Мой профессор... кровопийца!

Глава 1

– Сейчас польет.

Мила съежилась под поднятой над головой сумочкой, я же прижалась к ней, пытаясь хоть как-то уберечь прическу и макияж от разрушения дождем. Увы, собираясь на первую в университете официальную вечеринку по поводу Хэллоуина, мы совершенно забыли, что может пойти дождь и не взяли зонты. Действительно, какой дождь в конце октября в Питере? Кто бы мог подумать…

– Может, такси поймаем? – Мила с надеждой вытянула шею, вглядываясь в непрерывный поток машин, но тут же спряталась обратно под сумочку – первые капли дождя ударили ее по носу.

– Ну все, капец… – простонала я. – Приедем, как две мокрые курицы. У тебя хоть сумка есть закрыть голову, а у меня…

Я с отчаянием посмотрела на свой крохотный ридикюль, который прижимала к груди.

– Так! Я – внутрь… Вызову такси из проходной.

Без всякого предупреждения подруга рванула обратно – к спасительным дверям общежития. Я осталась стоять на улице – под все учащающимися каплями дождя. Выбор у меня был небольшой – либо вернуться и пропустить автобус, который вот-вот должен был выехать из-за угла, либо остаться ждать его и промокнуть, так как козырька у нашей автобусной остановки не было от слова совсем.

– Что же делать-то, а? – забормотала я, оглядываясь.

От тягости решения меня затрясло. Такси в такое время приедет хорошо если через полчаса, а к главному университетскому зданию подъедет хорошо если через час. К тому времени все красивые парни будут уже разобраны, бесплатные шоты выпиты, креветки в баре съедены, а лучшие миксы для танцев проиграны. Еще и конкурс на лучший костюм пропущу. А я так старалась, так старалась! Еще в начале года заказала для себя это чудо из серо-черного атласа и марли, в котором выглядела, как главная героиня из «Монстер-хай».

Ну уж нет… чем опаздывать на такое дело, лучше вообще никуда не ехать. Хоть не простужусь в своих рваных «ведьминских» чулочках и декольте, которое еле-еле грудь прикрывает…

– Ээхх… – выдохнула я, решительно стискивая зубы. Путь простужусь. Пусть приеду мокрая и с потекшей косметикой! Но приеду! И вовремя! И найду себе самого шикарного парня, и протанцую с ним весь этот гребанный вечер, и еще и трофей получу! А Милка пусть дома киснет в своих накрученных кудрях.

И в этот момент, словно в награду за мою смелость и решимость из-за поворота выскочил… нет, не автобус, а темно-синий фольксваген «жук» – хорошо знакомый всем, кто имел хоть какое-то отношение к физмату. Внутри него, на водительском месте, вцепившись в баранку и почти упираясь головой в потолок, сидел хозяин «жука» – обожаемый всеми гений от математики, циник, насмешник и одновременно добрейшей души человек (если копнуть поглубже) – Бессонов Герман Данилович, собственной персоной.

Одет он был во что-то нелепо-белое, в нахлобученную по самые брови докторскую шапку и свои обычные очки, и судя по горящему ненавистью взгляду, ехал туда же, куда и я.

Ну, конечно! – вспомнила я. Ректор ведь приказал преподавателям тоже явиться, и непременно в карнавальных костюмах, чтобы не нарушать «дух Хеллоуина». Да, да – так и сказал, представляете? «Дух Хеллоуина». Как сейчас помню, какое при этом выражение нарисовалось на лицах большинства наших преподов. А уж на Бессонова точно можно было намордник надевать – такой яростью загорелись его темные глаза. Оскалился даже, чуть не зашипел на ректора тогда…

Хорошо, что, кроме меня, никто не заметил его диковатой реакции. Потому что ректор у нас мужчина обидчивый и нашего гения прогнал бы взашей еще в тот же вечер. Думаю, в увольнительной так и написал бы в отместку – «шипел и скалился на высший руководящий состав».

Именно поэтому – вспомнив, как Бессонов тогда смотрел на ректора – я вдруг решила, что упускать такой удобный случай нельзя. Да, любой нормальный человек отшатнулся бы сейчас от пылающего ненавистью Германа Даниловича, как от бешеной собаки. Но все познается в сравнении, и мне вдруг стало понятно, что по сравнению с той гримассой на выступлении ректора, в данный момент выражение лица у Бессонова не такое уж и страшное. Фактически, можно сказать, умиротворенное. Во всяком случае, не чревато многочисленными повреждениями всем посмевшим приблизиться к нему на пушечный выстрел.

