Мой передвижной дом

Глава 1

Она не могла оторвать глаз от горящего дома. Тот занялся сначала сизым пламенем, потом пыхнул коричнево-малиновым, а когда пламя достигло половины каркаса дома, тогда королевским синим цветом, полоснуло поперек кабины, подобием молнии в среде затянувшегося дыма, и дальше заклубилось в горячем черном чаде вместе с шинами. Из дома доносился крик человека…

* * *

Олег Гавриш стоял на крутом глинопесчаном обрыве, обороченным в основании своим внутрь, подобием носа крейсера «Пенсакола», упирающимся выеденным рылом в мерзлый грунт глины берега бледного зимнего моря.
Там, в замерзшем море - видно было издалека - в местах мели: шелестели снега, переваливались пластами, друг через друга.
Задерживаясь, они будто раздумывали, осматриваясь, а потом вновь лениво, осторожно передвигались короткими рывками. 
Когда холерический ветер бросался на них своим разрозненным  вниманием, то  хватался с  силой метать и мести какое-нибудь застывшее, забытое место. 
Длинные зигзагообразные наметы волнистых сугробов не противоречили  ему, покорялись. У них была одна лишь свобода, - глядеть в стальное небо мышиного цвета. 
Небо вспыхивало кое-где резкими расщелинами облаков, прячущих за собой яркие акриловые краски глубокого морского дна верхнего мира.
 От возбужденного алого, до иссиня сапфирного вспыхивали эта расщелины. От них исходила неземная радость, и  там, и только там хранилась память дел прошлых лет, давних эмоций. 
Краски то и дело старались вырваться, вылиться вниз, к людям… 
Но их не пускали ревнивые тучи.
Наметы со страхом глядели на то, что их ожидало, куда гнал их ветер.
 Мерзлая, бьющаяся соленая вода, выплескивающая на ледяные корки, бескрайнее сизое вечно обещающее что-то море... 
Наметы старались отвести внимание либо обратно к небу, либо к глухому туманному горизонту, стараясь отвлечься от затянувшейся судьбы. Там вдалеке на одном и том же месте стояло одинокое рыболовецкое судно…
И, доползая, наметы, до края своего настоящего существования по сухому льду, они, ахая, ссыпались вниз, в сизую воду, не хитро сопротивляясь напоследок.
Обжигались ледяной водою, не успевали ни о чем пожалеть, ни о чем рассудить -  подхватывались уже Другим, - ожидающими их русыми гребешками волн, каждая из которых была обязательно в пенящейся короне, матертью-королевой. 
Ласково, словно детей своих, новорожденных, каждая из них, похлопывала наметы по шоколаднице, и принимала в свою, новую, странную жизнь.
Может быть, в ней было лучше?
Медленно происходил кругооборот: одно замещая, поглощая другое, шагало, путешествуя с каким-то смыслом, работой превышающей долгие-долгие сутки.
По пустынной же глади самого берега, соловой поверхности песка снег веселился горстями мерзлой крупы, несясь, завихряясь. 
Он считал себя избранным, но он был не так чист, намешанный илом и песком. 
На скользком полупрозрачном плато, оголенным вдруг, маскировался  еще один щит – щит наледи. Он притворялся мертвецом. 
Если остановиться, разгрести крупу снега, поддеть чуть взбухшую верхнюю корку льда, то увидишь этот щит. 
Он крупными ледяными лепешками синюшной воды, как дано было ему застыть, так и застыл. Лежал, таился, а, застигнутым принимался нашептывать вдруг всякому какой-то свой  секрет, что заключен был в грязной его среде. 
Будто в панике защищался, боясь за свою целостность.
И это тоже было любопытно-завораживающе. 
Ветер – шалопай продолжал в вольность хлопать по всяким углам, изучая едва ли меняющийся ландшафт за годы.
Романтические баллады зимнего моря, бьющиеся к славе рядовые сочинители-гребешки волн, наметы, щит корок льда, коих враньем заполнен был зимний свет, - все это изобретало свой новый шлягер… 
Когда-то Гавриш был одним из них…
Приморская погода свистела еще и крохотными кристаллическими блестками. Они лезли в рот, сыпались в нос, были настолько мелки, что не разобрать – замерзшая ли то влага моря, соль, или с неба все что-то летело?
Кристаллики не мечтали, ни обещали, не грустили. Они просто наполняли атмосферу, как планктон море. Жили, умирали.
Да, Гавриш когда-то был кем-то из них...
Писатель нашел место, где удобно было спуститься к берегу с обрыва. Там на участке грунта , еще летом отдыхающими были выбиты широкие ступени. 
По ним и зимой можно было и сходить. 
Но, разумеется, при этом необходимо высоко задирать ноги, чтобы добротно устремить в середину суглинистой ступени край своего каблука.
Важно: не угодить в какое-нибудь птичье пятно, или катающуюся ветку, чтобы не поскользнуться, не упасть.
 Удержаться, в случае чего, не было за что.
Спустившись, шагая по берегу, Гавриш обнаружил остатки летнего костра в виде разложенных  разнородистых камней по кругу.
Деревянные спицы с концами вилок, служащие для установки в них вертела на котелок, дабы варить уху, креветок, вечерний ужин.
Писатель осмотрел облюбованное людьми место, а отвлекшись, подошел к морю.
 Ступил на скользкую лепесчатую  поверхность его, внимательно вглядываясь во всякую неискусность. Шагнул еще. Еще. 
Пытливость вела вперед.
 Поплясывал, притоптывал, испытывая лед на крепость. Подошва отскакивала, как от резины, соскальзывала в сторону.
Сколько же людей затонуло здесь, нежданно, негаданно… В прошлых ясных летах в засасывающем иле, тихо затаившимся теперь подо льдом...
Гавриш отдавал отчет, что никто и ничто в окружности сотен километров не имел понятия о настоящем местопребывании его. В окружности десяти – пятнадцати километров не было ни живой души вообще.
И если б лед сломился, и он пошел ко дну, помочь мог, в таком случае,  только  сам себе. 
