Мой сосед - зверь

Глава 1. Кровь

Алёна

Коробки стоят повсюду. Я не разобрала ни одной — просто села на подоконник, вытянула сигарету из мятой пачки и щёлкнула зажигалкой. Три часа ночи, июль, Москва плавится даже в темноте. Воздух густой и тёплый, пахнет нагретым асфальтом и чем-то цветочным — то ли липа, то ли жасмин во дворе, не разберу.

Я затягиваюсь и думаю о том, что завтра первый день в новой редакции, а у меня даже кружка не распакована. И утюг. И нормальная одежда. Всё лежит в коробке с надписью «СРОЧНОЕ», которую я, конечно, закопала под тремя другими.

Выдыхаю дым.

Дом напротив — типичная московская девятиэтажка, метров двадцать через двор. Большинство окон тёмные. Но одно — прямо напротив, третий этаж, как и у меня — горит. Не верхним светом, а чем-то тёплым и низким, похоже на настольную лампу.

Я вижу кухню. Раковину. И человека.

Мужчина. Широкая спина, чёрная футболка. Он стоит, наклонившись над раковиной, и я сначала думаю — моет посуду. В три часа ночи. Нормально. Все мы немного безумны.

А потом он поднимает руки.

Вода льётся с его пальцев, и она не прозрачная. Она тёмная. Густая. Я вижу, как он трёт ладони друг о друга — методично, тщательно, — и тёмные разводы стекают в белую раковину.

Кровь.

Он смывает кровь с рук.

Сигарета замирает у моих губ. Я знаю, что нужно отвернуться. Я знаю, что нормальный человек задёрнул бы штору, отошёл от окна и, может быть, даже вызвал полицию. Но я стою и смотрю, как заворожённая, и в голове бьётся одна мысль — чья это кровь.

Он выключает воду. Берёт полотенце — белое, обычное кухонное — и вытирает руки. На ткани остаются розовые пятна. А потом он поднимает голову и смотрит прямо на меня.

Не в мою сторону. Не куда-то мимо. На меня.

Наши глаза встречаются через двадцать метров ночного воздуха, через двор, через два стекла, и я физически чувствую этот взгляд — как толчок в грудную клетку. Как будто кто-то прижал ладонь к моим рёбрам и надавил.

Он не отводит глаз. Не дёргается. Не задёргивает штору.

Он просто стоит и смотрит на меня — спокойно, изучающе, — и в этом спокойствии есть что-то, от чего у меня холодеет под кожей. Потому что человек, которого застали за таким, должен испугаться. Должен нервничать. Должен хоть что-то почувствовать.

А он — нет. Он смотрит на меня с выражением лёгкого, почти ленивого интереса. Как кот, заметивший мышь, но ещё не решивший, стоит ли тратить силы.

Я заставляю себя затянуться. Выдохнуть дым. Не отводить взгляд, хотя внутри всё орёт — отвернись, закрой окно, забудь.

Он чуть наклоняет голову. И улыбается.

Одним уголком рта. Даже не улыбка — тень ухмылки. И эта тень говорит: «Я тебя вижу. И мне плевать, что ты видела.»

Он поднимает руку — медленно, как будто у нас есть всё время мира — и задёргивает штору.

Я стою ещё минуту, глядя на тёмное окно. Сигарета догорела до фильтра, обжигает пальцы, и я даже не заметила.

Я тушу окурок о подоконник и захожу в квартиру.

Запираю балконную дверь.

Ложусь на матрас, прямо на полу, среди коробок.

И ещё долго лежу с открытыми глазами, глядя в потолок, и слушаю, как колотится сердце.

Глава 2. Сосед

Эльдар

Она стояла на балконе и курила. Новая. Та квартира пустовала два месяца — я знаю, потому что привык к темноте в том окне. А теперь в нём свет и девчонка с сигаретой, и из всех ночей она выбрала именно эту.

Я выключаю лампу на кухне и сажусь на стул в темноте. Разминаю пальцы. Костяшки саднят, кожа содрана на двух — указательном и среднем правой. Не сильно. Бывало хуже.

Она видела.

Стояла и смотрела, и не отвернулась. Вот что меня зацепило. Не то, что она заметила кровь — в конце концов, ночью хрен разберёшь. Может, она решила, что я резал мясо. Может, вообще не поняла, что видит.

Но она не отвернулась.