Что ж… решила я. Двум смертям не бывать, а одной не миновать!

В два шага преодолев расстояние до обочины, смело шагнула на проезжую часть и выбросила вперед руку, привлекая к себе внимание!

– Герман Данилович! Герман Даниловииич! – тонким и крайне жалостливым голосом закричала, изображая промокшего и очень несчастного лебедя.

Вцепившийся в руль математик дернул головой, стреляя в меня всё тем же грозным, горящим взглядом, и на мгновение я испугалась, что недооценила уровень его кипения. Машина дернулась следом за головой, и я зажмурилась – показалось, что он сейчас сметет меня за то, что посмела встать у него на пути.

Но вместо удара почувствовала, как мои ноги обдает горячим воздухом из-под днища машины – так близко он остановился.

Не думая, почти вслепую, я бросилась вперед, дернула ручку дверцы и вломилась на пассажирское сиденье «жука» – как раз вовремя, потому что в эту самую секунду сверху на нас обрушился настоящий потоп.

Шумно, с облегчением выдохнула и прижала руку к груди.

– Фууух… Спасибо! Спасибище огромное! Вы даже не представляете, как я вам благодарна, Герман Дани…

Глава 2

Кровь… откуда столько крови вокруг… неужели из моего пальца?

Пытаясь отстегнуть ремень под заливающей грудь толщей воды, я с ужасом смотрела на багровое пятно, разливающееся откуда-то сзади, обволакивающее меня, ширящееся, сливающееся с волнами, бьющими из приоткрытого окна.

Ремень наконец послушался – но не под моими пальцами, а от усилий Германа Даниловича, который одновременно пытался выбить свое окно локтем.

– Набери как можно больше воздуха! – проорал он сквозь глохнущий рев мотора. – Ничего не бойся, я тебя вытащу!

– Ага… конечно… – я обреченно всхлипнула. Могу себе представить, какие там мышцы под этим пиджачком… Небось ничего тяжелее калькулятора в жизни не держал. Хорошо если сам выплывет.

А вот я точно потону. Потому что ПЛАВАТЬ НИФИГА НЕ УМЕЮ!

Вода поднималась всё выше, дышать становилось все тяжелее… Стекло, наконец, поддалось под локтем Бессонова и треснуло, осыпая нас осколками, которые тут же тонули и резали мою кожу под водой...

Вот теперь понятно, откуда здесь кровь – не сдавался мозг. А раньше откуда была?

– Набери воздуха! – гаркнул мне в ухо Герман Данилович. Я, наконец, послушалась – хотя мозг отказывался, отказывался верить, что еще секунда-другая и ему придется это сделать, придется перестать дышать и остаться без живительного кислорода – под толщей воды, в темноте и холоде. Пару раз лихорадочно вдохнула и зажмурилась, сама ныряя под воду, не давая ей ошарашить меня.

Не помогло – мозг оцепенел от ужаса, не позволяя телу двигаться и спасаться хоть как-нибудь. Мне крышка – сообщил он мне. Главное, чтоб не больно…

Но тут же, уже поддавшись отчаянию, я почувствовала, как Бессонов тянет меня за руку – железной хваткой подтаскивает к своему, уже выбитому окну, в противоположную сторону от направления погружения машины. Наверх, к свету. К спасению.

К какому спасению?! – снова отчаялась я. Воздуха в легких на минуту, а ты плавать не умеешь! Даже если на поверхность всплывешь – как он тебя до берега-то дотащит?! С середины реки!

Юбка зацепилась за что-то и потянула меня обратно. Я замычала, дергая Бессонова за плечо. Тот обернулся, сверкая на меня удивительными, полностью черными зрачками. Поняв мгновенно, что происходит, нырнул обратно, пропихиваясь мимо меня и всего лишь на одно мгновение, когда он проплывал мимо, я заметила – его рот открыт! Он не держал во рту воздуха, как я!

