожу!

Я отшатнулась, прислонилась к печке и просто смотрела на эту метку. Дрожь, мелкая и неконтролируемая, пробежала по всему телу. Что это за ерунда? Что происходит?

Я опустилась в старое вольтеровское кресло у окна и уставилась в зимний сад, не видя его. Мама, ворча, ушла во двор — разговаривать с соседкой Анной Петровной. Их голоса доносились через приоткрытую форточку.

— …а наша Маруся, представляешь, всю ночь мучилась! — несся мамин взволнованный голос.
— А ты бы знахарку позвала, Галина, — отвечал спокойный, неторопливый голос соседки. — Она бы шепнула, травкой попоила — и теленочек бы сам как миленький вышел. У нее рука легкая.

«Знахарка!»

Слово ударило в сознание, как молния. Я вскочила с кресла. Да! Если кто и знает, что со мной творится, так это она. Та самая старуха на окраине деревни, про которую все говорили, что она «ведьма», но в трудную минуту все равно шли к ней — за травкой от простуды, за советом, за «шепотком».

Я наскоро накинула куртку и, не сказав маме ни слова, почти побежала на окраину, к тому самому покосившемуся, но удивительно уютному на вид домику с резными наличниками.

Стучала в дверь долго, почти отчаявшись. Наконец дверь со скрипом приоткрылась. На пороге стояла невысокая, очень худая старуха. Не страшная, не зловещая. Ее лицо было изрезано глубокими морщинами, как картой прожитых лет, а глаза, маленькие и необычайно яркие, пронзительно-синие, смотрели на меня так, будто видели насквозь.

— Здравствуйте, — выдохнула я, внезапно оробев.

— Здравствуй, — кивнула она и, не спрашивая, отступила, пропуская меня внутрь.

В доме пахло сушеными травами, воском и печеным хлебом. Было чисто, просто и как-то по-домашнему спокойно.

— Зачем пришла, девонька? — спросила она, усаживаясь за стол и указывая мне на табурет напротив.

Я выложила ей все. Всю правду, от первого видения в зеркале до сегодняшнего пробуждения с татуировкой. Рассказала про книгу, которая изменилась, про сны-кошмары, про сны… другого свойства. Про угрозы и про поцелуи. Про портал и полнолуние. В конце, дрожащей рукой, протянула ей запястье с серебристым узором.

— Вот, — закончила я, и голос мой сорвался. — Я не понимаю, что это, и я боюсь.

Старуха долго молчала разглядывала татуировку, почти не мигая. Потом вздохнула, тяжело, из самой глубины.

— Почему приворот не отменила, когда была возможность? — спросила она просто.

— Я… я не знала, что это возможно! И как?! — воскликнула я. — Скажите, как его отменить? Почему я его в нашем мире не вижу, только во снах? Почему сны такие… настоящие?

— Да помолчи ты, дай подумать, — отмахнулась она, но не сердито, а с сосредоточенностью.

Она встала, достала с полки колоду карт, потрепанную, засаленную. Разложила их на столе особым узором, долго вглядывалась, перекладывала. Потом взяла с полки пучок каких-то трав, подожгла его над глиняной миской, что-то быстро и неразборчиво зашептала, наблюдая за дымом. Пепел высыпала на ладонь, посмотрела на узор. Снова вернулась к картам. Казалось, прошла целая вечность.

Наконец она подняла на меня свои синие, пронзительные глаза. В них не было страха, но была суровая, безрадостная ясность.
— Плохо дело, девка. Очень плохо.

У меня похолодело внутри.
— Что? Что плохо?

— Ты своим дурацким заклинанием, — сказала она медленно, — не просто приворожила мужчину. Ты связала с ним свою жизнь. Намертво. Время на отмену вышло. Теперь вы связаны. Пока смерть не разлучит. А может, и после нее.

Глава 10

Весь вечер я была словно пустая оболочка, от которой остались лишь автоматические движения. Я мыла посуду, а в ушах гудел низкий, навязчивый голос старухи: «Связаны навсегда. Никак. Жена». Каждое слово вбивалось в сознание тяжелым, тупым гвоздем. Я смотрела на серебряный узор на запястье — нежный, изящный браслет из роз и шипов — и мне казалось, будто он прожигает кожу, оставляя под собой невидимый, вечный шрам. Я отвечала маме «да» и «нет», но сама не слышала ни ее вопросов, ни своих ответов. Внутри все скрутилось в один плотный, болезненный клубок из страха, стыда и полного бессилия. Больше всего я боялась ночи. Боялась темноты за веками. Боялась, что он придет снова. Что граница между сном и явью окончательно рухнет.

Но тело, измученное переживаниями и бессонными ночами, предало меня. Усталость навалилась свинцовой пеленой, и я провалилась в сон не как в отдых, а как в глубокий, беззвёздный колодец.

Одно мгновение — темнота маминой спальни, запах нафталина и яблок, следующее — я стою на мягком, темном паласе в его комнате. Теплый, живой свет свечей в железных бра озарял знакомые каменные стены, но воздух был иным — густым, наэлектризованным, словно после грозы. Он звенел тишиной, но тишиной особой, взрывной, наполненной эхом только что отгремевших слов.