Я откидываю голову назад и закрываю глаза. Телефон вибрирует на столе — Руслан, наверное. Спрашивает, как всё прошло. Я не беру трубку.

Как прошло. Нормально прошло. Лёша Ковальчук, который полгода был должен Марату и думал, что можно просто не отвечать на звонки. Оказалось — нельзя. Я объяснил это его лицу. Его лицо согласилось. Он заплатит к пятнице.

Ничего нового.

Я иду в ванную, стягиваю футболку и включаю душ. Горячая вода бьёт в плечи, и я стою так, упёршись ладонями в стену, и думаю о ней.

Она маленькая. Тонкая. Волосы — не разглядел в темноте толком. Но вот что я разглядел: как она держала сигарету. Не между указательным и средним, а между средним и безымянным — странный жест, почти манерный, но не нарочитый. Привычка.

И глаза. Я не видел цвет. Но видел, как они не дрогнули.

Все дёргаются. Все. Даже мужики, которые думают, что они жёсткие, — когда я на них смотрю, они отводят взгляд первыми. Это не хвастовство. Это факт. Что-то есть в моём лице, что заставляет людей инстинктивно делать шаг назад.

А она стояла и курила. И смотрела на меня, как будто я — вид из окна. Как будто я — ночной пейзаж.

Это либо смелость, либо она совсем не понимает, во что вляпалась.

Я выключаю воду. Вытираюсь. В зеркале — моё лицо, и я привычно не задерживаю на нём взгляд. Шрам на левой скуле, татуировка на шее — крыло, уходящее за ухо, — и синяки под глазами, которые, кажется, уже стали частью анатомии.

Ложусь. Потолок в трещинах.

Достаю телефон и набираю Руслану.

— Чисто, — говорю. — Заплатит.

— Руки?

— Жить буду.

— Эл, Марат сказал, в субботу…

— В субботу буду.

Сбрасываю. Кладу телефон экраном вниз.

И думаю о том, как она держала сигарету.

Глава 3. Утро

Алёна

Будильник в семь. Четыре часа сна. Зеркало в ванной ещё не повешено, поэтому я крашусь, глядя в фронтальную камеру телефона, и результат — соответствующий.

Кофе нет. Турка — в одной из двенадцати коробок. Я стою посреди кухни в юбке и лифчике и понимаю, что рубашка, которую я погладила вчера (единственный осмысленный поступок за весь переезд), висит на балконе.

На балконе. Который напротив его окна.

Я стою с секунду, потом мысленно посылаю себя к чёрту, выхожу и снимаю рубашку с сушилки. Не смотрю туда. Не смотрю. Штора у него задёрнута. Серая ткань, неподвижная. Может, спит. Может, вообще ушёл. Может, мне приснилось.

Не приснилось. Я знаю, что не приснилось, потому что всё ещё чувствую этот взгляд — как отпечаток на коже.

Одеваюсь. Белая рубашка, заправлена в серую юбку. Волосы в низкий хвост. Серёжки, которые мне подарила Катя на двадцать три — маленькие золотые полумесяцы. Сумка через плечо, кеды (каблуки — в коробке, ну конечно).

Выхожу из подъезда.

Июльское утро уже жаркое. Двор маленький, типичный московский колодец — лавочка, детская площадка, три тополя. Между нашими домами — метров двадцать утоптанной земли и пара клумб.

Я иду к арке и вижу его.

Он сидит на лавочке у моего подъезда. Нет — не сидит. Он расположился, как будто лавочка принадлежит ему, и двор принадлежит ему, и утро принадлежит ему тоже. Одна рука раскинута по спинке, ноги вытянуты, в другой руке — бумажный стакан с кофе.

И я вижу его при свете.

У меня перехватывает дыхание. Это злит, и я тут же давлю это в себе, потому что нет. Нет. Этот человек вчера смывал чужую кровь с рук. Мне плевать, как он выглядит.

Но я всё равно вижу. Тёмные волосы, чуть длиннее, чем обычно носят, — падают на лоб, и он не убирает. Скулы — резкие, как будто лицо вырезано из чего-то твёрдого. Шрам на левой — тонкий, белый, старый. Брови тёмные и прямые, и под ними — глаза. Серые. Светлые и серые, как зимнее небо.

Татуировка на шее — я вижу край, крыло или перо, — уходит за ухо и скрывается под чёрной футболкой. Руки — господи, его руки. Предплечья, покрытые рисунками, вены, пальцы длинные и чуть побитые, и на среднем — тяжёлое серебряное кольцо.