Но как?! Мозг отказывался в данной ситуации анализировать что-либо. Если выживу – спрошу. Господи, дай мне выжить…

Юбка треснула, отрываясь от того, за что зацепилась, и мощным толчком меня пихнули наверх, к свету, пробивающемуся сквозь изумрудную муть. Уже ни о чем не думая, я рванулась туда – всем телом, руками, ногами отталкиваясь от воды, ничего так не желая, как оставить ее позади себя.

И, наконец, вынырнула, хватая ртом долгожданный воздух.

– Вон она! – тут же закричали с моста сразу же несколько голосов. – Спасите! Кто-нибудь спасите ее!

Отчаянно дрыгая ногами, я обернулась на крики, взмахивая руками. Вот она я! – пыталась кричать, с каждом вскриком захлебывая воду. Спасите меня, кто-нибудь!

Но секунды шли, а никто не прыгал. Никто не хотел ради меня рискнуть жизнью. И круга спасательного мне никто не бросал – не было поблизости, вероятно…

Дрыгание ногами больше не помогало, и я медленно, но неумолимо погружалась в воду. Боже, неужели это конец? Вот так глупо? Так нелепо? Сохранила прическу, бл**ь!

В последний раз хватанув ртом воздух, я ушла с головой под воду, надеясь, что, как в прошлый раз, это что-нибудь решит, как-то поможет...

И тут же вынырнула обратно, подброшенная чем-то снизу. Чем-то или… кем-то?

Рядом со мной вынырнула на поверхность белобрысая голова со слипшимися, мокрыми волосами и сбитыми с носа очками. Бессонов! Живой! Ах ты ж мой принц-спаситель! От счастья я в буквальном смысле захлебнулась, набрасываясь на него, обнимая за шею и цепляясь снизу ногами за его ноги. Совершенно забыв, что могу своим весом потопить и его, и меня.

– На спину! – тяжело дыша, скомандовал он, пытаясь отцепить от себя мои руки. – Лицом вверх… и ложись на меня!

Уже ничего не соображая, я вверила ему управление собственным телом, позволила развернуть меня так, чтобы он прижимал меня к себе со спины… поддалась на подталкивание тела кверху и с облегчением почувствовала, как становлюсь легкой, почти невесомой, избавляюсь от тяжелого плена воды. И, наконец, плыву – будто бы сама по себе, влекомая к берегу сильным мужским телом.

Где-то наверху захлопали и радостно закричали. И, наверняка, защелкали камерами, фотографируя мое торчащее из воды, раскоряченное, полуголое тело в рваных чулках и корсете.

Но мне было на это решительно наплевать. Я не утонула. Я – живая. Это – единственное, что было главным на данный момент.

В какой-то момент этого кошмара я потеряла сознание и очнулась внезапно, от ощущения, что на меня кто-то смотрит – пристально, с явно недобрым интересом. Чуть приподняла слипшиеся от туши ресницы и вздрогнула.

Глаза. Серо-голубые, как облака в пасмурную погоду, с расширенными зрачками, будто в них капнули атропина.

Я снова передернулась, сделала над собой усилие и вздернула ресницы выше.

Глава 3

– Ты просто обязана ему дать! – сходу ошарашила меня Мила, в ответ на мои сбивчивые, взбудораженные шептания в телефон. – Тем более, он тебя спас! Он тебе жизнь спас, Елисеева, это-то понимаешь? Как там у Пушкина было – «Я тебя освободил… а теперь душа-девица, на тебе хочу жениться…»

Я немного пришла в себя от изумления и выдохнула.

– Во-первых, не у Пушкина, а у Чуковского. А во-вторых, там жениться хотели, а не трахнуть.

– Ой да какая разница! – отмахнулась Милка. – В наше время никто не женится, это никому не нужно. А вот переспать с самым эксцентричным преподом нашего университета – это ж какие впечатления можно приобрести! А какой плюс в карму? А, Елисеева? Он ведь тебя из реки вытащил. С СЕРЕДИНЫ реки, предварительно вытянув из тонущей машины! Сама говоришь – лежит пластом, все силы из-за тебя потерял. Хоть минет бы мужику сделала, что ли… А то ж так и не узнаем, какой у него длины…

– О господи… – я зажмурилась и потерла пальцами переносицу. – Зачем я тебе всё рассказала, не знаешь?