Писатель осторожно поторопился назад, к берегу.
Полгода Гавриш, как получил первые гонорары за печатные издания. Часть денег вбухал в ремонт квартиры. Другую - в депозит. Третью же - самую большую - выделил на давнюю свою мечту, - купил прицепной трейлер, подержанный кемпинг - прицеп, или как его еще называли - «прицеп-дача», чтобы отправиться в путешествие. 
«Мунстерлэнд» 98 года, в приемлемом состоянии, - белый автодом с четырьмя спальными местами, холодильником, кухней, умывальником и туалетом.
Фаркопом на  джипе 85 года, он выехал на пустынный берег Азовского моря, находящийся между Юльевкой и Приморском.
И вот тут, на высоком берегу,  живописно-выгодном месте, что с прошлого теплого сезона приглянулось ему, как случалось побывать здесь, он мог  созерцать в своем автодоме, тепле и уюте обезглавленный, высохший и взлохмаченный, как бок тараньки, берег зимнего моря.
Видеть старательную жизнь на его одеревенелой поверхности, бессильно бурчащие воды, бьющиеся вразнобой. 
Куда глыбы моря пытались втиснуться  от тоски и одиночества? Куда? Разве только с самого рассвета в горизонт ноздристо-медового холодного Солнца? 
В автодоме, после прогулок, писатель намеревался писать новый роман.
Полки над спальными местами прицепа «Мунстерлэнда»  были забиты консервами, сушеным хлебом, одеялами, книгами, одеждой. Кровати оставались свободными для сна.
Гавриш любил менять места для сновидений. 
В городской квартире привычкой он переходил посреди ночи из комнаты в комнату, в тех, где не было жены, бубня что-то себе под нос. Останавливался, разводил руками, дабы не уткнуться в темную стену и пройти в следующую дверь. Свет включать было нельзя.
Укладывался на новом месте и засыпал. 
Вот такие странности… 
Здесь же, в трейлере, не побродишь. Три шага – и ты в другом месте. 
Ночью в окно смотрелась изолированная светодиодная Луна.
 Она казалась огромной сырной светящейся головой с некоторыми срезами, пробующую этот сыр. Индивидуализирована, уродлива, она желала рассмотреть всех и каждого, а особенно тех, кто тыкал когда-то в нее пальцем.
Хандрила. Тогда  светила спокойно, безразлично, лишь в обязанность.
Молчаливо, странно висел  этот огромный гладкий шар, светящийся изнутри.
Он, как Гавриш упорно подтверждал себе, что  готов положить на алтарь особого одиночества всю жизнь и даже больше, без остатка… 
Сочинительство? Сочинительство тащило, тащило, как те наметы, выдирая из социума, а заодно отвлекая и от того же одиночества.
Гавриш  бросал это дело, потом брался, бился и начинал сызнова. 
Вернуться к всеми принятой, нормальной гражданской жизни… Литература…муза…
 И вот однажды взялось и получилось...
Обустроенный принцип образа жизни, перспектива… 
Дыхание ночи дробит раздражающее всхрапывание жены. Удушливая атмосфера удушлива надышанностью комнаты двоих.  
Острота чувств. А любовь была ли?
А если остановиться? 
Не тратить сил. Отказаться. Жизнь замрет?
 Гавриш приостановился, прислушиваясь к ощущению унылого затянувшегося чувства уединенности. 
 Жизнь - сваха. Терпелива. Плати тем, чем платят все, и от нее потянет  огуречной свежестью, запахом той мечтающей юности. Она знает, как привлечь. А ведь, может быть, тот запах изначально был муравьиным инстинктом…
Сваху эту нужно было хорошо разглядеть. А теперь что?
Только ты сам… 
На всякий запутанный маршрут размышлений, Гавриш брал сигарету, вспыхивал. Озарялись тонкие сведенные брови. Вдыхал, отводил глаза, ощущал, как блаженством наполняются легкие. 
Удавалось отвлечься на минуты. От самого себя, от мыслей и сосредоточиться, например, на том, на чем сосредотачивалась Луна, будучи в апатии.
Да, в эту поездку писатель уехал, не сказав ничего жене.
Теперь будет взбучка. 
«Впрочем, я ей говорил. Она должна понять».
 Мобильник, новая карточка. Только для случая экстренного вызова.
По другим поводам – отвлекаться не стоит. Не разбавляться на пустой треп, обещания. Отвечать на  вопросы с той «нормальной» стороны жизни, как, мол, дела, когда вернешься…
Цель «А» настоящей поездки - в течение пары недель после затянувшихся в месяц новогодних праздников и начала бесплодного февраля - взять, наконец, себя в руки,  начать роман.
Веро?
На взгляд Веро, Вероники, его жены - вся эта сомнительная работа сочинительства, писанина, которому служил Гавриш, все эти исчерканные листки, каракулевым, витиеватым, подскакивающим почерком - оценки в несколько тысяч долларов никак не могут стоить.
Она, ежедневно работающая, пытающая день за днем, ночующая смены, не понимала, за что человеку, таскающемуся в мятых шелковых штанах с полиамидовым портфелем и тубусом в руке, посасывающим разбавленное вино из бутылки, вдруг назначена такая сумма? 
За развитие геморроя? Это вменяемо? Ее это раздражало.
Но муж есть муж, деньги есть деньги.
Она не затруднялась знать, как адски подсластены заработки месяцами безденежья, странных взглядов за спиной соседей, уверенных в размазне, а то и в недоумии главного героя. 
Многочасового сидения за редакцией не поющих, молчащих в ступор, текстов, озарениям, воодушевлениям, бессильным, рвущим жестам бумагу, беседе со стенами комнат...
Ее, Веронику, успокоило только конкретное обещание, что муж-писатель писатель сможет потратиться  на нее, поиздержавшись на подарки и, пожалуй, поездкой в какую-нибудь западную страну.
Писателю еще не успелось представить какую именно страну, как «Верик» сияла и подскакивала, придерживая глазами благоверного. Она едва сдерживала распластавшиеся в разных видах улыбку.