Он поднимает взгляд. И я понимаю, что он меня ждал.

— Доброе утро, соседка, — говорит он.

Голос. Низкий, чуть хриплый, с ленцой. Голос человека, который никогда никуда не торопится, потому что мир подождёт.

У меня мурашки по рукам. Я ненавижу это.

— Доброе, — отвечаю я и иду дальше, к арке.

— Ты забыла испугаться.

Я останавливаюсь. Оборачиваюсь.

Он смотрит на меня из-за стакана с кофе, и на его лице — та самая ухмылка. Один уголок рта. Вблизи она ещё хуже, чем через двор.

— Того что ты… — начинаю я, и сама не знаю, зачем.

— Мыл руки, — заканчивает он. — Да. А ты курила. Между средним и безымянным. Необычно.

Он заметил. Он, чёрт возьми, заметил, как я держу сигарету. В три часа ночи, через двадцать метров.

— Тебя не беспокоит, что я видела? — спрашиваю, и мой голос звучит ровнее, чем я ожидала.

Он отпивает кофе. Медленно. Смотрит на меня поверх крышки.

— А тебя не беспокоит, что ты не позвонила в полицию?

Я открываю рот. Закрываю. Он прав. Почему я не позвонила?

Он встаёт. Он высокий — выше, чем казался через окно. Метр восемьдесят пять, может, больше. Делает шаг ко мне, и я чувствую запах — кожа, что-то древесное, кофе и под всем этим — сигаретный дым, едва уловимый. Он не подходит близко. Полтора метра. Но полтора метра с ним ощущаются как вторжение.

— Эльдар, — говорит он. — Но все зовут Эл.

Он не протягивает руку. Просто стоит и ждёт.

— Алёна.

— Алёна, — повторяет он, и моё имя в его голосе звучит иначе. Медленнее. Тяжелее. Как будто он пробует его на вкус. — Не опаздывай на работу, Алёна. И закрывай шторы, когда куришь ночью. Мало ли, что увидишь.

Он проходит мимо меня — близко, слишком близко, я чувствую тепло его тела плечом — и идёт к своему подъезду. Я смотрю ему в спину. Чёрная футболка, джинсы, тяжёлые ботинки, и на секунду ветер поднимает ткань, и я вижу полоску кожи над поясом — загорелую, с краем ещё одной татуировки.

Он не оборачивается. Он знает, что я смотрю.

Я иду к метро и думаю: я не позвонила в полицию, потому что мне не было страшно.

И вот от этого мне страшно.

Глава 4. Редакция

Алёна

«Вестник» — интернет-издание про городскую культуру, затерянное на четвёртом этаже бизнес-центра у Курской. Стеклянные стены, кофемашина, которая работает через раз, и главред Вика, которая выглядит как человек, способный убить взглядом.

— Ты наш новый автор лонгридов, — говорит она, не отрываясь от экрана. — Предыдущий уволился, потому что выгорел. Не выгорай.

— Постараюсь.

— Не старайся. Делай.

Мне нравится она.

Меня сажают у окна, дают ноутбук и логин от внутренней системы. Соседка по столу — Маша, двадцать шесть, копирайтер, рыжие волосы и россыпь веснушек по носу.

— Кофе из машины не пей, — шепчет она. — Там такой вкус, как будто кто-то постирал носки и отжал в чашку. Я хожу в кофейню на углу.

К обеду я уже знаю: Маша живёт с парнем, который «вообще-то нормальный, но иногда хочется его задушить подушкой»; Вика уходит в семь вечера и ни минутой позже; а дизайнер Лёша влюблён в Вику и все об этом знают, кроме Вики.

Обычная московская редакция. Обычная жизнь.

Я пишу черновик своего первого материала — про заброшенные кинотеатры в спальных районах — и ловлю себя на том, что перечитываю одно и то же предложение четвёртый раз. Потому что думаю не о кинотеатрах.

Я думаю о крови на руках.

Достаю телефон. Набираю Кате.

— Ну как квартира? — спрашивает она вместо приветствия.

— Нормально. Слушай, странный вопрос. Если бы ты увидела, как сосед моет окровавленные руки ночью, ты бы позвонила в полицию?

Пауза.

— Ты серьёзно?

— Гипотетически.

— Лен, ты же журналист. Ты знаешь ответ. Конечно, позвонила бы.

— Ага.