Он стоял спиной ко мне, в центре комнаты, плечи напряжены. Он был не один. И он был… не только человек.

Его спина, обнаженная до линии бедер, была не просто мускулистой. От лопаток, из, казалось бы, самой плоти, раскрывались крылья. Огромные, кожистые, как у исполинской летучей мыши или дракона из древних легенд. Их темная, почти черная перепонка, пронизанная тончайшей паутиной жилок, поглощала свет, и только на изломах, где она натягивалась над костяными «пальцами», отливала зловещим бордовым и сизым, словно запекшаяся кровь или воронья сталь. Они были одновременно хрупкими, как пергамент, и излучали невероятную, сокрушительную мощь.

А в шаге от него, у массивной дубовой двери, застыла женщина. Она была высока и царственна. Огненные, медно-рыжие волосы, вьющиеся и живые, как пламя, струились по ее спине тяжелым каскадом почти до самых икр. Лицо — совершенное и ледяное от ярости. Ровный лоб, высокие скулы, тонкий, гордый нос. Но губы, полные и красивые, были сжаты в тонкую, белую от гнева ниточку, а глаза… Боги, ее глаза. Они вспыхивали ярким, ядовито-изумрудным светом, метали молнии, в которых читалась не просто злость, а глубокая, сокрушительная боль и оскорбление. Она была одета в нечто струящееся, цвета хвойной темноты и лесного тумана, и платье это, казалось, шелестело листьями даже в неподвижности.

Она меня не видела. Весь ее испепеляющий взгляд был прикован к нему.

Ее взгляд, полный такого презрения, что им можно было резать камень, скользнул по его крыльям, по напряженным мышцам спины, будто видя в них не силу, а падение, предательство.

— Я никогда тебе этого не прощу, — выдохнула она. Голос был низким, мелодичным, но каждый слог звучал отточено и холодно, как лезвие, опускаемое на наковальню. — Никогда.

Она вышла. Дверь захлопнулась с грохотом.

Он не шелохнулся. Стоял, опустив голову, мощные крылья слегка вздрагивали на самых кончиках, выдавая внутреннюю бурю. В комнате повисла гнетущая, звенящая тишина, которую лишь подчеркивало потрескивание воска в свечах. Мне стало невыносимо неловко. Я вторглась в самое сердце чужой драмы, в самую свежую, кровоточащую рану.

— Извини… — мой голос прозвучал тихим, чужеродным шепотом в этой каменной гробнице. — Что помешала.

Он вздрогнул всем телом, будто его ударили током. Крылья инстинктивно, со свистящим звуком натягивающейся кожи, сомкнулись, прижались к спине, и он резко, почти опасливо, обернулся.

— Боги! Маша! — в его восклицании смешался неподдельный шок, растерянность и что-то неуловимое, тревожное. — Как давно ты тут? — бросил он вопрос, но даже не дожидаясь ответа, взгляд его затуманился, будто он прислушался к чему-то внутри. — Хотя… недавно. Сразу после всплеска. После того, как она… Черт!

Он выглядел разбитым. На его обычно непроницаемом лице читалась усталость до мозга костей и тяжелая, давящая вина. От этого у меня в груди сжалось что-то теплое и колючее одновременно.

— Я правда не хотела всего этого, — выдохнула я, глядя на ту дверь, за которой растворилась та совершенная, яростная тень. — Ты верни ее. Беги, догони. Я… я все ей объясню. Скажу, что это была случайность, глупая девчоночья шалость, что я здесь — ошибка, что я не хотела врываться в вашу жизнь.

— Маша, — он произнес мое имя не так, как раньше — не властно, не гневно, а с какой-то усталой, беззащитной нежностью, и сделал шаг ко мне.

В этот момент луч света от свечи упал на его обнаженную грудь. Чуть левее сердца, на бледной, гладкой коже, алел четкий, бесстыдный отпечаток. След от губ. Яркий, сочный, красно-вишневый, как спелая ягода, раздавленная на снегу. Знак только что случившейся близости.

Внутри у меня все оборвалось и провалилось в ледяную пустоту. Старуха твердила: «жена». А здесь, в его мире, в его реальной, осязаемой жизни — другая. Та, что имеет право оставлять такие метки. Та, чья боль была такой настоящей, такой огненной и оправданной.

— Скажи, — мой собственный голос донесся до меня со стороны, плоский, безжизненный, — как сделать так, чтобы я больше тебе не снилась? Ведь не спать… не спать я не могу вечно.

Он нахмурился, его темные, почти черные брови сошлись в строгую, озабоченную складку.

— Ты что? Конечно, спи. Зачем такие мысли? Ты все не так поняла, — он сделал еще шаг, и его сложенные крылья за спиной непроизвольно шевельнулись, нарушая равновесие воздуха в комнате. — Я могу все объяснить. Давай просто поговорим.