Глава 2

Уладил  с  делами, запер квартиру, когда жена ушла на работу, оставил на тумбочке приблизительные координаты своего будущего местонахождения…
  Сразу «Мустерленду» не удалось попасть на избранное место, пришлось покататься по склону, найти удобный заезд по незамысловатому знаку -  корявую сливу, пышную летом и ныне оголенную уродливо. 
Под ней они с женой позапрошлым летом сидели в тени, она спала, а он читал и поглядывал через пригорок на море.
Сыскав сейчас требуемое место, прицепной дом свой - трейлер, писатель отсоединил от машины, отогнал джип  в сторону, с таким расчетом, чтобы из окошка автодома машину можно было видеть.
 В ночную пору от  окна трейлера лился  свет на ее лак. Свет пластом ложился на машину.  Бархат чистых, тихих облаков, ломтями плыл, отражаясь на ней. 
Луна признательно ярко горела в небе.
Спи себе спокойно.
 
Поблизости, километрах пятнадцати, этого своего зимнего месторасположения километрах пятнадцати находилась крохотная селушка, в которую и хлеб завозился раз в неделю и то летом. В селушку ту наезжали родственники в сезон к поредевшим бодрящимся местным бабушкам. «Морские» старушки ждали чистую веселую любовь своих чад, внуков.
А те, не без выгоды помогали на огородах, поливали, ездили на море. 
Потом наполняли овощами и фруктами авоськи и … долой - по городам.
Зимой «морские бабушки» в одиночестве под какой-нибудь телевизионный сериал месили ревматическими костяшками муку и пекли в старых печах хлеб.
Гавриш в данное зимнее путешествие по канонам набора витаминов, сброса лишнего веса решил взять необходимое. Скромно, но детально запастись.
Морская капуста, замороженный салат, проросшая хлипкая зелень из супермаркета в баночке, которая едва дождалась тепла в трейлере, орешки, сваренный заранее куриный бульон из домашней птицы, каши, обещанные быть приправленными бульоном, полуфабрикаты, на взгляд писателя, имеющие право назваться натуральными и постными, а тек же мед, яйца и все такое. 
Прихватил с собой популярные лекарства от простуды, к покою сердца, некоторых других внутренних болей.
Несколько дней в городе перед отбытием, держалась тоскливая и холодная погода. 
Крутилось около ноля, а к середине лютого дало так минус пятнадцать по ночам.  
Время. Дорога. Редкие встречные грузовички по трассе.
Всю дорогу думал: автодом-то достаточно  утеплен ли? 
По словам бывшего хозяина - да. Печь добротная двухколпаковая, способная работать и на мазуте, и на дровах. На нее вся и надежда.
 В « Мунстерлэнде» была частично снята обшивка, как покупателя Гавриша честно посвятили. В корпус в некоторых подгнивших местах запенен новый утеплитель. Следы обработки этого наполнения несли  доказательством несколько крупных, оставшихся  царапин на борту дома, и неаккуратных вмятин.
 "Ремонтеры" не очень-то осторожно демонтировали каркас...
Но вот – он на месте!
 Во второй половине дня, расположившись в трейлере, разложив вещи, перекусив  перед тем, как сесть за письмо, Олег решил прогуляться, подышать свежим воздухом. 
 «Доброе, разностороннее местечко!» - Думал он, глядя в море. Дух хватало.
Снега, намет, потрескивающий кожух моря. Разноцветное бродящее небо.
Гуляй себе. Руки в карманы поглубже - грейся.
Хотелось бы найти что-нибудь интересное под ногами - какого-нибудь Куриного божка, природный сувенир. 
Думать тут же и о романе. Все враскачку, не спеша. 
Кроме стихийности в намеченном романе, фабула была отточена почти безупречно, выразителен сюжет в противодействии главных героев. 
Тут бы еще какую-нибудь кроху, изюминку…
Может быть, здесь, под самыми ногами, она и найдется, намекнет.
Куриный божок еще никому не навредил. 
Олег отошел от дома около сотни шагов по берегу. Продолжать дальше путь лучше, если придерживаться видимой части земли. Берег брался вилять, сужаться и впереди просматривалась пойма, опасно прикрывшаяся снежным одеялом. А одеяло - хлипкий лед. 
Стоило ли вообще идти именно в эту сторону? Другое направление - не хуже.
Но он продолжил. 
После заворачивающейся поймы, залысины, вписывающейся круто в берег, дальше - совершенно обрушенное место.
"Ьут было, вероятно, размыто прошлой осенью", - предположил Гавриш.
Основание глиняного берега было разбито, изуродовано, развалено, лежало, как разломанный кусок халвы.
 Огромные туши - валуны земляных ухабистых тел, немного подтаявшие снизу, оголялись, заваленные шапками снега.
Гавриш рассудил, что если бы по верху берега были насажены деревья, то поражения, подобного обмывания были бы намного щадящими, и обрыв держался бы до сих пор. 
"На сей счет, - думал он, - стоит поговорить с официальными людьми из местной власти, через каналы городских своих  областных чиновников. Может быть, в следующий раз, придется также быть здесь?"
Гавриш постоял. Хотел, было развернуться назад и замер. 
В заснеженных развалинах обрушенных валунов он увидел отчетливый глубокий  человеческий след. 
Откуда здесь быть следу? 
Он прошел вперед, сощурился. 
«Черт, побери! Следы, так и есть! И они, оставлены здесь не более часа тому…
«Да нет значительно меньше!»
 Следы вели наверх.
По спине Гавриша мокрым холодом продралась какая-то мерзкая платформа  предупреждением.
За спиной что-то треснуло…
Воображение нарисовало: обернись, и увидишь,  Кто, и Что смотрит на тебя!