— Ты не позвонила.

— Гипотетически.

— Алёна.

— Может, он просто… порезался. Или мясо разделывал. В три ночи.

— Или убил кого-то. В три ночи. Что тоже вариант.

Я молчу. Катя вздыхает.

— Он горячий?

— Это не имеет отношения…

— Он горячий.

— Катя.

— Окей, окей. Просто будь осторожна. И купи перцовый баллончик. И позвони мне, если что.

Я сбрасываю и открываю инсту. Набираю адрес дома — дурацкая привычка, журналистская паранойя — и листаю геотеги. Ничего полезного. Фотки двора, чья-то собака, закат с балкона.

А потом я нахожу его.

Не его аккаунт — он по ссылке в чьей-то сторис. Эл набирает боксёрскую грушу, без футболки, и я на секунду забываю, зачем вообще его искала.

Пресс. Татуировки по всей левой стороне — рёбра, бок, рука до запястья. Чёрная вязь, графика, что-то, что я не могу разобрать на маленьком экране. Шрам на правом боку — длинный, грубый, точно не от операции. И эти руки — перемотанные бинтами, с ободранными костяшками — бьют в грушу так, что слышно даже через немое видео.

Двадцать тысяч просмотров. Комментарии от девчонок — огонь, сердечки, «женись на мне». И один комментарий от аккаунта с ником «ruslan.034»: «Зверь».

Я закрываю инстаграм.

Он не мясник. Не повар. Он боксёр — или что-то около того, — и в три часа ночи он смывал с рук чужую кровь.

Мне нужно держаться от него подальше.

Я открываю черновик и заставляю себя работать.

К вечеру я написала три тысячи знаков. Вика кивнула: «Не ужасно. Доработай.» В её устах это почти Пулитцеровская премия.

Я еду домой на метро. Арбатская, пересадка, Щёлковская. Стою в вагоне, держусь за поручень, и думаю о том, что в моей жизни всё наконец нормально. Новый город. Новая работа. Новая квартира. Я уехала из Питера, чтобы начать с чистого листа — без маминых молчаливых упрёков, без Максима, без всего того, что тянуло ко дну.

И в первую же ночь — мужчина с кровью на руках и ухмылкой, от которой у меня дрожат колени.

Нет. Нет, нет, нет.

Я выхожу из метро. Иду через двор. Лавочка пустая. В его окне темно.

Поднимаюсь к себе. Варю макароны на плитке, которую чудом нашла в коробке с надписью «КНИГИ» (логика при переезде — отдельный вид безумия). Ем стоя у окна.

Его окно загорается в десять вечера.

Я вижу, как он входит в кухню. Достаёт что-то из холодильника. На нём — серая майка без рукавов, и я вижу татуировки на обоих плечах и повязку на правой руке, в районе костяшек. Он двигается по кухне с тяжёлой грацией — как человек, который точно знает, сколько места его тело занимает в пространстве.

Мне нужно задёрнуть шторы. Он сам мне это сказал.

Я не задёргиваю.

Он поднимает голову. Смотрит в моё окно. И я стою с тарелкой макарон, как идиотка, и смотрю в ответ.

Он поднимает свой стакан — в нём что-то тёмное, виски или кола — и чуть наклоняет в мою сторону. Тост. Молчаливый тост через двадцать метров ночного воздуха.

Я показываю ему тарелку макарон.

Он смеётся. Я не слышу, но вижу — откинутая голову, белые зубы, и на секунду он выглядит не опасным, а просто молодым парнем, которому смешно.

Потом он ставит стакан, подходит к окну и пишет пальцем на стекле. Буквы задом наперёд, зеркально, чтобы я прочитала. Медленно, по одной.

З. А. К. Р. О. Й. Ш. Т. О. Р. У.

Я беру маркер со стола — чёрный, перманентный — и пишу на стекле в ответ так же, задом наперед:

Н. Е. Т.

Он замирает. Смотрит. Качает головой — медленно — и что-то в его лице меняется. Ухмылка пропадает. Остаётся взгляд — прямой, тяжёлый, серьёзный.

И я понимаю, что он не шутил. Он действительно хотел, чтобы я закрыла шторы. Не потому, что ему есть что скрывать.

А потому, что мне есть чего бояться.

Он задёргивает свою штору. Свет гаснет.

Я стою в темноте и слушаю, как колотится сердце. Второй раз за два дня.

Это плохой знак.