– Затем, что я твоя лучшая подруга! – наставительно ответила Милка. – Мне по должности полагается все знать. И давать тебе полезные жизненные советы. Поэтому слушай внимательно – возвращайся обратно в палату, подкрадись к профессору, пока он лежит весь такой ранимый и беззащитный, присядь рядом и мягонько так погладь по…

Я не стала дослушивать и так и не узнала, по чему именно я должна погладить у беззащитного и ранимого Германа Даниловича. И так голова пухнет от всего, что свалилось на меня за сегодняшний вечер – еще этот бред выслушивать!

Ох не нужно было звонить Милке… Замучает ведь теперь. Еще и растрезвонит по всем нашим общим знакомым.

– Ну ты и дура! – прошептала я своему отражению в зеркале, одновременно разглядывая себя, одетую в длинную, не по размеру больничную робу.

И, главное, что он во мне нашел? Да, при полном параде, с уложенной прической и в боевой раскраске женщины-вамп я вполне выдерживала самую жесткую конкуренцию. Но ведь Бессонов знал меня совсем не такую. Я, бывало, заявлялась на его утренние лекции не то, что без макияжа – волосы забывала причесать! Один раз даже в тапках пришла и в кофте навыворот. А другой – умудрилась заснуть на семинаре под его руководством – прямо за общим круглым столом и, как говорят, довольно громко храпела.

А, может, он в меня за мозги мои светлые влюбился? Я, вроде как, одна из его любимиц... Круглая отличница, всегда на шаг впереди всех – и это несмотря на то, что мой мозг раньше десяти утра не просыпается!

Он ведь сам говорил, что просто обожает девушек, которые могут отличить Фибоначчи от Фаберже.

– Ну вот и дообожался! – осуждающим тоном попеняла я неизвестно кому в зеркале. – И что нам теперь с вами делать, Герман Данилович?

Я вздохнула и еще раз оглядела себя. В любом случае, что бы я не придумала, в таком ужасном виде эти вопросы точно не решаются. Тут бы косметику полностью смыть, и то хорошо.

Кое-как справившись с нелегкой задачей смывания водонепробиваемого макияжа, я снова вышла в коридор. Но в палату сразу не вернулась, чтобы присутствие тяжело дышащего и ставшего вдруг невероятно сексуальным Бессонова не сбивало с мыслей.

Подумать было о чем – например о престранном разговоре профессора с неким Оскаром, который вроде как оказался его братом и параллельно… главврачом этой самой больницы?

Во-первых, почему у обоих иностранные имена? Вроде как говорят без акцента. Да и менталитет у нашего профессора чисто «наш», российский… Может, родители – иностранцы? Или просто любители всего западного?

Во-вторых, с какой стати и каким образом Оскар собрался морить Германа Даниловича голодом? Мы, вроде как, не в тюрьме, а в больнице. По времени, для ужина, конечно, уже поздно, но вполне можно подкрепиться чем-нибудь в буфете, если сильно захочется.

Может, Оскар имел в виду странную диету, на которую подсел Бессонов – она ему явно не нравилась. Я фыркнула – неужели, наш профессор действительно питается кроликами и хомячками? Или это образно?

Меня вдруг осенило – это же наверняка та самая новомодная «диета хищника», когда полагается есть только мясо и больше ничего! Точно! Вероятно, брат Германа Даниловича о ней говорил – потому что больше не о чем! Говорят, эта диета жутко раздражает окружающих и вызывает беспокойство у родственников тех, кто ее придерживается.

Я вдруг хихикнула – заметила вдалеке, у стойки медсестры, автоматы с бутербродами и кока-колой. Купить, что ли, два бутера да подразнить Германа Даниловича? Может, с голодухи и не выдержит, хоть раз поест по-человечески?

В любом случае, есть хотелось не по-детски – я ведь даже не обедала сегодня, не говоря уже про ужин. Куплю один бутер, решила я. Дразнить никого не буду, но и прятаться тоже – меня ведь вроде как на ночь тут оставляют. Что ж мне теперь, вместе с Данилычем на пару голодать?

Пока рассуждала, подошла к автомату и, остановившись перед ним, принялась выбирать, что повкуснее.

– Не вздумай, – раздался позади знакомый уже мужской голос – да так близко, что я подпрыгнула от неожиданности. Как он умудрился настолько незаметно подобраться?! Я ведь даже шагов не слышала!

