Моя Кара

1.Глава.

Он сокрушил меня:

Внезапно, беспощадно, в одно мгновение.

Превратил мои ожидания в прах, развеял их по свету.

Он уничтожил всё, оставив лишь выжженную землю там, где прежде расцветали грёзы.

Я тщетно пыталась осознать причину.

Искала разгадку в его бесстрастных взорах, в ускользающих фразах.

Я обнаружила лишь бездну.

Всё оказалось обманом, призраком, сотворённым моим воображением.

И вот я стою среди развалин моей вселенной, стараясь восстановить себя по частям.

Я стремлюсь воссоединить разбитое сердце, вернуть краски к угасшим стремлениям.

Но тщетно…

В детстве мама часто повторяла, что жизнь — это череда испытаний. Но если бы она знала, что каждый мой день превратится в нескончаемый лабиринт вопросов, на которые нет ответа, она бы, наверное, промолчала.

— Куда намылилась?

Вот она, первая тень на пути этого дня. Мой старший брат, Мирон. После гибели родителей он взвалил на свои плечи груз моего воспитания, превратив его в жестокий спектакль. Открытая одежда для меня – непозволительная роскошь, ведь его удары обрушиваются только на тело, щадя лицо.

С тяжелым вздохом, я медленно повернулась к брату, зная, как он не терпит опущенного взгляда.

—На работу. Вчера я…

—Не смей продолжать. Помнишь уговор? После смены – сразу домой. Никаких гулянок, посиделок. Ты прекрасно знаешь, что будет, если ослушаешься.

Я смотрела в глаза этого, казалось бы, родного человека, ища хоть искру тепла, любви… но видела лишь ледяную пустоту.

—Я помню.

Каждая мышца моего тела напряглась, как натянутая струна. Он говорил со мной, будто я провинившаяся собака, а я, подобно дрессированному животному, кивала в знак согласия. Ярость бурлила внутри, но я тщательно сдерживала её, зная, что любой протест обернётся лишь новой порцией боли.

Он смотрел на меня с презрением, словно оценивая товар перед продажей. В его глазах читались только недовольство и усталость. Он никогда не говорил, что заботится обо мне или переживает. Только холодные приказы и жестокие наказания. Я давно перестала мечтать о нормальной семье, о любви и понимании. Моя жизнь — это бесконечная череда серых будней и страха.

Повернувшись спиной, он направился к выходу, не удостоив меня прощальным словом. Я застыла на месте, как вкопанная, вдыхая спертый воздух нашей маленькой, убогой квартиры — квартиры, ставшей моей тюрьмой. С каждой минутой я ощущала, как отчаяние заполняет меня, словно ядовитый газ.

Спросите, почему я это терплю? Ответа не дождетесь. Может, смирилась… а куда бежать, когда Мирон выгребает до последнего гроша?

Оседаю на пол, ловя ускользающее дыхание. Панические атаки – мои давние спутники. Ко всему привыкаешь, верно? Медленно, шаг за шагом, тонешь в болоте обыденности.

Собрав последние силы, я поднялась и пошла в ванную. Холодная вода — единственное спасение от надвигающейся истерики. Я смотрю в зеркало на осунувшееся лицо с темными кругами под глазами. Кто эта девушка? Где та наивная, мечтательная девочка, которой я была когда-то? Ее больше нет. Осталась лишь тень, испуганная и сломленная.

Мамочка всегда твердила, какая я красавица: волосы цвета воронова крыла, глаза – чернее самой ночи, доставшиеся в наследство от отца. Пухлые губы и родинка на шее, словно случайная клякса акварели, – подарок от матери. Где та спортивная фигура? Теперь лишь болезненная худоба, кости, обтянутые пергаментной кожей. Взгляд потух, улыбка – лишь воспоминание. Кто ты, незнакомка, смотрящая на меня из зеркальной бездны?

Работа. Это слово — как слабый луч надежды в этом мрачном царстве. В кафе есть хоть какая-то иллюзия нормальной жизни, возможность общения с людьми, пусть и на короткие мгновения. Я должна держаться ради себя, ради призрачной мечты о свободе, которая теплится где-то глубоко внутри.

