Мой любимый эльф: жена для короля

Глава 1. Подземная тишина

Я потеряла счёт дням.

Солнце не проникает в эту каменную утробу. Свет даёт только один факел, прикреплённый к противоположной стене, и его пламя мерцает в такт моему дыханию, будто мы делим одну жизнь на двоих. Когда он гаснет, слуги учителя зажигают новый, но я никогда не вижу их лиц. Только тени на стенах, длинные и искажённые, скользящие по каменным плитам, как призраки, которым тоже здесь место.

Я сижу в углу клетки, прижавшись спиной к холодным прутьям, и слушаю, как вода капает с потолка. Капля. Пауза. Капля. Пауза. Этот звук стал моим единственным собеседником. Он отсчитывает время, которого у меня не так много, потому что учитель прав в одном: человеческая жизнь коротка. А жизнь, проведённая под землёй, в сырости и холоде, без солнечного света, без тепла, без надежды — она ещё короче.

Моё тело уже не болит так, как в первые дни. Оно привыкло к цепям, к жёсткому каменному полу, к тому, что каждый сантиметр моей кожи покрыт синяками и ссадинами, которые не успевают заживать до следующего визита учителя. Я научилась не обращать внимания на голод. Я научилась не думать о том, что происходит наверху, в мире, где есть деревья и ветер, где есть луна и звёзды, где есть он — мой муж.

Шаги раздаются в коридоре задолго до того, как я вижу их источник. Тяжёлые, размеренные, они приближаются медленно, будто их обладатель никуда не спешит, будто у него впереди вечность. И в какой-то степени это правда — у него есть вечность. У меня же её нет.

Факел вспыхивает ярче, когда учитель останавливается перед моей клеткой. Его рыжие волосы в этом свете кажутся кровавыми, а тёмно-зелёные глаза — чёрными, как два колодца.

Он улыбается.

— Ты всё ещё жива, — произносит он, ставя на пол глиняную миску с чем-то, отдалённо напоминающим кашу. — Признаюсь, я впечатлён. Твоя человеческая живучесть превосходит мои ожидания.

Я молчу. Я научилась молчать, потому что каждое сказанное слово он использует против меня. Потому что мои мольбы лишь развлекают его.

Он присаживается на корточки, и его лицо оказывается на уровне моих глаз. Я чувствую запах перечной мяты и горечи, исходящий от его одежды, и меня тошнит от этого запаха, потому что он означает его бесконечное, всепоглощающее наслаждение моим страданием.

— Знаешь, что приносит мне наибольшее утешение в эти долгие дни? — спрашивает он, и в его голосе звучит та же ласковая жестокость, от которой у меня сводит желудок. — Мысль о том, что ты проведёшь здесь всю свою короткую, никчёмную человеческую жизнь. Что ты сгниёшь в этой темнице, как и подобает таким жалким созданиям, как ты. Что твои кости станут частью этого пола, и никто никогда не узнает, где ты покоишься.

Я смотрю на него, и в моём взгляде нет ничего. Пустота. Я научилась смотреть пустотой, потому что это единственное, что он не может у меня отнять.

— А не проще ли убить меня? — спрашиваю я, и мой голос звучит хрипло, будто я не пользовалась им долгие дни. Впрочем, так и есть.

Учитель смеётся. Смех его отражается от стен и возвращается ко мне многократным эхом.

— Убить тебя? — он качает головой, и его рыжие волосы скользят по плечам. — О, нет, моя дорогая. Смерть — это освобождение. Это конец боли, конец страданий, конец всему. Зачем мне дарить тебе освобождение? Зачем мне лишать себя удовольствия наблюдать, как ты увядаешь, как гниёшь заживо, как каждый день твоей жизни становится для тебя пыткой?

Он протягивает руку сквозь прутья и накрывает мою ладонь, лежащую на холодном полу. Его холодные пальцы сжимаются вокруг моих, сначала мягко, почти ласково, а затем — с такой силой, что кости хрустят.

— Твоя боль, — шепчет он, и его глаза горят в полумраке, — это лучшее утешение, которое я знаю. Твои слёзы — всё это питает меня, наполняет меня теплом, которого мне так не хватает в моей долгой, долгой жизни.

Он резко наступает мне на руку. Каблук его сапога вдавливается в мои пальцы, и я чувствую, как ломается кость — сначала одна, потом вторая, потом третья. Крик вырывается из моей груди помимо воли и я сама пугаюсь этого звука.

Учитель слушает мой крик, закрыв глаза, и на его лице появляется выражение блаженства, будто он вдыхает самый сладкий аромат в мире. Когда мой голос срывается и крик превращается в хрип, он открывает глаза, убирает ногу, поднимается и, не оглядываясь, уходит в темноту коридора. Тяжёлая дверь лязгает, замок щёлкает, и я остаюсь одна с раздавленной рукой, прижатой к груди, и с тихими, сдавленными всхлипами, которые я не могу остановить.