Ожидаемо, за моей спиной стоял Оскар – братец моего профессора, если я не ослышалась.

– Ч-что, не вздумай? – заикнувшись, спросила я. От пронзительно-ледяного взгляда голубых глаз по рукам побежали холодные мурашки, и стало не по себе.

Глава 4

Разумеется, я не стала ничего подобного делать. Еще чего не хватало!

Тихонько прокралась обратно в палату и, не заглядывая за занавеску, где лежал Бессонов, юркнула в свою больничную койку, с головой накрывшись одеялом и утыкаясь в телефон.

Боже, пусть ко мне придет другая медсестра – не та, которая только что отдрочила лежачему больному в капельницах! Или, как минимум, если та, то пусть руки с мылом помоет! Но лучше бы не та!

Минуты шли, часы на моем телефоне уже показывали далеко за полночь, ленты соцсетей уже были просмотрены до дыр, а никто ко мне так и не шел – ни одна медсестра, ни другая, ни сам главврач. Только Герман Данилович все сильнее метался по своей кровати за занавеской и все громче и мучительнее стонал.

Наконец, я забеспокоилась. Понятно, что тут больница и умереть ему не дадут, но ведь должны же у них быть какие-нибудь датчики его состояния? У человека явно жар! Вон даже бредить что-то начал!

Посомневавшись, вызвать ли кого-нибудь со своей кровати, я решила сначала проверить сама, нужна ли Бессонову помощь. И поняла, что до сих пор оттягивала нашу с ним личную встречу как только могла – из-за этого-то, собственно, и сбежала в туалет, общаться с Милкой по телефону. После того, что я услышала, трудно было даже представить, как я буду смотреть на Германа Даниловича не краснея.

– Он в бреду, ему вообще сейчас не до тебя! – убедила себя, подкрадываясь все ближе и ближе к зеленой занавеске, откуда раздавались стоны – болезненные, как я пыталась убедить себя, а не… те самые, которые издавал тот счастливый пациент в соседней палате.

В последний момент, перед тем, как отдернуть занавеску, я снова засомневалась – мое ли это дело. Может, все-таки позвать медсестру? В голове снова вспыхнула картина – рука в белом рукаве, самозабвенно елозящая в чьих-то трусах. И при мысли, что эта самая рука будет сейчас дотрагиваться до моего Данилыча, меня чуть не стошнило.

Теперь почему-то эта картина казалась совсем не эротичной.

Быстро, чтобы не передумать, я отдернула зеленую занавеску, вокруг второй кровати.

И ахнула, отшатнувшись в ужасе.

Вид у Бессонова был такой, будто он не вытащил меня из реки, проявив нечеловеческую силу, а несколько лет проработал гребцом на галерах, питаясь одной лишь гнилой водой с черствым хлебом. Ну, или только что спасся из концлагеря.

Лицо его заострилось и стало зеленовато-белым, как у мертвеца. Щеки впали так, что под ними можно было разглядеть очертания верхней челюсти. Волосы спутались и будто бы истончились, стали реже и почти совсем белыми… Зрачки под полуприкрытыми, тонкими, как папирус, веками закатились, бегая из края в край, будто он видел крайне беспокойный сон. Да и сама голова Германа Даниловича металась по подушке – уже явно мокрой от пота.

При всем при этом он не прекращая стонал и бормотал что-то сквозь стиснутые зубы.

Боже, что с ним?! Он умирает?

Совершенно оторопев и не в состоянии сообразить, что мне делать, я протянула руку – потрогать его лоб… и отдернула ее – до такой степени он был холодный. Как труп.

Но почему?! У него же жар! Его лихорадит! Он должен гореть от температуры, а не быть ледяным на ощупь!

Зови медсестру, дура! – проснулось сознание, выдернув меня из оцепенения.

Но я не успела, потому что одновременно с этим очнулся вдруг Герман Данилович.

Ну, как очнулся… Дернувшись от моего прикосновения, он распахнул страшные, совершенно черные глаза, схватил меня за запястье и резко повернул ко мне голову. Я снова оцепенела, околдованная бездонным, черным взглядом, ничего так не желая, как приблизиться к тлеющему, холодному огню в его недрах и раствориться в нем…

– Дай мне… – глухо, не своим голосом протянул Бессонов и подтащил меня за руку к себе, заставляя наклониться над кроватью и приблизить к нему голову. На какой-то момент мне показалось, что он меня сейчас поцелует, но он всего лишь крепко схватил меня другой рукой за шею и дернул ближе, вжимая мое лицо в подушку рядом со своим.