Запираю дверь и в последний раз оглядываю убогую комнату. Старые обои, облупившаяся краска, скрипучая кровать — всё здесь пропитано безысходностью. Но это мой дом. Моя крепость. Моя тюрьма.

Когда-то эта квартира дышала теплом и любовью. В воздухе витал аромат свежей выпечки, испечённой заботливыми руками мамы. Теперь же здесь царят лишь терпкий запах алкоголя и едкий смрад сигарет. О ремонте и говорить не стоит: кажется, достаточно одного неосторожного чиха, чтобы это жилище рассыпалось в жалкую картонную коробку воспоминаний.

Стены, когда-то оклеенные наивными детскими рисунками, теперь покрыты слоями отслаивающихся обоев, испещренных грязными пятнами и небрежными надписями. Мебель, свидетельница счастливых семейных вечеров, превратилась в потрепанные обломки былого уюта. Полированный стол, где собиралась вся семья за воскресным обедом, теперь служит подставкой для бутылок и пепельниц, переполненных окурками.

С трудом проглотив обжигающий ком в горле, я прошла мимо этой леденящей душу картины, стремясь к двери, как к спасительному маяку в бушующем море отчаяния.

Выхожу на улицу. Город встречает меня шумом машин и равнодушными взглядами прохожих. Никто не замечает моей боли, никто не видит моих слёз. Я — всего лишь одна из миллионов, затерянная в серой толпе. Но я иду. Я живу. Я дышу.

И кто знает, что ждет меня за поворотом? Может быть, сегодня я встречу человека, который протянет руку помощи. Может быть, сегодня я найду в себе силы вырваться из этого замкнутого круга. Может быть…

Может и нет.

Погружаясь в поток уличной суеты, я стараюсь отвлечься от гнетущих мыслей, сосредоточившись на предстоящей работе.

Моя работа — не подарок, но она позволяет мне заработать немного денег. Мне нравится наблюдать за людьми, угадывать их настроение, ловить обрывки разговоров. В каждой истории есть своя драма, своя радость, своя грусть. И я, словно губка, впитываю эти эмоции, наполняя ими свою пустую душу.

2.Глава.

Сквозь пелену опухших век пробились звуки крушащейся посуды и грохота падающей мебели. Этот хаос можно было бы принять за очередную выходку брата, если бы не оглушительные выстрелы, режущие тишину.

Сердце бешено колотилось, отбивая панический ритм в ушах. Сознание, еще замутненное остатками сна, медленно прояснялось, выхватывая обрывки реальности. Брат… Да, наверняка он снова что-то учудил. Но выстрелы? Это уже переходило всякие границы.

Собравшись с духом, я тихонько сползла с кровати, стараясь двигаться как можно незаметнее. Ноги неприятно прилипали к полу, усеянному осколками стекла. Осторожно выглянув в коридор, я застыла в ужасе. В гостиной происходила настоящая бойня: двое незнакомых мужчин в черных костюмах разрушали все вокруг.

Паника душила, сознание отказывалось принимать происходящее. Кто эти люди, возникшие из ниоткуда? Один из них, воплощение ярости, берсерк, сорвавшийся с цепи, сжимал горло Мирона. В глазах брата плескался первобытный ужас.

— Птичка, помочь тебе слететь с ветки? — прорычал один из приятелей берсерка, — именно так я про себя окрестила этого дикаря, и дуло пистолета, словно указующий вердикт судьбы, обозначило мой маршрут: выйти из укрытия.

— Птичка? Ей подходит, — прозвучало это не как комплимент, скорее как клеймо.

Голос – пугающий, с хрипотцой, будто прокуренный и прожженный годами, совсем не вязался с молодым лицом. В каждом слове клокотала сила, власть, ощущение полной, безнаказанной вседозволенности.

Он был здесь главным, это чувствовалось кожей. От него веяло ледяным дыханием мести, смертью и еще чем-то неуловимо-тяжелым, что сковывало душу первобытным ужасом.

Я едва успела прикрыть дрожащие губы. В ушах еще свистел рассекаемый пулей воздух, смешиваясь с отчаянным криком брата.

— Имя Милана, тебе о чем-то говорит? — это уже не беседа, а жесткое требование, брошенное в лицо, как плевок.