«Объяснить?» — мысль пронеслась с горькой иронией. Объяснить что? Что у него есть она, живая, страстная, прекрасная в своем гневе, а я — лишь призрак, наваждение, магическая цепь на шее, которую нельзя сбросить?
— Не надо, — я отступила, чувствуя за спиной шершавую прохладу камня. — Беги за ней. Она… она явно лучше. Правильнее. Настоящая.

Глава 11

Игнат

Солнце заката лилось через высокое витражное окно, окрашивая каменные плиты пола в кроваво-золотые пятна. Я сидел в кресле напротив отца, откинувшись на спинку, но внутри будучи напряженным, как тетива. Его слова, как жернова, медленно и неумолимо перемалывали моё сопротивление.

— Пора, Игнат. Пора остепениться. Роду нужен наследник. Трон не потерпит шатаний. Ты уже… сколько? Два века гуляешь? Пора.

Отец, король нашего клана, сидел в своем тронном кресле, которое он притащил в мои покои для этого «непринужденного» разговора. Его крылья, темно-бронзовые, с прожилками, словно из чистой меди, были сложены за спиной, но их размер и мощь все равно давили на пространство.

— Я еще не встретил Истинную, — повторил я в тысячный раз, чувствуя, как дракон внутри меня беспокойно ворочается при этих словах. Ощущение было смутным, но нерушимым: где-то есть она. Тот самый отзвук души, который сделает все иным.

— А если никогда не встретишь? — отец не раздражался. Он констатировал факт. — Многие живут без Истинных. И живут прекрасно. Меньше проблем, меньше боли. Ты должен взойти на трон. Для этого неважно, нашёл ты свою половинку или нет. Выбери любую достойную девушку из клана, назови её имя — и она согласится с радостью.

— Отец… — я тяжело вздохнул, проводя рукой по лицу. Усталость от этих бесконечных разговоров, от давления долга, грызла изнутри.

— Или ты хочешь, чтобы выбрал я? — его голос прозвучал спокойно, но в нём мелькнула сталь. Это было ново. Это был ультиматум.

Холод пробежал по спине.
— Нет, — ответил я резко, поднимая голову. — Я выберу.

Мозг лихорадочно заработал. Нужно имя. Любое. Кто-то знакомый, чтобы выиграть время, чтобы отцу не пришло в голову навязать какую-нибудь чопорную принцессу из соседнего клана. Перед глазами всплыло лицо.
— Дана. Девушка из рода Лунных Теней. Мы… мы давно знакомы. Пусть будет она.

С Даной мы и правда были вместе лет пять. Она была красива, темпераментна, и её часто можно было найти в моей постели, что для других было редкой честью. Страсти между нами не было, но было привычное удобство и взаимная симпатия. Лучше уж с ней, чем с незнакомкой, на которую придется тратить силы и время.

Отец молча смотрел на меня несколько секунд, его зрачки сузились, оценивая.
— Хорошо. Пусть будет Дана. Объявляй о помолвке. Через месяц — свадьба.

Он поднялся, его крылья расправились, на мгновение затмив свет из окна, и он вышел, оставив после себя запах камня, старой кожи и неоспоримой власти.

Мы объявили о помолвке. Дана сияла. Её зелёные глаза искрились триумфом, когда она принимала поздравления. Для неё это был социальный взлёт, о котором она, наверное, мечтала. Для меня — передышка. Всё казалось улаженным. Три недели — и формальность будет соблюдена. Дракон внутри дремал, не выражая ни восторга, ни протеста. Казалось, так и должно быть.

А потом, спустя два дня после объявления, мир треснул.

Я шёл по длинному, пустому коридору в восточном крыле, думая о предстоящем совете, и вдруг… воздух заструился. Каменные стены поплыли, как в жару. Передо мной, словно сквозь треснувшее стекло, возникло видение.

Комната. Странная, маленькая, с мебелью незнакомых очертаний и девушка. Она стояла на коленях перед каким-то блестящим овалом, а в руках у неё была книга. Её губы шевелились. Я не слышал слов, но почувствовал их. Как крючья, впившиеся мне в душу. Как петлю, набрасываемую на самое нутро.

— Нет… Стой… — рванулся я, пытаясь дотянуться до неё, до этой глупой, неведающей девочки из другого мира.

Я чувствовал, как меня тянет. Не физически, а сущностно. Как будто всё моё естество, вся магия, что клокочет в крови, устремилась к этому призрачному образу. Я попытался упереться, сдержать напор чужого заклятья силой воли, магией клана… Бесполезно. Это было сильнее. Древнее. Как закон природы, который нельзя отменить.

Видение исчезло так же внезапно, как появилось. Я стоял один в пустом коридоре, прислонившись к холодной стене, сердце колотилось как бешеное. Перед глазами всё ещё стояло её лицо.

«Бред, — пытался я убедить себя, отталкиваясь от стены и продолжая путь. — Усталость. Галлюцинация от переизбытка магии».