 Оглядевшись, поразмыслив, писатель направился к следам.
Ноги скользили, грозясь хозяину угодить между камней, накрытых снегом. Очертания форм валунов были весьма приблизительны.
Приходилось внимательно подбирать места для следующего продвижения. 
"Тот, кто здесь ходил следил за мной, что ли?" - пришло Гавришу. Следы не переставали удивлять. В них еще четко красовался отпечаток подошвы.
Тот ходок не раз проваливался. Вмятины-следы были строго очерченными или размывались вдруг в широкие проймы, когда тот падал.
"Спешил. Заметно. – Видел писатель. - Да, здесь все происходило совсем недавно. Не более получаса! Что за ерунда?"
Чем дальше, тем проймы, оставленные  тем ходоком, - телом его, локтей, разбросанных в стороны от его падения чаще обнаруживались.
«Точно следил за мной, а потом бежал!»
«Факт и то, что это крупный человек. Сильный, судя по таким объемам обвалов», - делал вывод Гавриш.
Писатель шагал, ощущая прилив адреналина, ретиво тыкал в завалы ногой, палкой, подобранной на ходу. 
Иногда целые каскады сугробов, наращенные здесь, посеревшие от пыли и поблескивающие старой снежной пожелтевшей корой потрескивали, будто общаясь. 
И жди, вот-вот, обрушатся  глубоко вниз, издавая квакающие звуки.
Фантастические столпы тут же, окружавшие Гавриша, хозяйствовали здесь, охранниками стояли в забитои глухом месте. Сужающее сознание атмосфера гнета и ощущения нечисти валунов напрягала.
Следы неизвестного ходока, продолжали вести куда-то, виляли, все так же проваливались, но были, как спасительный маяк, подсказывали куда ступать. 
Гавриш пару раз все же угождал в прогалины. Кряхтя, поднимался, сплевывал  грязь с губ, намешанную со слюной.  Двигался дальше.
 «Может быть, его  напугало что-то?» - Размышлял писатель.
Снова по спине Гавриша мокрым холодом продралась  мерзкая платформа  предупреждением.
Он остановился, оглянулся. Никого. Ни впереди, ни сзади - никого… Прислушался. 
Звонкий вой ветра колокольчиком бился где-то из стороны моря и вдруг свежо запах. А беспечный удаляющийся шум волн, пел там, далеко… Нет ничего более.
Писатель поднял шапку, вытер тугой пот. Грозовая черная туча повисла прямо сверху, не двигаясь, словно наблюдая, что там внизу происходит.
Писатель откинул капюшон, здесь, в затишке можно было.  Шапка оказалась в руке. Жарко как-то.
Пар, от взмокшего тела заклубился и на миг совершенно застил дорогу, торчал дымом, потом пошел, как живой. 
Гавриш вытер пот повторно. Тело задышало.
 И опасный холодок помчался струйкой заскочил за спину куртки. От остывающей  шеи воздух еще карабкаться вверх.
Писатель запахнулся, натянул шапку и направился дальше.
Взобравшись на самый верх, Гавриш увидел, что следы ходока остановились  так же, как и он сейчас. 
Тот остановился, чтобы отряхнуться. И, очевидно, больше: на поверхности снега отпечаталась обширно бесформенная вмятина. Значит, тому нужно было снять куртку или пальто (что там у него было) и отбросить в сторону. От жара. Потом одеться. 
Еще что?
Гавриш искал еще что-нибудь. 
Метрах в пяти, там, куда следы после процедуры раздевания - одевания уходили, писатель понял, как Тот ходок стоял еще какое-то время на самом краю обрыва. 
«Да,  и он отсюда смотрел на меня. Наблюдал».
Платформа мороза, прошедшаяся по всему телу еще раз  напомнила о себе.
Гавриш резко и полно набрал воздух в легкие. Задержал. Тугой струей выпустил.
«Вот это дела!»
«Боязно?» - Спросило внутри его.
«Тьфу, да, не черт же это!» 
"Я считал слонов и в нечет и в чет, 
И все-таки я не уснул, 
И тут явился ко мне мой черт, 
И уселся верхом на стул..." – Писал Галич.
Гавриш  двинулся дальше, туда, куда вели следы. 
На пути лежала мятая пустая детская коробка из-под сока.
«Тэк-с, - поднес Гавриш свежевыжатую коробку, из которой еще пахло, и кажется, держалось тепло рук того хозяина.
«Тэк-с, начинает что-то проясняться, - подумал писатель в понимание того, что ничего как раз и не понятно. На глаза выступили непроизвольные слезы.
«Но черти соки-то не пьют».
Он продолжил путь.
В связи с разлитой работой мозга, каких-то одновременно частей его,  ответственных за сочинительство  - могло ли что-нибудь в нем тронуться?
 Эдгар По, Свифт, Филипп Дик – спятили же!
"Я-то тоже из этой братии. Вот уж, действительно…"
 Этакий микроинсульт и все… Голова не лопнет, но твари несказанной навалит на весь видимый тобою свет. Вот тогда и…
Гавриш остановился, вынул из кармана в трех местах сломленную сигарету, от которой уже и порошок сыпался. Выбрал, тем не менее, из этого самый лучший кусочек. Остальное, кроша, отбросил. Запах  табака остался в ладони.
 Пошарил в карманах зажигалку.  Сигарета в зажатых губах.
«Тьфу!» - Вспомнил он, что огня намеренно не брал, чтобы самым жестким способом воспитания вовсе бросить, лишить себя курить. Навсегда…
«Ах, дьявол! Сейчас бы затяжечку! Одну!»
Вынул драгоценный обрубок из губ, долго смотрел на него. Потом отшвырнул в сторону. 
Нагнулся. Зачерпнул, обдирая руки о твердь оледенелого снега, и крупой пальцами протер губы.
« Не уйдешь. Я дознаюсь, что тебе надо было». – Подумал он о том ходоке.
«Один роман в голове, а второй уже готовится. Из жизни… Муторное, правда, начальце…»
Гавриш вспомнил, как девушки с горяще-изумрудными глазами на каком-то писательском вечере  сидели напротив, смотрели на него.