Это не просто угроза. Этот человек пришел за своим, и он возьмет это, чего бы это ни стоило.

Я отчаянно пыталась заглушить собственные крики, зарываясь лицом в ладони. Стук, глухой удар, и снова – тело Мирона раз за разом болезненно врезалось в стену.

– Это твоя сестра? – прорычал он, вздернув брата за волосы и бесцеремонно ткнув его лицом в мою сторону.

Меня словно парализовало. Дыхание перехватило, а ледяной ужас скрутил все внутренности в тугой узел.

– Твоя? – удар.

– Сестра? – удар.

– Моя… – прохрипел Мирон, и моё сердце с оглушительным стуком рухнуло в пятки.

Всё происходящее казалось бредовым, нереальным ночным кошмаром, от которого невозможно проснуться.

— Ну что, познакомимся, птичка? — прозвучал над самым ухом глубокий, утробный смех, словно скрежет железа о камень, и мужские руки, наглые и сильные, бесцеремонно стиснули талию.

Вспышка боли, острая, как удар кнута, пронзила позвоночник, когда спина с силой врезалась в стену. Берсерк пригвоздил меня к шершавой поверхности, лишая воздуха, пока перед глазами не заплясали черные мушки.

— Ммм…

Крик, едва родившись, захлебнулся в выдохе. Легкие опустели, мир померк.

А он… он смеялся. В глазах его клокотала злоба, темная и бездонная, как омут.

— Живая там?

Глаза распахнуты, но мир вокруг – расплывчатое марево. Пытаюсь жадно вдохнуть, но грудь словно скована сталью.

— Можешь забрать её себе, — голос Мирона резок и сух, тут же тонет в хриплом кашле.

Слезы обжигают щеки. Вглядываюсь в чужие глаза напротив, ищу искру жизни, но нахожу лишь ледяную пустоту.

— Я не понимаю… — захлебываюсь в рыданиях. — Я не понимаю, чего вы от меня хотите. Я ведь ничего не сделала… — шепчу, как безумная.

— Скажи спасибо братцу.

Кулак обрушивается на стену рядом с моей головой, сотрясая воздух.

Во рту пересохло. Вжимаю голову в плечи, словно пытаясь спрятаться в самой себе. Его рука сжимает горло, я чувствую, как перекрывает дыхание. Он чувствует, как внутри всё сжимается от ужаса.

— Пожалуйста…

Слезы застилают глаза, но сквозь пелену вижу в черной бездне его зрачков вспыхнувшее удивление.

В моих глазах едва успела проклюнуться робкая надежда, как его ухмылка безжалостно обрывает её, словно заморозком по первым росткам.

Железная хватка чужой руки вцепилась в мои волосы, оттягивая голову назад, чтобы я увидела свое отражение в зеркале.

— Красивая? Молодая? — В его голосе клокотала ярость, в глазах плескалась злая власть.

— Моя сестра была в тысячу раз прекраснее. Она должна была жить, но твой брат отнял у меня самое дорогое. Значит, теперь я отниму у него тебя.

— Скажи, птичка, скажи своё имя, — прошептал он, чувствуя, как судорожно вздымается моя грудь в зеркальном отражении.

— Ка… — с трудом выдохнула я, проглатывая комок ужаса, застрявший в горле. — Я Кара.

— Ты моя Кара, — он произнёс это медленно, словно смакуя каждое слово, наслаждаясь моей беспомощностью.

В моих глазах плескался первобытный страх, а губы этого чудовища вновь расплылись в хищной, пугающей улыбке. Его руки, наглые и липкие, скользили по моему телу, накрывая грудь, живот, талию. С каждым прикосновением меня прошивал ледяной холод.

— Ну что, поедем домой, Кара?

3.Глава.

— Не роняй слезы, пташка, поверь, это далеко не худшее, что я мог бы с тобой сотворить.

Хотела бы я обрести покой, но тщетно. Тело била дрожь, словно в жестокой лихорадке, а о потоке слез и вовсе умолчу.

Куда меня везут? Вытолкнули из квартиры, словно ненужную вещь, и втолкнули в машину, такую же зловещую, как и ее хозяин. Даже телефона лишили. Они явно пересмотрели «Кавказскую пленницу».