Но дракон внутри не обманешь, он проснулся. Не просто проснулся — он завыл. Тихим, протяжным воем тоски и узнавания. Это была она. Та самая, чей зов я ждал два столетия, и она, ничего не ведая, разорвала реальность и связала наши жизни воедино одной дурацкой ворожбой.

Последующие дни стали адом. Я пытался достучаться до неё во сне. Угрожал. Умолял. Просил снять заклятье, пока не поздно. Потому что с каждой минутой тяга становилась сильнее. Мысли были только о ней. Её образ вытеснял всё: государственные дела, подготовку к свадьбе, даже Данин привычный запах стал казаться чужим и раздражающим.

А когда в одном из таких снов я поднёс к её горлу нож, отчаяние достигло пика. Потому что всё, чего я на самом деле хотел в тот миг — не убить, а притянуть к себе, вжать в камень стены и целовать до тех пор, пока это проклятое заклятье не станет ненужным, ибо реальность превзойдёт его.

Я перестал посещать покои Даны. Всё свободное время тратил на поиски способа открыть портал, создать устойчивый мост. Потратил уйму сил, чтобы явиться ей во сне, договориться о встрече. Она не пришла. Она забыла. Каждая минута без неё стала пыткой. Ожидание следующей ночи, следующего сна, где я мог её увидеть, было мучительным и сладостным одновременно.

Истинная. Моя Истинная. Из другого, хрупкого, лишённого магии мира.

А потом была та ночь. Ночь, когда я, наконец, смог проявиться достаточно сильно, чтобы коснуться её не только во сне. Когда я поцеловал её, и в этом поцелуе было всё: и ярость за причинённую боль, и отчаяние, и та самая, настоящая, дикая страсть, что рвалась наружу с момента первого видения. Когда я поставил на ней свою печать — серебряный знак обручения моего клана, — вложив в узор всю свою волю и признание, я понял: пути назад нет.

Глава 12

Маша

Было не просто обидно. Было горько, унизительно и больно до тошнотворного спазма где-то под рёбрами. Внутри всё сжалось в крошечный, но невероятно плотный и колючий ком — будто проглотила осколок льда, утыканный иглами. Вот она, судьба, преподнесённая дурацкой девичьей шалостью! Ну и ладненько. Ну и чудесно. Я больше не хочу его видеть. Точка. Ни в этих ярких, пугающих снах. Ни в мутных отражениях зеркал. Нигде. Никогда.

Именно поэтому, наскоро собрав сумку и бросив маме на ходу «у меня дела», я вскочила на последний автобус до Москвы. В полупустом, пропахшем бензином и затхлостью салоне я сидела у окна, уставившись в чёрное заледеневшее стекло, и боролась с собой. Дремала урывками по пять-семь минут, а потом вздрагивала от каждого толчка на ухабе, от каждого скрипа двери, заставляя себя широко раскрывать глаза, чтобы не провалиться. Не провалиться туда, где его мир, его каменные стены и его взгляд, полный непонятных мне претензий и… чего-то ещё. Приехала затемно, в пустую квартиру — Вика, как обычно, пропадала неизвестно где. Не включая свет, я побрела на кухню, налила себе две огромные кружки самого крепкого, почти чёрного кофе из наших запасов и выпила их одну за другой, стоя у холодного окна и глядя на редкие огни спящего города. Жидкость обожгла язык и горло, сердце затрепыхалось, как пойманная птица, но тягучая волна сна отхлынула, подарив несколько драгоценных часов мнимой ясности.

Днём я пыталась занять себя до предела. Отдраила до блеска уже чистую плиту. Перетряхнула весь гардероб, хотя стирала неделю назад. Раскрыла конспекты, пытаясь впихнуть в голову даты и термины. Но тяжесть наваливалась физически, как мокрая шуба. Веки наливались свинцом, ресницы слипались, а буквы на странице начинали плыть и расползаться, словно написанные на воде. Я шлёпала себя по щекам — сначала легко, потом всё сильнее, вставала и ходила кругами по комнате, бормоча про себя бессвязные обрывки стихов.

— Ты в порядке? — Вика, вернувшаяся с пар, замерла на пороге, рассматривая меня. — Маш, на тебе лица нет. Совсем. Ты как призрак, бледная, глаза ввалились.

— Всё нормально, — буркнула я, с усилием фокусируя на ней взгляд.

— Слушай, а что сделать, чтобы совсем не спать? Ну, есть же какие-то способы?

Она смотрела на меня, будто я предложила отрезать себе палец.

— Ты с ума сошла? Иди спать, немедленно! Ты себя в могилу загнать хочешь? Ты же еле на ногах стоишь!

— Не хочу спать, — упрямо повторила я, и мой голос прозвучал сипло и странно.

— Ну, как знаешь, — пожала она плечами, и в её глазах читалось беспокойство, смешанное с раздражением. — Только потом не ной, что голова раскалывается.