- Счастлив ли писатель? – Спросили его как-то. 
Он ответил, лукаво медля:
- Как все. И даже скорее нет, чем да.
«Да, к чему все это ко мне сейчас идет? – Подумал он. 
От одышки Гавриш остановился.
«Сердце грохочет! А не курил ведь ни капли!»
« Этот человек, пожалуй, сильнее меня». – Рассуждал Гавриш, вглядываясь в непрерывность следов шедшего.
«Да он тут уже и не шел, а бежал, торопился куда-то!»
Следы впереди пошли с торопящимися черпачками. 
«Бежал, подлец. Куда?»
Дальше наблюдалось следующее: след вдруг сильно вильнул. Как - будто Тот  опьянел от своего сока…
«Или что?»
Некоторое время следы вели к лесополосе, но потом еще раз сделал угол, и тут, развернувшись,  пошел прямой дорогой к  писательскому, передвижному дому, «Мунстерлэнду». Отсюда он хорошо был виден.
Гавриш шел по следам, ступая один в один, испытывая волнение. Казалось, была причина.
 Ему хотелось остановиться, отдохнуть, но ноги волочили вперед, а тело только и поспевало за ними.
 «Что то захотел, что задумал?» - Занялся Гавриш.
 Шаги Неизвестного временами довольно глубоко утопали в снеге. 
«Выносливая и тяжелая туша».
Позади - поредевшая  лесополоса.
Натыканные кое-как деревья, с изломанными верхушками ветвей покачивались ветвями. 
И знакомый звон ветра, сонеты его в среде мертвых оледенелых стволов, одуховлетворяли  ту природу.
Пройдя достаточное расстояние, писатель уже точно видел, что  направление Ходока  тянулось к его автодому.
« А если это бандит, преступник? Тогда что? Машина… Черт, машина же там!»
«Роман напишешь зато», - говорило в нем.
«Какой роман? Если сейчас выпотрошут!»
Следы чужого стали иметь еще более вытянутый вид. Черпачки увеличились. 
Тот просто мчался вперед!
Гавриш так же, из всех оставшихся сил, поддал  ходу. Страх, тревога, предупреждение. Все возбуждало, волновало. Но он старался не думать ни о чем .
Добравшись ближе, и выйдя на место своей настоящей стоянки, писатель наблюдал - следы Незнакомого  остановились у машины. Далее он ее обошел, задержался у дверцы водительского места.
 Потом  след подошел к багажнику, и даже пальцы его остались на замке.
Олег, нервно скачущими зрачками пробежался кругом и заметил  в метрах трех связку толстой веревки. 
Сразу ее было не заметить. Она, отсвечиваясь гладкой змеиной кожей, была специально отброшена. 
«Зачем здесь еще эта веревка?»
Гавриш подошел к канату, взялся за него. 
Связка тяжела, громоздка. 
 «Для чего зимой  носить веревку?»
 Гавриш пошел к своему автодому. Мысли жили своей жизнью, он отвлекал себя от того, что дом его может быть был взломлен, мысли летели:
« Разве, что утащить машину веревкой?...»
Лестница была чиста. След туда не добрался.
«Тэк-с, -  писателем обнаруживалось дальше, как незнакомец обошел весь дом по кругу.
Тут он постоял у окна, залез на колесо. Заглянул внутрь.
«Тэк-с».
Гавриш подошел еще раз к ступеням, которые поднимали на вход в автодом. И различил на это раз четкую рельефную подошву ….. Размера этак пятидесятого…
 Следы  потолпились на пороге, наступая сами на себя.
"Стучался?" 
Но дверь была не тронута. И вокруг никого!
Уши писателя запылали, и перевело дух. Он вспомнил, что ключи оставил дома и не запер дверь, потому прогулка должна была быть короткой перед началом работы, а он…
А в глубине одежного шкафа там, прикрытым одеждой стояло старое австрийское ружье. И в нем, черт дери, один патрон! 
Гавриш толкнул дверь, вошел. Зрение притупилось, ничего сразу и не увидишь перед собой.
В доме – никого. 
Кубарем глазами прокатился по всем углам, летела. 
И вот уже, переполох - стук или … в голове это?
Из - за стенки вылезло широкое лицо Незнакомца.
- Хеллоу! – Сказал он - ни больше и ни меньше. 
И Гавриш сглотнул сухую слюну.
Это была грязное, серое, крупное, квадратное лицо. 
Оно улыбалось. Морщинки глубоко изрезали кожу Незнакомца.
Перед глазами Гавриша еще висела пелена. И оглушение. Словно пустым мешочком по темячку.
Незнакомец не торопился, глядел, ждал, не выходя даже полностью из-за угла шкафа.
«Это бомж». – Определился писатель.
И прокряхтел что-то в ответ пришельцу, не помня что. Он еще пытался разглядеть того.
Разноцветный толстый свитер, начинался замасленным воротником от гиревого подбородка, вылизывался комьями, клочьями. 
 Поверх него натянута видимо толстовка.
Все это наглухо заперто старой демисезонной синей курткой.
 Воротник на ней, впрочем, почти отсутствовал. Ровно наполовину. 
Оставшаяся часть торчала надломанным флажком.
«Лицо. Что за лицо? Что-то даже гордое, требовательное в нем. Чудеса!
Чурбак чурбаком выструган топором, а глаза огромные. И все это не объять. Что-то не до конца ясное в нем есть…»
Резкая, на первый взгляд, струганина физиономии, испещренная неизвестными ходами характером морщин,   распрыскивались  лучиками со въевшимися в них грязью.
 И эти лучики находили ход куда попало, струились, расскакивались, и собирались на скулах, а потом тихим ходом сваливались к кувалде подбородка. 
На лбу глубокий крест. 
 Гавриш катал взглядом по физиономии гостя, позабыв о времени.
 А лет около шестидесяти… Хотя, впрочем, меньше. 
- Вы кто? – наконец спросил Гавриш. 
В лике бомжа что-то блеснуло.
 Да и он не переставал изучать хозяина.
Бомж, выйдя полностью из-за угла, ответил:
- Я? Я - твой гость.