Берсерк… Буду называть его так, имени-то я не знаю. Он сидел рядом, на заднем сиденье, и я кожей чувствовала его взгляд. Тяжелый, изучающий. Ну и пусть, может, повнимательнее посмотрит и поймет, что лучше меня отпустить. Хотя… может, просто изобьет? Брат тоже бил, и ничего, вытерпела. Это я переживу.

Вдруг он смеется. Тихо, хрипло, с каким-то утробным рычанием. От этого неожиданного, зловещего смеха воздух в машине словно сгустился, наэлектризовался, и без того напряженная обстановка стала почти осязаемой.

— Пташка, ты можешь молчать, но твоё лицо… — его смех теперь звучал иначе, весело, но от этого нутро сковывал леденящий ужас. — Не хочешь поведать, какую версию собственной смерти ты сейчас примеряешь? — подперев голову рукой, он впился в меня взглядом.

Вопрос повис в воздухе без ответа. Я попыталась отвернуться к окну, но ледяные пальцы грубо стиснули мое лицо, не позволяя сдвинуться с места.

— Сейчас говорю я, а ты внимаешь, — казалось, на коже останутся багровые отметины от его хватки, такой силы в ней было, словно я не живая, а кукла. — Если я спрашиваю, ты отвечаешь. Скажи: ты поняла, КАРА…

— Я поняла… поняла, — прошептала я, чувствуя, как давно затянувшаяся рана физического насилия, оставленная братом, вновь кровоточит. Он всегда находил способ потешить своё самолюбие, вымещая злость на мне. Это болезненная рана, которую он вновь и вновь ковыряет, наслаждаясь моей болью. Сейчас меня сковывает ледяной ужас.

Он смотрит прямо в глаза, словно выискивая в них отражение моего страха. И я вижу, как на его лице расцветает зловещая улыбка. Ему доставляет это какое-то извращенное удовольствие.

Встретив я его при иных обстоятельствах, я бы, возможно, отметила его поразительную красоту. Невероятно красив: глаза цвета мускари, обрамленные густыми, пушистыми ресницами. И волосы… такие белые, девственно белые, как облако в безоблачном небе. Берсерк. Большой, крепкий, одним движением руки способный сломать мне шею. Откуда в нем столько злобы? И в чем моя вина?

— Мой брат… он жив? — не знаю, откуда взялась эта дерзость, да и зачем мне это знать? Во рту пересохло, и я невольно провела кончиком языка по губам, что не укрылось от его взгляда. С трудом сглотнула. Его глаза потемнели, словно грозовое небо.

— Беспокоишься о нем? — он подался вперед, буравя меня взглядом. — Как думаешь, а он о тебе вспоминает? — его шепот опалил мое лицо мятным жаром.

Я отшатнулась, будто от удара, и уперлась спиной в дверь машины. Его слова, как ледяные иглы, пронизали меня насквозь. Хотелось выкрикнуть: "Не твое дело", но язык словно приклеился к небу. Правду не утаишь, особенно от самой себя.

Да, я беспокоюсь. Всегда беспокоилась. Даже когда ненавидела его всей душой за его безрассудство, за его вечные проблемы, за то, что он втягивал в них и меня.

Сглотнув ком в горле, я попыталась собраться с мыслями. Влажная пелена застилает глаза, вызывая болезненное щипание. Нос предательски шмыгает, выдавая смятение.

Я подняла глаза и встретилась с его пристальным взглядом. В них не было ни сочувствия, ни жалости — лишь холодная, изучающая тьма.

Он ждал ответа, и я понимала, что не смогу его избежать.

— Да, — прошептала я, и это слово эхом разнеслось в тишине салона. — Я беспокоюсь.

В его глазах мелькнуло что-то, что я не смогла разобрать.

Удовлетворение? Презрение? Или, может быть, понимание? Он отвернулся, и я почувствовала, как напряжение в машине немного спало.

Машина подкатывает к проспекту, и человек Берсерка резко тормозит у подножия какой-то высотки, устремленной ввысь, словно каменный исполин.

Лифт ползет мучительно медленно, этаж кажется бесконечно далеким, а надежда на бегство тает с каждой секундой.