Она ушла в комнату, и вскоре оттуда донёсся ровный, беззаботный храп. А я осталась одна. Бродила по квартире, как неприкаянная тень, потом, не вынеся гнетущей тишины и духоты, которые сами по себе были снотворным, вышла в подъезд. Там пахло сыростью, ржавчиной и старым кошачьим кормом. Я села на ледяную бетонную ступеньку, прислонилась головой к холодным перилам и проваливалась в короткие, обрывистые провалы забытья. Дремала по две-три минуты, а потом вздрагивала и открывала глаза от каждого скрипа входной двери, от далёких шагов на улице, от собственного учащённого сердцебиения. Потом, окоченевшая, вернулась в квартиру, нашла на дне чайника горький, остывший кофейный осадок и выпила его, морщась.

На занятиях я впивалась ногтями в ладони до боли, до белых лунок, кусала внутреннюю сторону щеки, пока не чувствовала солоноватый привкус крови, пила воду мелкими, частыми глотками, заполняя желудок холодной тяжестью. Преподаватель по древнерусской литературе, заметив мой стеклянный, отсутствующий взгляд, сделал мне тихое, но строгое замечание. Я кивала, ничего не понимая. К вечеру я была похожа на выжатый, высушенный на ветру лимон — сморщенная, жёлтая, с трясущимися руками. Шла домой, почти не видя дороги, спотыкаясь о невидимые неровности асфальта и бордюры.

Дома я, не снимая даже куртки и сапог, побрела в ванную. Не думая, не рассуждая, повернула кран с ледяной водой на полную и шагнула под душ. Прямо в одежде. Жестокий, обжигающий холод хлестнул по голове, по плечам, хлынул за воротник, заставив захлебнуться и закричать от шока. Я стояла, трясясь мелкой дрожью, зубы стучали, но сознание пронзила острая, почти болезненная ясность. На несколько драгоценных минут. Вытерлась наскоро полотенцем, натянула сухой, грубый свитер, который кололся и чесался, и села за стол. Раскрыла учебник. «Не спать. Только не спать. Не видеть его», — бормотала я беззвучно, как заклинание.

Но тело — предатель. Оно мудрее отчаянной воли. Медленно, неотвратимо, как заходящее солнце, моя голова стала клониться к раскрытой книге. Веки, тяжёлые, как свинцовые ставни, опустились. И чёрная, густая, беспробудная тьма накрыла меня с головой, смыв последние остатки сопротивления.

*****************************************************

Дорогие мои, хочу познакомить вас с одним из участников нашего моба.

Суженый по заявке или попаданка для драконьего лорда

Лина Дорель

https://litnet.com/shrt/qVEp

Глава 13

Маша

Я лежала на чём-то невероятно мягком, упругом и тёплом. Это не был стол, не диван и уж точно не страницы «Слова о полку Игореве». Я открыла глаза.

Прямо надо мной, в считанных сантиметрах, было его лицо. Игнат. Я лежала… на его голой груди. Щекой чувствовала твёрдые мышцы, тепло кожи, ровный, сильный стук сердца под рёбрами. Он смотрел на меня сверху вниз, и на его обычно суровом, замкнутом лице была улыбка. Не торжествующая, не насмешливая. Облегчённая. Бесконечно, до дрожи в руках, нежная.

— Боги… — прошептал он, и его низкий голос был хрипловатым от сдерживаемых эмоций. — Ну, наконец-то. Что с тобой, крошка? Почему ты… почти пустая? — Его чёрные глаза, в которых сейчас не было и намёка на холодный металлический блеск, а только тёплая, живая, бездонная глубина, смотрели с такой сосредоточенной заботой, что у меня внутри всё перевернулось и ёкнуло, как от внезапной боли.

— Опять ты, — выдохнула я, и в этих двух словах вылилась вся моя накопленная усталость, злость и беспомощность.

Я попыталась оттолкнуться, сесть, но его рука на спине даже не дрогнула. Тогда я инстинктивно потянулась свободной рукой к своему предплечью — к тому самому месту, где в прошлый раз оставила кровавые царапины. Ущипнуть. Ударить. Сделать что угодно, лишь бы вырваться из этого сна, из этой невыносимой близости.

— Нет! — его крик был резким, почти яростным, и в нём звенел неподдельный испуг. Он перехватил мою руку в воздухе, его пальцы сомкнулись на моём запястье не больно, но так твёрдо, что любое движение стало бессмысленным. — Не смей. Больше никогда. Слышишь?

— Пусти! Мне же больно! — я дёрнулась, пытаясь вырвать руку, но его захват был как тиски, обтянутые бархатом — непреодолимыми, но не жестокими.

Вместо того чтобы отпустить, он перевернул нас одним плавным, уверенным движением. Я оказалась на спине, на мягком ложе из мехов и тканей, а он накрыл меня сверху, опершись на локти, чтобы не давить всей тяжестью. Его огромные, кожистые крылья, тёмные, как ночное небо, были сложены за спиной, образуя над нами тёмный, уютный шатёр, отсекая остальной мир. В этом замкнутом пространстве пахло только им — дымом, кожей, чем-то диким и древним — и мной, пропахшей кофе, городской пылью и страхом.