Глава 3

- Здрасьте, - небрежно кинул Гавриш, ступая вперед и обращая внимание, что бомж, при том, даже не шелохнулся.

«Опасен! - подсказывало изнутри, - Такие люди имеют выдержку, А как надо - нож в спину! Даже не моргнут»

- Вы дверью не ошиблись? – полуиронично, изумляясь своему голосу, задался писатель. И ему пришло на ум: не слишком ли он часто двигается в отличии от выдержанного гостя-бомжа?

Но вот и бомж "шелохнулся", он будто изучал сначала поведение хозяина, а потом и сам реагировал, ответил ровно, однако, без излишеств:

- А никаких дверей больше и нет. Только эта и была..

- Ну, да, ну да…- пробубнил себе под нос Гавриш, соображая, что же делать дальше.

И не переставая удивляться собственному проявлению. Вот брови теперь его расправились и разлетелись широко по лбу чайками.

- Я, - пробасил бомж еще тверже, уверенней, - в общем-то ненадолго.

Гавриш туго откашлялся, кивнул.

«Понятное дело, мол, что ненадолго». Подер пальцами лоб, заодно, чтобы совместить брови.

- Я-э-э, - продолжил, тем временем, другим чуть смягчившимся голосом, оттаявшим, полупьяным, - я э-этот… гражданин.

Гавриш уставился на бомжа.

"Этаким тембром владеет... Артист".

- Что? - Кратко выкинул писатель.

Бомж ступил два шага вперед. Писатель ощутил, как уши его вспыхнули вновь и погасли. А сам он оцепенел. Чувствовал, как рука в судороге схватилась за что-то.

Бомж так же ровно двумя шагами, и не оглядываясь, дал назад.

- Я гражданин сего государства, - заговорил он быстро, и также мимикрируя под писателя, но, не понимая еще сути того.

Гавришу тут же на свету увиделись бомжа большие волосатые уши.

- Я право имею, - утверждал тот, шлепая губами, - переночевать, э-э, хоть одну... ночь у такого же гражданина, как и я.

В его подернутых глазах будто слезой блеснуло.

"Артист, подлец! Точно артист! "

- Сегодня ночь ожидается холодной.- Продолжал бомж, укладывая огромную ладонь на соседний с ним столик и бесцеремонно прямо глядя в меняющееся лицо писателя, - Облака снизу идут и вороны, кха-кха (он откашлялся, едва успевая подннести кулак ко рту) вьются к ненастью. Верно говорю.

Большой глаз бомжа не нарочно вдруг подмигнул. Самостоятельно.

Но на писателя это возымело более странное действо, - его уши поползли назад. И бомж это, кажется, заметил. Но Гавриш держался, не давая шанс полностью раскусить себя.

«Мало ли что во мне происходит. Не боюсь, тем более я тебя. Просто немного…»

И он стал думать, как помягче и не заметнее вернуть уши назад. Бомжа, впрочем, это уже не развлекало.

- Так вы разрешите, что ли? - Приглушенно спросил он. В этом голосе Гавриш хотел найти угрозу, предупреждение. Но ничего такого…

Только все же какая-то требовательность. И он сам же дал ей развиться.

Гавриш отрицательно помотал головой, он помнил это. Да, кажется, сначала это было так.

Но потом что-то в голове треснуло, и он переменив мнение помотал ею уже положительно.

Дьяволово писательское любопытство взяло верх? Или что еще?

Бомж, однако, был также поражён.

Его уже не интересовали нюансы поведения хозяина. С ним, вроде было не сложно.

Гавриш же понял этот случай, момент, когда надо переть на всех парусах, а не межевать. Но, увы, время утеряно, а в горле пересохло. И бомж не спешил говорить.