Тихий всхлип срывается с губ, предчувствие неминуемого сжимает сердце ледяной хваткой. Тяжелый вздох, настолько громкий в этой звенящей тишине, заставляет вздрогнуть.

— Ну и чего ты ревешь?

— Не реву, — шепчу я, упрямо отрицая очевидное, готовая стоять на своем до последнего.

Из лифта он выводит меня за руку, на удивление бережно, почти осторожно. Открывает дверь квартиры и пропускает вперед.

Покорно переступаю порог, ступая на чужую территорию, где царят его законы. За спиной с глухим щелчком захлопывается дверь, и сердце болезненно ухает в пятки.

— Ну что, пташка, теперь можно и поговорить по-нормальному.

Молчу, и в его глазах вспыхивает ярость. Он загоняет меня в угол, испепеляя взглядом, в котором плещется первобытная тьма.

— Отвечай.

Не крик, скорее рык, пропитанный сталью и угрозой. Каждое слово – удар молота, дробящий остатки воли.

Страх скрутил тело в тугой узел, лишил дыхания. Сердце – загнанный зверь, бьется о ребра, пытаясь вырваться на свободу.

Холодная сталь дула впилась в щеку, оставляя ледяной поцелуй смерти. Сквозь стиснутые зубы прорывается тяжелое, рваное дыхание – предвестник бури.

Напряжение плавит мозг, раскаленным железом пульсирует в висках. Но я держусь. Пусть тело бьется в конвульсиях, пусть предательская дрожь сотрясает до основания, я не сломаюсь. И тогда, вопреки всему, рождается рыдание. Громкое, отчаянное, пронзительное, оно вырывается из груди, разносясь эхом по всему дому, достигая, кажется, даже первого этажа. Рыдание – мой последний рубеж, мой отчаянный крик о помощи в этой бездне страха.

Сильные пальцы скользят по влажным дорожкам слез, затерявшимся на щеках. Кожа горит от соленых поцелуев отчаяния.

Я смотрю в его глаза – в омуте зрачков плещется хищное возбуждение. Я чувствую его желание, словно жар, пробивающийся сквозь плотную ткань джинсов. Руки, грубые и нетерпеливые, срывают с меня одежду, словно сорняк с плодородной земли. Резко. Безжалостно.

4.Глава.

Всё происходило словно в зыбком тумане. Мы дрейфовали от одной стайки людей к другой. Молодые девицы, словно мотыльки на свет, льнули к Артуру, ловили каждое его слово, а на меня бросали лишь колючие взгляды, полные зависти. Пусть забирают его прямо сейчас, я бы уступила без сожаления.

Отвлекаясь от тягостных дум, я почувствовала, как на моем бедре сжимается и скользит его рука.

Голос Артура звенел фальшивой бодростью. Он, казалось, купался в этой атмосфере, завязывая новые знакомства. Но его собеседники вызывали у меня лишь смутное беспокойство: приторные улыбки, скользкие взгляды… И их жены, пытавшиеся выудить из меня хоть что-то о нас. Единственным островком стабильности была его рука, крепко державшая меня рядом.

Сразу после этих утомительных бесед он повел меня наверх. Здесь царила тишина, звенящая в ушах, а тело била дрожь – то ли от прохлады, то ли от зловещего вида этого места. Ноги ослабели, повинуясь дурному предчувствию.

— Перестань дрожать, здесь тебя никто не тронет. На моей территории ты под моей защитой.

Артур стоял за спиной, его дыхание опаляло мой затылок. Впереди простирались комнаты. Комнаты для избранных гостей. Мрачные, безмолвные, укрытые от любопытных взглядов и сплетен.

Мы вошли в одну из них. Сумрак густой пеленой застилал все вокруг, даже свет из окна едва пробивался сквозь эту завесу.

Но стоило вспыхнуть свету, как я тут же уткнулась в несокрушимую грудь Артура, ища защиты в его объятиях. Из всех угроз, таившихся в этом месте, я выбирала его. Он почувствовал мою потребность. Прижал меня к себе, укрывая мою дрожащую ладонь в своей.