— Я так соскучился, — прошептал он, и его губы почти коснулись моего виска. Он глубоко, с наслаждением вдохнул, будто мой запах был для него воздухом. — Ты пахнешь кофе, холодной водой и… изнеможением. Что ты с собой делала эти дни?

— Ага, «скучал», — я фыркнула, снова пытаясь выскользнуть, но его тело было неподвижной скалой, нагретой изнутри. — Я всё видела. Очень трогательно. Теперь пусти меня.

— Почему в тебе почти не осталось энергии? — он приподнялся ещё, чтобы лучше видеть моё лицо, его брови сошлись в тревожной, строгой складке. — Ты что, колдовала? Или заболела? Скажи мне. Пожалуйста, Мария.

— Не твоё дело, — бросила я, отводя взгляд куда-то в сторону, на резные деревянные балки потолка.

Он тяжело, сдавленно вздохнул, как человек, с трудом сдерживающий порыв. Вместо того чтобы трясти меня или кричать, он… опустил голову. Прижался лбом к моей груди, прямо туда, где под тонкой тканью свитера стучало моё взбудораженное сердце. Я опустила голову, чтобы посмотреть, что он затеял, но он не отпускал. И тогда я почувствовала.

От точки соприкосновения, от его лба, в меня хлынула энергия. Не какая-то эфемерная магия из сказок, а самое настоящее, живое тепло. Яркое, золотое, почти осязаемое. Оно вливалось в моё истощённое, промороженное тело, как нектар в высохший цветок. Разливалось по венам, согревая окоченевшие пальцы, наполняя лёгкие полной грудью воздуха, вымывая свинцовую муть из головы. Это было похоже на то, как замерзающий человек вдруг оказывается у пылающего камина. Невероятное, почти болезненное блаженство.

— Что? Что ты делаешь? — закричала я, испугавшись этого странного, интимного вторжения, и забилась в его руках, но он лишь прижался ко мне крепче, превратив объятие в незыблемую крепость.

— Лечу свою глупышку, — прошептал он прямо в ткань моего свитера, и в его голосе не было ни капли насмешки. Только бесконечная, сокрушительная нежность, от которой перехватывало дыхание. — Так нельзя. Нельзя доводить себя до такого. Ты теперь часть меня. Твоя боль — моя боль. Твоё истощение — моя пытка. Я чувствовал каждую твою минуту твоей боли, каждую твою попытку убежать.

— Я не твоя! — выдохнула я, но протест уже был слабым, формальным.

Прилив сил был настолько реален, что я почти почувствовала, как по телу пробегают мурашки от оживающей крови. Дрожь в коленях утихла, туман перед глазами рассеялся, открыв ясную, тревожную реальность этого сна.

— Может, теперь мы сможем поговорить? — предложил он, поднимая голову. Его глаза, тёмные и серьёзные, искали мой взгляд, требовали его. — Спокойно. Как двое разумных существ.

— Нет, — я снова уставилась в потолок, в узоры теней от свечей, играющие на тёмном дереве. — Сделай только одно. Сделай так, чтобы я больше никогда тебя не видела. Вот и всё, что мне нужно. Больше ничего.

— Боги, Мария… — в его голосе прозвучало настоящее, невыдуманное страдание и полное недоумение. — Что за безумные слова?

Он начал говорить. Медленно, тщательно подбирая слова, будто переводил с древнего, забытого языка на мой. Он рассказывал об Истинных. Не о «суженых-ряженых», а о второй половинке самой души, о единственном отзвуке во всей вселенной, который делает твоё существование полным. О том, что моё неумелое, детское заклятье сработало, как ключ, повёрнутый в спасительном замке, который он искал веками. Что мы связаны теперь не просто магической нитью приворота, а чем-то несравненно более глубоким — самой основой нашего естества. Что по законам его клана, по их древним и неумолимым обычаям, я уже его жена, потому что он поставил на меня свою печать — этот серебряный браслет на запястье, — а я её приняла, пусть и не ведая, что творю. Что через двадцать пять дней, в ночь полнолуния, он откроет стабильный портал в моём зеркале, и если я решусь шагнуть в него, мы обвенчаемся в горном храме его предков, перед лицом его богов и его рода.

Глава 14

Маша

Утром я проснулась с ощущением, которого не знала, кажется, с самого детства. Это была не просто бодрость — это была полнота. Будто каждую клетку тела бережно расправили, наполнили тёплым светом и вернули на место. Ни тяжести в конечностях, ни туманной дремоты под черепом. В груди лежало странное, сладковато-тяжёлое чувство, похожее на послевкусие от мёда и пряного вина — согревающее, уютное, чуть головокружительное. Я так и уснула — в его железных, но нежных объятиях, под его непрерывный, монотонный шёпот. Он шептал о том, какая я упрямая, нелепая и самая прекрасная на свете. О том, что будет ждать. Ждать столько, сколько потребуется. До абсурда дошло — теперь я высыпаюсь только в объятиях призрачного жениха из другого измерения. Это было смешно, страшно и невероятно грустно одновременно.