Писатель чужим голосом произнес, лишний раз подтверждая свое положительное кивание:

- Что ж... Надо так надо...

И потом ноги его сошли места, и его понесло вперёд на гостя.

Бомж шире глаза приоткрыл и посторонился. Гавриш гордо, трясясь всеми поджилками и подбородком, тем не менее, прошествовал мимо.

Он проделал все эти смелые шаги, еще менее чувствуя себя.

А когда зашёл вглубь кабины, за бомжа, тут же понял, что грубейшая ошибка им сделана и он загнал сам себя в тупик.

А какого черта его понесло, он не понимал и сам.

Что-то он хотел тут сделать.

Бомж некоторое время стоял спиной и полубоком, уткнув глаза в пол. Потом неловко, тяжело обернулся к хозяину лицом. Туго ворочая шеей.

И тут писатель в этой чертовой мышеловке ощутил всеми своими анализаторами сыро-собачую вонь от гостя! Так нежданно явившегося.

Горло дерло и хотелось кашлять.

- Я вас очень-то не потревожу. – Продолжал уверять бомж. - Вы только дайте мне кровать, хоть ту, хоть эту.

Бомж кивнул сначала на место писателя, где он теперь был загнан и достойно прикрывал своим телом свою кровать, потом - на первую, возле входа. Та – была запасной.

Глава 4

Добравшись близко писатель видел: следы незнакомца остановились у машины, которую тот обошел, задержавшись у дверцы водительского места. Потом они пошли к багажнику, и тут Олег заметил еще одну вещь в метрах трех от машины. Это была связка толстого каната.

Сразу его было не заметить, потому что канат, отсвечивающийся гладкой змеиной кожей, был отброшен без сопровождающих следов обуви в сторону так, чтобы не попадаться на глаза.

Писатель подошел к веревке, поднял и бросил обратно. Связка была тяжела, громоздка. Не было сомнений, что ее нес мужчина. Сильный мужчина.

Еще раз на ум его навалилось: «Это должно быть крепкий, выносливый и большой человек…» Но он старался отогнать эти мысли. Ведь встреча только предстоит. И нужна была решительность…

«Для чего зимой носить с собой канат? – В развалку Гавриш подходил к автодому, - разве, что ночью утащить прицепом мою машину»?

«Ага, тут паршивец обошел дом, постоял у окна, под самым колесом, куда было удобно встать ногой, подняться и заглянуть внутрь.

«Не было ли еще кого-то – полагал тот большой человек. Но и это могло обозначать, что человек, прежде чем просто вломиться, пригляделся, может быть, даже постучал, а потом…»

Своевольное, цепкое воображение Гавриша понесло рисовать картинки настолько детальные, что сердце под курткой гулко заходилось. И он посмотрел туда.

Следы успешно подошли к порогу, осторожно, наступая сами на себя, помежевавшись тут еще, дернули дверь и вошли.

Гавриш помнил, что в глубине одежного шкафа, в его автодоме, едва прикрытым рубашками стояло старое ружье. В нем - один патрон.

Им можно действовать, как пугачом, или в случае голой опасности произвести одиночный выстрел в ногу, например.

«Если теперь я сам не встречу свое дуло прямо на пороге!»

Гавриш открыл дверь, вошел. В доме – никого. Душа кубарем преждевременно полетела, освобождаясь от нацепов фантазий. Но вот … послышался какой-то стук и …

- Хеллоу! – вылезло лицо неизвестного происхождения, крупное, квадратное и ровно загорелое. Из-за шкафа.

«Даже здесь зимой под ультрафиолетом его лицо, может быть …» - мерцало в соз-нании писателя.

Первое, что пришло в голову о внешности появившегося крупного человека одето-го кое-как: «Эскимос!»

Потом, когда глаза оттаяли, Гавриш определил точнее: «Это по всем признакам бомж».

Сдержанно улыбчивое лицо. Разноцветный толстый хлопковый свитер, начинающийся с весомого подбородка, снизу же торчащий наружу, толстовка, поверх него, или что-то неясное еще и все это заперто сверху – драной демисезонной курткой, советской расцветки, с высунутым нелепо, в сторону съехавшего какого-то альпийского воротничка.

Лицо топорное, но сразу его не рассмотреть. Это писатель понял мгновенно.

Резкая, на первый взгляд, строганина физиономии, испещренная неизвестного характера морщин тут же прикрывались добрыми лучами, налепленных где попало трещин по всему лицу, а стоило этому человеку начать говорить, то и все в нем, с его словами преображалось. То ли вкось, то ли правду сообщения. Гавриш не мог разобрать. Лет - тому было пятьдесят.

- Вы кто? – сурово спросил писатель.

Бомж и сам оглядел хозяина с ног до головы, не спешно серыми зрачками переби-рая, ответил:

- Я – твой гость.

- Здравствуйте! – заметил Гавриш, ступая вперед и обращая внимание, что бомж даже не шелохнулся.

«Это опасно. Такие люди знают точно, что и как... сделать выпад в самую десятку!»

- Вы дверью не ошиблись? – полудоброжелательно объявил писатель, удивляясь тому, что на это вопрос можно было бы ответить как-то по – другому. Но только тогда гость пошевелился и сказал:

- А по кругу никаких дверей больше нет. Только вы да я...

- Ну, да, ну да…- промолвил Гавриш, стоя в шагах трех от «гостя» и отводя взгляд.

- Я, - пробасил бомж, - в общем-то ненадолго.

- Ну, понятное дело, - вставил мгновенно в едва разлитую паузу Гавриш, не пони-мая, что ему вдруг стало такого понятно.

- Я-э-э, - продолжил полупьяным голосом бомж, - я э-этот… гражданин.