И тут в полумраке блеснула сталь. На нас смотрело дуло пистолета. Не игрушка, не бутафория. Настоящий, смертоносный, с обоймой, полной свинца.

— Не опустишь сейчас эту железяку, я сам тебе голову прострелю.

Я чувствовала ярость Артура. Его грудь вздымалась, словно кузнечные меха, тело пылало гневом.

— Да ладно тебе, Артур. Пошутить нельзя? Кто ж знал, что ты с дамой нагрянешь, — незнакомец казался беспечным.

— Не передо мной извиняйся, а перед ней. Ты ее напугал. Я тебе за такое язык вырву, — голос Артура был полон звериной угрозы, и я ни секунды не сомневалась, что он сдержит свое слово.

— Прости, — незнакомец посмотрел мне в глаза, убрал пистолет и вскинул руки в примирительном жесте.

— Кара, это мой друг, Стас. Можешь не бояться его, — прошептал Артур мне на ухо.

Артур, соблюдая формальности, поздоровался с другом, а после непринужденно опустился на диван, увлекая меня за собой.

Я оказалась невольной слушательницей их беседы, разговора, явно не предназначенного для моих ушей.

— Эльдар предложил мне возглавить его компанию.

Стас, восседавший напротив, излучал ту же уверенность власти и превосходства.

— Тебе? — Артур, задумчиво потирая переносицу большим пальцем, в упор смотрел на друга.

— Мне. Только вот загвоздка в том, что этот бизнес пустил корни на чужой территории. Да и условие он мне выдвинул… Айша, его дочь, должна стать моей женой. По всем традициям, по всем законам.

Артур, погруженный в раздумья, барабанил пальцами по обивке дивана, периодически бросая оценивающий взгляд на собеседника.

— Так соглашайся. Или девчонка не по вкусу? — хриплый смех, словно удар хлыста, прошелся по моей коже.

Они говорили об этом цинично, бесстрастно. Обсуждали девушку, словно предмет торга.

— Вживую не видел, только на фото. Красивая, но… неходячая.

Волна возмущения прокатилась по мне. Я невольно представила себя на ее месте.

— А поподробнее? — одним плавным движением Артур снял с себя пиджак и накинул его мне на плечи. Он думал, я дрожу от холода. Нет, это дрожь от ужаса.

— Если подробнее… Девчонке восемнадцать. Пару лет назад попала в аварию. Пришла в себя, но ноги… пострадали.

Воцарилось молчание. Они обдумывали. Только вот приданое с девушкой, лакомый кусок, сладкая и заманчивая перспектива для них.

— Решать тебе. Согласишься — я помогу. Айша станет твоей, а вместе с ней и город.

Сердце словно окаменело. Девушку получат в придачу к городу. Таким мужчинам ничто не чуждо. А девушка… она ведь так, идет в комплекте.

— Я знал, что могу обратиться к тебе за поддержкой. А теперь оставлю вас. Доброй ночи.

За Стасом захлопнулась дверь, отрезая нас от внешнего мира. В тишине комнаты мы остались наедине с Артуром, и его рука, невесомо легшая на моё колено, лишь усилила озноб, сковавший тело.

— До сих пор холодно? — в голосе его звучала непривычная мягкость, спокойная и ровная. Словно передо мной был совершенно другой человек. Неужели раздвоение личности?

— Мне не холодно, — прошептала я, с трудом сглатывая ком в горле.

Всё происходило впервые. Я никогда не оставалась наедине с парнем… тем более с незнакомцем.

— Это всё… неправильно. Мне страшно, — нижняя губа предательски задрожала, и первая слеза, обжигая, скатилась по щеке.

— Иди сюда, — выдохнул он.

В следующее мгновение Артур, обхватив меня за талию, резким движением пересадил к себе на колени. Дрожащие руки уперлись в его горячую грудь. Нервы натянулись, как струна, готовая вот-вот лопнуть.

— А что, по-твоему, правильно? Синяки от побоев брата? Думаешь, их тяжело не заметить? Я вижу каждый след на твоём теле. Так что же правильно, скажи мне?

Дыхание сбилось, кожу покрыла испарина. Мне бы сейчас разрыдаться, рассказать ему о своей боли, но… это не любимый мужчина. Это мужчина с пистолетом за пазухой, человек, способный в любой момент лишить меня жизни.