– Что вы делаете? – опомнившись, затрепыхалась я, пытаясь освободиться и подняться с него… Но он был будто из железа выкованный. Будто и не умирал только что, похожий на живой скелет.

– Тшшш… – отстраненно прошептал Бессонов, потираясь щекой о мою щеку и касаясь губами какой-то невероятно чувствительной точки за моим ухом. Мурашки непрошенного возбуждения рассыпались по всему телу, застучала, зашумела в ушах кровь…

– О да… просыпайся… – распаляя меня еще больше, эротично выдохнул Бессонов, проводя по моей шее языком – как раз по тому месту, где, по ощущениям, кровь пульсировала сильнее всего. А потом издал странный звук – будто языком щелкнул. Сжал меня еще крепче, потянул зачем-то за волосы, отстраняя от себя…

И краем глаза я увидела то, что невозможно было в принципе – если мы всё ещё находились в нашем, человеческом мире. Его зубы. А точнее клыки, торчащие с двух сторон его приоткрытого рта. Длинные, острые, белоснежные клыки, делающие его похожим на саблезубого тигра…

Громкой, до неприличия веселой трелью разлился вдруг мой телефон, который я забыла выключить на ночь.

Герман Данилович замер, медленно закрывая рот. Я тоже замерла.

Глава 5

– Откройте! Выпустите меня! Спасите! Пожалуйста… пожалуйста… умоляю… – уже всхлипывая, приседая от ужаса, я била руками в запертую дверь, пока не почувствовала, что еще немного и у меня на ладонях появятся кровавые раны.

Поняв, что мне не откроют – что меня специально заперли здесь с этим… чудовищем, я медленно съехала вниз по двери на пол.

Вот что значит «питаться хомячками»! Вот на какую жуткую диету намекал брат Бессонова Оскар! Хомячков навроде меня он жрет, людоед чертов!

Непонятно было, зачем он тогда запер меня здесь, если не хотел, чтобы братец продолжал людоедствовать, но анализировать подобные нюансы мозг сейчас был неспособен. Придумать бы, как спастись от участи быть разорванной на части огромными клыками, непонятно откуда взявшимися у вчерашнего математика…

Из-за занавески всё ещё раздавалось тяжелое, прерывистое дыхание. Интересно, если я от страха сейчас описаюсь – он меня все равно сожрет? Или побрезгует? А может, попробовать?

Пока я лихорадочно соображала, принесут ли мне пользу столь крайние меры, из-за занавески раздался хриплое, свистящее шипение.

– Туалет… запрись в нем… – разобрала я. – Там хороший замок… Быстрее… Я долго не выдержу.

Икнув от страха, я вскочила с пола и, уже не думая о вещах, рванула в сторону двери, которую раньше не замечала. Слава богу, хоть она была открыта!

Вломившись в узкую комнатку с унитазом, душевой и раковиной, я упала на пол и навалилась спиной на дверь, придавливая ее своим весом. Задрала обе руки кверху, нащупала прохладный металлический замок и провернула его два раза трясущимися пальцами.

И, наконец, позволила себе медленно, долго выдохнуть. Всё! Здесь он до меня не доберется, этот монстр – дверь, похоже, такая же прочная, как и входная в палату!

Но боже мой, в какой же кошмар я вляпалась… Никакого Хеллоуина не надо! И, главное, непонятно, как отсюда выбираться – вообще ничего не понятно!

Звони в полицию! – подкинул мозг наиболее разумное в данной ситуации решение. Ты знаешь, в какой ты больнице находишься, знаешь даже номер палаты! Звони и ври, что тебя поймали продавцы органов и вот-вот зарежут – пусть менты занимаются своим прямым делом и едут тебя спасать!

Уже успев порадоваться здравости моего мышления в этой ужасной ситуации, я вдруг ахнула и прижала ладони ко рту – телефон-то мой валяется у запертой двери в палату! Как я звонить буду?

Может, у Бессонова попросить просунуть его под дверь, раз уж он потрудился посоветовать мне, куда спрятаться, чтобы спастись от него самого?