Но физическая реальность этой бодрости была неоспорима. На лекции по истории древнерусской литературы я не клевала носом, не считала мушек в солнечном луче. Я сидела, уперев подбородок в сцепленные пальцы, а под столом, скрытая от преподавателя, моя другая рука лихорадочно скользила по экрану смартфона. «Мифология драконов у славян», «драконы в западноевропейском фэнтези», «крылатые змеи в алхимических трактатах», «культ дракона в восточных традициях».

Бесконечные статьи, сканы старинных гравюр с чешуйчатыми тварями, обложки романов, цитаты из «Беовульфа» и «Песни о Нибелунгах». Всё это было захватывающе, эпично, красиво как иллюстрация… и абсолютно, беспросветно нереально. Мифы. Легенды. Блестящий вымысел романистов. Похоже, я окончательно сошла с ума и провалилась в самое что ни на есть фэнтези. Только мне, Маше, вечной отличнице и скептику, могло так «повезти» — призвать себе суженого из мира, который отрицает любая наука, любая логика и любой здравый смысл.

Когда следующей ночью я снова очнулась в его покоях, первое, что зафиксировал мозг — он не спал. Он сидел в высоком, резном кресле у тлеющего камина. Не читал, не пил вино. Просто сидел, склонив голову, и пристально, почти медитативно смотрел на сложные узоры огромного ковра у своих ног. Словно вслушивался в тишину, выискивая в ней едва уловимый звук моего приближения. Когда моя фигура материализовалась из ничего, он не вздрогнул, не обернулся резко. Просто медленно поднял глаза, и на его обычно суровом, замкнутом лице расцвела улыбка. Не радостная, не торжествующая. Усталая. Глубоко-глубоко усталая и бесконечно облегчённая.

— Маша, — произнёс он, и моё имя на его языке, гортанное и мягкое, прозвучало как долгожданный выдох после задержки дыхания.

— Ну, привет, — пробормотала я, инстинктивно оглядывая привычное пространство — каменные стены, полки с книгами, высокое окно, за которым вечно царила ночь.

И тут я заметила несоответствие. За его широкой спиной, обтянутой простой тёмной тканью туники, не было и намёка на те чудовищные, величественные крылья. Они казались такой же неотъемлемой частью его облика, как чёрные волосы или пронзительный взгляд. Их отсутствие было… неестественным.

— А крылья твои где? — сорвалось у меня раньше, чем я успела подумать.

Он усмехнулся, слегка склонив голову набок, и в его тёмных глазах мелькнула искорка того самого, дикого, нечеловеческого существа.

— Так и в самом начале, когда ты впервые увидела меня в зеркале, их не было. Дракон проявляется не всегда. Только когда эмоции слишком сильны. Когда нужна вся мощь… или когда надо защитить то, что дорого. — Он сделал паузу, изучая моё лицо. — Но если тебе интересно, я могу их показать. Сейчас.

В его последних словах прозвучала не просьба, а готовность. Готовность обнажить передо мной свою самую дикую, пугающую суть.

— Не надо, — тут же, почти рефлекторно, выпалила я.

Он рассмеялся — тихим, низким, грудным смешком, который отозвался у меня где-то в районе солнечного сплетения лёгкой, приятной дрожью. Он поднялся с кресла и сделал шаг в мою сторону. Я, как заворожённая крольчиха перед удавом, отступила назад, пока не почувствовала за спиной край массивной кровати.

— Давай… давай поговорим, — сказала я, и голос мой прозвучал тише, чем я хотела. Сердце колотилось, но теперь не только от животного страха. От чего-то нового. От памяти о том, как он согревал меня своим теплом. От осознания, что за эти дни он стал… знакомым. Пусть и жутко знакомым.

— Хорошо, — легко, почти с радостью согласился он и жестом пригласил меня сесть на край ложа.

Глава 15

Маша

Я опустилась на самую кромку, готовая в любой миг отпрыгнуть. Он сел рядом, но оставил между нами почтительное расстояние. Не метр, конечно. Но достаточное, чтобы я не чувствовала себя в ловушке.

Я засыпала его вопросами. Сначала робко, общими фразами. Потом, видя, что он не сердится, не отмахивается, а внимательно слушает, смелела. Спрашивала о его мире. О законах, о людях, о том, как всё устроено. Он отвечал терпеливо, иногда мягко улыбаясь моей наивности, иногда его лицо становилось серьёзным, когда речь заходила о долге, войнах или магии. Потом, будто решив, что лучше один раз увидеть, он протянул руку и раскрыл ладонь.

Воздух над его кожей задрожал, заискрился. И из этого сияния, словно из тумана, начал сплетаться образ. Не голограмма в нашем понимании — это было живое, дышащее светом видение. Город. Огромный, светлый, устремлённый в небо. Не мрачная крепость, а место потрясающей красоты и гармонии. Дома из бледно-золотистого камня, украшенные ажурной, словно кружевной резьбой. Широкие, безупречно гладкие улицы, по которым текли не люди, а скорее, разноцветные реки изящных существ в лёгких, струящихся одеждах. Фонтаны, в которых вода переливалась всеми цветами радуги, будто была соткана из света. А в небе, среди башен, грациозно скользили небольшие, изящные существа на спинах миниатюрных, сияющих чешуёй драконов… Это зрелище заставило у меня перехватить дыхание. Это была ожившая мечта. Самая красивая иллюстрация из самой дорогой, самой желанной книги моего детства.