Гавриш уставился на бомжа.

- Что?

Бомж ступил два шага вперед. Гавриш побледнел. Бомж так же ровно дал назад.

- Я гражданин сего государства, - заговорил он сбивчиво, - и право имею переночевать хоть одну ночь у такого же гражданина.

В его глазах будто слезы проявились.

- Сегодня ночь ожидается холодной. Облака низко идут и вороны вьются. Это к ненастью. Так вы разрешите?

Гавриш отрицательно помотал головой, потом подумал и помахал положительно. Увы, он не мог сказать ни слова, потому что в горле совершенно пересохло. Но тем не менее…

Глава 5

- Да так-с, нормальненько, - ответил Калабишка и прыснул в смехе.

Гавриш проглотил ком в горле, глядя в желто-черный ряд зубов бомжа.

«Ничего себе - начало!»

Но бомж не мог самостоятельно прекратить хохот. Он и не стремился к спокойствию. Его крупная рука легла на край подвесного стола, и стол перекосился и скрипнул.

«Что за херня? Может, он псих! Точно – псих!»

И к своему удивлению Гавриш сам растянулся в улыбке, не в силах ее сомкнуть. В этом смраде нечистого человека, его дурацкого смеха, грязи, вони, и вообще -хорошенького начала, воображение писателя просто зашкаливало чертило черте что...

- Ну, вот! – Внезапно закончил бомж. – Мы хорошо понимаем друг друга.

Гавриш все еще не мог справиться с идиотской улыбкой и весело глядел на при-шельца.

«Да, черт, что со мной: этакое такое!» - Представлял его мозг.

- Я знал, - говорил внезапно успокоившися бомж, - у нас найдется точка соприкосновения.

- Да какая точка? – Голос писателя по-ребячески взвизгнул и он еще раз глубоченько захватил смрад, в котором пребывать ему подарила судьба.

- Точка гражданская и человеческая! – Торжественно объявил бомж, самым серьезным образом глядя в глаза Гавришу.

Писатель подумал: «Или рассмеяться еще или чего?»

Но он принялс также сосредоточенный вид и давай сверлить бомжа его же мышлением. Последний отклонил голову, смялся. Видно – был смущен.

«Вот и рычаг! Нет, все – таки бомж есть бомж. что с него взять? И не так уж он страшен. В нем просто пребывает нечто шизоидное. Вот и сейчас…»

Калабишка сделал полушаг в сторону мгновенно опешившего и предательски побледневшего писателя, и тот час отступил, удовлетворяясь чем-то.

«Да он мне тренинги устраивает, черт волосатый!»

Вонь медленно разлазилась по трейлеру. Гавриш даже чувствовал это. Как она присаживается на его альпийской свежести полотенца, на кровать, аккуратно застеленную и прикрытую сиреневым одеялом. Как вонь неспешно проглядывает, читаемые им книги и присаживается у папки с рукописью.

- Что же вы в этих краях ищете? – Чуть не вскрикнул Гавриш, и в половине фразц, тут же снижая тон. Он интуитивно понимал, что требуется гибкость с этим полудурком и так как, во всяком случае, сегодня от поганца не избавиться, придется общаться.

- А кушать - как?

- Ах, да! – Писатель произнес иронично, обратился к провонянной сковородке. Ему даже было интересно, каким смаком теперь его стандартное блюдо будет приправлено.

Он занялся готовкой. Быстро наклонился к шкафу с картошкой, думая на пару перемешать ее с яйцами.

Под надзором бомжа ловко, будто того и не было (хотя всегда раздражает, когда кто-то стоит за спиной...), принялся кромсать продукт.

- Вы, не так делаете, - бережно заметил бомж.

- Что не так-с?

Калабишка тронул своим грузным телом и совершенно неожиданно, просто самым необыкновенным образом близко подошел к Гавришу так, что оттолкнул его в сторону, не значительно, но оттолкнул и сам взялся за дело.

«Или мне ему сразу в лоб дать или как?» - Это отчетливо возникло в уме Олега.

- Вот, глядите… У вас и нож тупой. Ты же просто все переводишь! – говорил бомж и немедленно принялся за чистку по-своему. Писатель с подрагивающей головой глядел на него, на ходящие руки его и не понимал, что здесь, кому здесь все это говорится?

Бомж, тем временем, совершенно отвлекся от хозяина и большими грязными руками владел картошкой, перемещая ее в ход отстругиваемой поверхности, а очистив одну, он зачем-то обнимал ее, зажимая плотно в руке, словно желая отжать с нее сок, и после этого только клал в миску с водой.

«Нет, это я жрать не буду!»- Неслось в голове забитого в угол писателя.

- О книгах великих, известных философов, писателей, психологов поговорить можем…, - объявил вдруг бомж.

- Чего? – Сдавленно произнес Гавриш.

- Ну там, э-э, Демократе, Секрита… - Межевался и краснел, к счастью Гавриша, Калабишка.

- …те! – Закончил писатель, едва сдавливая смех.

- Что: «те»? – Бомж остановился, прерывая работу. Нож в его руке встал торчком.

Гавриш хотел откашлятся, но дыхания для этого не хватило. Он произвел в себе нечто между сглатыванием и храпом, исходящим от верхнего неба.

- Так как? – Переспросил бомж, расплывающийся в глазах Гавриша.

Последний приспустил голову, все же сглатывая ком. Силы нашлись - разок и кашлянуть. Потом он пожал подергивающими плечами.

- То-то же! – Нагло заключил Калабишка и снова обратился к чистке. В этот раз, верно, переживая и сам, так как пропустил один отжим вычищенного овоща.