Ой ты дура… Я замычала и в отчаянии ударилась несколько раз затылком о дверь.

И тут же мне ответили сзади мощным, сотрясающим ударом – дверь явно пытались сломать, то ли ногой, то ли всем телом. Закричав, я отпрянула в глубь туалета, заваливаясь за унитаз.

Из-за двери раздался глубокий, вымученный стон.

– Возьми полотенце… – донесся следом голос, лишь отдаленно напоминающий профессорский, – заткни им щель под дверью… Я чувствую запах твоей… крови… Надо продержаться пару часов… Потом будет… безопасно.

Стрельнув глазами вверх, я углядела несколько ручных полотенец, сложенных на полке над раковиной. Кое-как выкарабкавшись из-за унитаза, схватила их все и принялась затыкать довольно большую щель между запертой дверью и полом.

За дверью снова подали голос.

– Так лучше… Сиди там, пока здесь не станет тихо. Потом сиди еще – часа два… Потом… притаись за дверью… спрячься… когда откроют – беги… не давай им опомнится… Беги и не останавливайся… В полицию не звони – у них все куплено… не приедут. Как убежишь… уезжай из города… из страны… навсегда…

Голос становился все тише и глуше, будто говорящий отходил все дальше от двери. Хотя, по звукам, скорее отползал. Отчего-то стало холодно, будто выключили отопление.

Окно открыли, поняла я по пробравшемуся сквозь полотенца сквозняку. Зачем? Чтобы «не чувствовать» запах… моей крови? Причем тут кровь, если он меня сожрать хочет? И что значит «подожди, пока тут все стихнет»? С чего бы ему «стихать», если он себя не контролирует?

Охладившись, мозг принялся более активно крутить шестеренками.

Думай! – приказала я себе. Вот прямо сейчас, когда у тебя есть несколько минут передышки – думай! И не о том, как спастись, а о том что, черт бы их всех разодрал, тут происходит! Анализируй, сопоставляй факты! Ты же асс в логике – без нее в математике никак! Думай, девочка!

Я вытянула обе руки вперед – в одной представила себе пустую рамку от картины, а в другой – мой сегодняшний день, с того момента, как я села в машину Германа Даниловича.

И так, что мы имеем из необычного? Того, на что стоит обратить внимание?

Первое – Бессонов реагирует на мое сползшее с груди декольте. Вроде бы нормально реагирует, по-мужски, а с другой стороны – уже очень как-то… заметно. Прям зацепился глазами и не отрывался от ее несколько добрых секунд, словно примагниченный. И смотрел-то как! Будто изумлялся чему-то!

Я поднялась с пола, шагнула к зеркалу и распахнула сверху больничную робу. Лиф костюма все еще был надет на меня, в отличие от юбки. Я приблизилась к зеркалу и пригляделась к собственной груди. Ничего необычного… Белая кожа с остатками летнего загара, чуть заметная венка над левой грудью – всегда там была. С правой стороны – маленькая родинка. Хмм…

Глава 6

Я позвала еще раз. Ничего. Ни одного звука на доносилось из палаты, словно только что бушевавший в ней голодный вампир испарился.

Боже мой, я сказала это. Пусть мысленно, но я реально позволила себе произнести название сказочного существа, которым, по всей видимости, являлся наш преподаватель математики – Герман Данилович Бессонов.

Вампир. Кровопийца. Вурдалак. Un-мать-его-fucking-dead.

Есть, конечно, маленький шанс, что я сейчас лежу в коме, так и не очнувшись после аварии, и всё, что происходит – это игра умирающих нейронов в моей голове… Но если нет, если всё это по-настоящему... то логика событий просто-напросто вынуждает меня признать невероятное – Герман Данилович не может являться никем, кроме означенного фантастического существа.

А значит, надо продолжать действовать по единственно верному плану.

Я позвала еще раз. Ответа снова не последовало.

Может, он притаился и собирается наброситься на меня, как только я отопру дверь?

Но… зачем? Я ведь только что сама предложила ему подставить шею! Что мешает ему принять предложение и выпить мою кровь всю, до последней капли?

Он – твоя единственная надежда выбраться отсюда живой, напомнила я себе. Потому что вряд я ли смогу убежать от его брата, учитывая, как быстро тот перемещается в пространстве.

