Мой муж — чужой (но не чуждый)

Глава первая, в которой плен оказывается свободой

Они сказали: орки не берут пленных. Они убивают, грабят, сжигают. Если ты видишь орка — беги. Если не можешь бежать — молись. Если не веришь в богов — умри достойно.

Я не бежала. Не молилась. Не умерла.

Стояла на дороге, с корзиной яблок, когда их отряд появился из-за холма. Двадцать, тридцать — не считала. Зелёные, огромные, с клыками, с запахом пота и железа, с оружием, которое я не знала как называть.

Остальные бежали. Я — нет. Потому что ноги не слушались. Потому что корзина была тяжёлой, и я не хотела её бросать. Потому что, в глубине души, я устала бежать. От всего.

Орк остановился передо мной. Самый большой, с шрамом через левый глаз, с бронёй из кожи и чешуи, с топором, который мог разрубить меня пополам, не замедляя шага.

«Человек, — сказал он. Голос был низким, хриплым, с акцентом, который я не ожидала — не грубым, просто другим. — Почему не бежишь?»

«Ноги, — сказала я правду, потому что ложь требовала сил, которых не было. — И яблоки. Тяжёлые.»

Он посмотрел на корзину. На меня. На дорогу, где остальные бежали, кричали, оставляли вещи.

«Яблоки, — повторил он, как будто проверял перевод. — Еда?»

«Да.»

«Для кого?»

«Для рынка. Для продажи. Для...» Я замолчала, потому что «для жизни» звучало глупо, когда жизнь могла закончиться в любую секунду.

Он протянул руку — огромную, зелёную, с когтями, которые могли разорвать. Я не дрогнула. Не потому что храбрая — потому что устала.

Он взял одно яблоко. Понюхал. Откусил — клыками, которые должны были пугать, но просто были частью его рта.

«Сладкое, — сказал он. Потом, неожиданно: «Мы тоже выращиваем. Яблоки. В горах. Холодно, но растут.»

Я смотрела на него. На орка, который говорил о садоводстве. На чудовище, которое не убивало меня.

«Вы не убьёте меня?» — спросила я, потому что нужно было знать.

«Могу, — сказал он честно. — Но ты не враг. Не воин. Не угроза. — Он посмотрел на свои руки, на топор, на дорогу за мной. — Мы не убиваем без причины. Это — ложь ваших историков. Мы убиваем, когда надо. Когда защищаем. Когда...» Он помолчал. «Когда приказывают. Но я — старейшина. Я решаю.»

«И ваше решение?»

Он вернул яблоко в корзину. Не откусанное — целое, с его зубами, но не съеденное.

«Ты идёшь с нами. Не пленница — гость. Учишь нас. Мы учим тебя. Обмен.»

«Обмен чего?»

«Знаний. Способов. Как растут ваши яблоки. Как растут наши. — Он улыбнулся, и клыки были там, но улыбка была — усталой, человечной, его. — Мы устали воевать. Устали быть чудовищами. Хотим — другое. Ты — начало.»

Я посмотрела на дорогу, по которой бежали остальные. На свой дом, который я никогда не любила. На жизнь, которую не выбирала.

«У меня есть выбор?»

«Всегда. — Он отступил на шаг, дал пространство. — Можешь бежать. Сейчас. Я не остановлю.»

«А если пойду?»

«Тогда учишься. Вместе. — Он протянул руку снова — не для яблока, для меня. — Я — Грашнак. Не вождь, не бог. Старейшина. Садовод. Тот, кто устал.»

Я взяла его руку. Зелёную, шершавую, тёплую — не холодной, как ожидала. Тёплой, как моя.

«Мира, — сказала я. — Тоже уставшая.»

Глава вторая, в которой лагерь оказывается домом

Они жили не в пещерах. Не в грязи. В долине, защищённой горами, с домами из камня и дерева — грубыми, функциональными, но домами. С полями. Садами. С детьми, которые бегали и кричали на языке, который я не знала, но понимала — радость, страх, «мама, смотри».

«Вы не то, что рассказывают, — сказала я Грашнаку, на третий день, когда он показывал мне оранжереи — стекло, которое они выдували сами, для тепла, для роста.

«Мы то, что нужно врагу, — ответил он. — Страшные, чужие, лёгкие для ненависти. — Он коснулся листа томата — осторожно, как касается цветка, не камня. — Но мы — люди. Слово ваше, не наше. Мы — орки. Это значит: семья, земля, продолжение. Не война. Война — то, что навязали.»

«Кто?»

Он молчал. Потом — повёл меня к холму, за деревню. К кострищу, большому, старому. К костям, которые я не заметила сразу — человеческим, орочьим, перемешанным.

«Война, — сказал он. — Двадцать лет назад. Ваши рыцари пришли первыми. Сжигали поля, чтобы мы голодали. Мы защищались. Победили. Но цена...» Он указал на кости. «Мой отец. Мать. Сестра. Моя — человеческая. Она жила здесь, до войны. Ушла, когда началось. Не вернулась.»

«Она была...»

«Женой? Нет. Другом. Учителем. — Он смотрел на кости, но видел другое. — Она учила меня ваш язык. Я учил её — наш. Мы думали, что достаточно. Что знание победит страх.»

«Не победило?»

«Победило. Для нас двоих. Не для мира. — Он повернулся ко мне, и в его зелёном лице было то, что я видела в людях — потеря, упрямство, надежда, которая не умирает, только прячется. «Ты — вторая. Которую я привожу. Которая может не уйти.»

«Я могу уйти?»

«Всегда. — Он сказал это, как говорил на дороге — честно, без уловок. — Но надеюсь — нет.»