— Надо же… — прошептала я, не в силах оторвать взгляд от этого чуда, танцующего на его ладони.

— Тебе понравится, моя милая, — тихо сказал он, и его голос был таким же тёплым и ласковым, как свет, исходящий от миниатюрного города. — Ты будешь там счастлива. Я сделаю всё для этого.

В этот момент его свободная рука легла поверх моей, безвольно лежавшей на колене. Он не просто коснулся. Он обвил её своими пальцами, поднёс к лицу. Его взгляд, тёмный и невероятно сосредоточенный, не отрывался от моих глаз, пока его губы — мягкие, чуть шершавые, невероятно тёплые — не коснулись сначала тыльной стороны моей ладони. Потом, медленно, почти церемонно, переместились на внутреннюю сторону запястья. Прямо туда, где под кожей пульсировал серебристый узор. От его прикосновения по всей руке пробежала волна тепла, но на этот раз это было не магическое вторжение, а просто жар его тела, его дыхания, его преданности.

Я не знаю, почему не дёрнула руку. Не знаю, почему в следующий миг он оказался ближе, а его взгляд приобрёл новую, тревожащую глубину, стал темнее, полным немого, но настойчивого вопроса. Я не знаю, почему вместо того чтобы оттолкнуть его, моё собственное тело сделало едва уловимое, почти предательское движение навстречу. Может, всему виной была сама атмосфера этого места, пропитанная магией, нарушающая все законы физики. Может, ослепительная красота только что увиденного мира, который он мне подарил, как подарок. А может… просто он. Его упрямое, нелепое, отчаянное желание быть рядом. Его абсолютная, сокрушительная нежность, которая исходила от него, как тепло от раскалённых углей.

Он наклонился. На этот раз я не отвернулась. Его губы коснулись моих. Сначала лишь намёком, пробой, вопросом. Потом, когда мои веки сами собой опустились, а в груди что-то ёкнуло и распахнулось, поцелуй стал глубже. Увереннее. В нём не было той яростной, отчаянной страсти нашего первого соединения. Здесь была медленная, сладкая, исследующая нежность. Он вёл, а я… я позволила. Более того, где-то в самой глубине, за всеми страхами и сомнениями, что-то мощное и древнее откликалось ему, раскрывалось навстречу, как ночной цветок — луне.

Он оторвался, чтобы заглянуть мне в глаза. Я ожидала увидеть триумф, победу. Но в его взгляде была лишь бездонная благодарность и та самая, знакомая уже, сокрушительная нежность, которая размягчала что-то каменное внутри меня. Потом его губы снова нашли мои, а его пальцы — пуговицу на моей нелепой, домашней фланелевой кофте. Он раздевал меня не спеша. Не срывая, а словно разворачивая драгоценный свёрток. Каждое прикосновение его пальцев к освобождающейся коже зажигало под ней крошечные, яркие искры. Когда одежда осталась лежать на полу, а я сидела перед ним в одном только серебристом свете, лившемся из невидимого источника, он отодвинулся на шаг, чтобы посмотреть. Его взгляд скользил по моим плечам, груди, бёдрам, и в нём было столько чистого, почти благоговейного восхищения, что мне стало жарко. Не от стыда. От чего-то более сильного, более первобытного.

— Ты прекрасна, — прошептал он хрипло. Это прозвучало не как комплимент, а как констатация неоспоримой, священной истины.

Потом он сбросил с себя свою простую тунику одним движением. И я впервые увидела его полностью, без спешки, без паники, при ярком свете. Он был… скульптурой. Высеченной из мрамора и ожившей. Каждый мускул был отточен, каждая линия — совершенна. Бледная кожа, по которой, как тонкие серебряные нити, тянулись едва заметные шрамы — молчаливые свидетельства другой, суровой жизни. Он снова приблизился, и теперь наша кожа соприкоснулась по длине тел. Я вздрогнула от контраста — моя кожа была прохладной, его — обжигающе горячей, будто внутри него горел тот самый драконий огонь.

Он не торопился. Его ладони, скользили по моим бокам, обрисовывая талию, поднимаясь к лопаткам, опускаясь к бёдрам. Будто запечатлевал в памяти каждую изгиб, каждую косточку. Его поцелуи, влажные и горячие, рассыпались по моей шее, опускались к ключицам, медленно, неумолимо спускались ниже… Каждое прикосновение было выверенным, продуманным, направленным не на то, чтобы взять, а на то, чтобы разжечь, растопить, довести до той грани, где страх превращается в желание. И у него это получалось. Я тонула в этих ощущениях, теряя нить реальности. Переставала понимать, где я, кто я. Существовали только его руки, его губы, его низкий, бархатный голос, шепчущий что-то на своём гортанном, непонятном языке прямо в мою кожу.