Решительно провернув замок в двери, я потянула ее на себя и зачем-то принюхалась. Разумеется, ничего не почувствовала и, осторожно, каждую секунду готовая захлопнуть дверь, выглянула в помещение палаты.

Ничего и никого, кроме двух развороченных больничных коек, одна из которых все еще была завешена занавеской.

– Герман… Д-данилович? – ломающимся голосом позвала я, отгоняя образ скелетообразного зомби, в которое превратился наш математик.

Со стороны окна донесся какой-то еле слышный звук, нечто среднее между вздохом и стоном. Уже не раздумывая, я бросилась туда.

Он сейчас совсем слабый – уговаривала себя. Главное, попытаться добиться от него понимания прежде, чем он наброситься на меня. Пробудить в нем профессорский разум. Ну, или хотя бы человеческий.

На всякий случай я подхватила швабру, стоящую у стены, и выставила ее палкой вперед, как копье.

– Герман Данилович… – позвала уже громче, огибая собственную кровать. И тут же увидела ногу в ботинке и спущенной гармошке носка. При звуках моего голоса нога дернулась и глухо стукнулась носком ботинка в пол.

Живой – подумала я то ли со страхом, то ли с облегчением.

И то, что лежит на животе – это даже хорошо. Услышит мое предложение раньше, чем увидит меня, и ему опять снесет башку. Хотя... если он чувствует «запах моей крови», мне это не поможет.

Вторая нога Бессонова была согнута в колене, будто он пытался подняться и не смог. Глотнув слюну, я подняла глаза выше. Окно с широким выбеленным подоконником было приоткрыто, и оттуда, развевая шторы, задувал в палату холодный осенний, ночной ветер. Рядом с окном валялся опрокинутый стул, в его спинку вцепилась левая рука Бессонова.

Что он хотел сделать? Залезть на подоконник? Позвать на помощь из окна? Выброситься из него?

В любом случае, что бы он ни хотел, он явно не нашел в себе силы сделать это.

Судя по абсолютно неподвижной позе, он сейчас вообще не был способен ни на что, еле-еле цепляясь за жизнь. А значит, и мне ничего не угрожает – решила я и смело шагнула ближе.

Потом еще ближе.

Потом, затаив дыхание, вытянула вперед свой импровизированный штык и несильно пихнула им Германа Даниловича в бок.

В ответ донеслось слабое, но явно раздраженное шипение.

Ага! Значит, соображалка худо-бедно работает. Можно разговаривать.

– Герман Данилович… – снова позвала я и заметила, как шевельнулось ухо под спутанными, светлыми волосами. Ухо, черт бы его побрал! – Простите, что беспокою… когда вам так плохо… – начала я с абсолютно бессмысленного лепета, получила в ответ новый поток шипения, одернула себя и продолжила уже ближе к делу. – Я хочу спросить вас… вы сможете остановиться, если я позволю вам… если дам вам… укусить меня?

От нелепости того, что я сейчас сказала, краска вновь хлынула к моим щекам. Сюрреализм ситуации зашкаливал, а вместе с ним и адреналин в моей крови.

Вампир, без сомнения, это почувствовал.

– Уходи… – еле слышано прошептал он, снова дергая ногой и явно пытаясь подняться. – Не приближайся ко мне, Рада… уходи…

Мои брови взметнулись. Ого! Он назвал меня по имени, чего почти никто никогда не делал, а уж профессора и подавно!

Отчего-то, моего имени стеснялись – уж слишком оно было необычным. И где только можно называли по фамилии. Странно, что Бессонов его вообще помнит.

– Мне некуда уходить, – я покачала головой, медленно подходя ближе и опускаясь перед ним на колени. – Вы единственный, кто может меня спасти… Как на реке, помните? Вы же были сильным тогда, правда? И снова станете, если… если попьете крови. Вы ведь... вампир, да? Настоящий вампир, как в фэнтези?

Я говорила почти с мольбой в голосе, неожиданно страстно желая, чтобы все это было по-настоящему – чтобы Бессонов оказался именно вампиром, а не каким-нибудь безнадежно больным, умирающим шизофреником или маньяком-убийцей. Чтобы он смог, напившись моей крови и не убив меня, очнуться, встать, набраться нечеловеческой силы и вынести меня из этого кошмара на руках, как самый настоящий принц.