— Я не знаю, — прошептала я, глядя в его глаза. Красивые, глубокие, словно омуты, в которых легко утонуть.

Именно этого я и боялась больше всего: захлебнуться в этих омутах, раствориться в них без остатка. Боялась, что Артур Зорин навсегда останется в моём сердце клеймом, выжженным огнём.

— Красива ты, Кара… Один лишь вопрос задам, и пальцем не трону, словом не задену. Ответь честно, Кара, ложь я чую нутром, — говорит мягко, даже ласково, но я-то знаю, какая буря скрывается за этой маской.

5.Глава.

Молчание тянулось, как густой кисель. Артур не выказывал ни малейшего желания нарушить эту тишину, и меня это устраивало более чем.

Спустя мучительные полчаса впереди замаячил силуэт заправки, и машина послушно сбросила скорость.

— Заправиться нужно, да и перекусить не помешает. Ты как, проголодалась? — спросил Артур, нервно расстегивая верхние пуговицы рубашки. Кажется, кому-то стало душно в нашем обществе.

— Как хочешь, — отозвалась я. Наверное, стоило бы возрадоваться его вниманию, но внутри царила какая-то странная пустота.

— Как хочешь, — эхом повторил он, словно проверяя, слышала ли я его.

Машина замерла у колонки, и Артур, с силой захлопнув дверью, выскочил наружу.

Дверь с моей стороны распахнулась, явив мне протянутую руку.

— Пошли, тут есть кафе, возможно, даже еда неплохая.

Наверное, для него такие места — всего лишь забегаловки. Рядом с ним, даже при полном параде, я чувствовала себя нелепо, словно выпавший из другой картины кусочек пазла.

Нам принесли меню, но Артур отложил его в сторону. Вместо этого он сухо поинтересовался у официантки, что она может нам предложить. Милая девушка озарилась улыбкой, расписывая многочисленные блюда. И уже через пятнадцать минут она принесла с кухни поднос, на котором дымилась жареная картошка с мясом, и красовались яркие овощные салаты. Одарив моего спутника еще одной улыбкой, она упорхнула за чаем.

— Ешь давай, — что-то изменилось в его голосе, он говорил со мной мягче, не рычал, как прежде.

Я взяла вилку и принялась вяло ковыряться в тарелке. Когда нервничаю, не могу проглотить ни кусочка, а сейчас именно такой момент.

— Я сказал, ешь, — а вот и вернулся прежний Артур.

— Хорошо.

Еле осилив содержимое тарелок, я почувствовала тяжесть в животе. Для меня это было непомерно много, я отвыкла от обильной пищи, приучив себя к одному скудному приему в день. Но Артуру этого не понять.

Он расплатился, и мы вновь оказались в машине. Тишина давила, словно густой, липкий туман. О чем он думал, оставалось загадкой, но беспокойные тени, скользившие по его лицу, выдавали бурю неприятных мыслей.

— Боишься меня? — вопрос прозвучал почти шепотом.

Он и сам знал ответ, но жаждал услышать его из моих уст.

— Я тебя не знаю. Ты пугаешь… и да, я боюсь, — прошептала я, опустив взгляд и судорожно комкая подол платья.

— Ничего, привыкнешь. Ты моя Кара, теперь моя. Будешь жить со мной. Делить мою постель. Силой не возьму, сама захочешь, — повернувшись, он впился в меня пристальным, обжигающим взглядом. От такой откровенности я потеряла дар речи.

Меня пронзила еще одна,не осознанная, тревога.

—Я… я смогу ездить на работу? — выпалила я, тщетно пытаясь замаскировать дрожь в голосе.

—Нет, — отрезал он, словно рубя топором по живому.— Ты моя девушка. И я мужчина, способный обеспечить тебя всем необходимым.

В груди словно образовался вакуум. Неужели меня ждет золотая клетка?

—Тебе ведь уже восемнадцать, скоро девятнадцать. Одиннадцать классов позади, да еще и с отличием. А дальше? Почему не поступила? Не определилась?

Вопрос, словно обухом по голове.

Почему? Может, потому что Мирон твердил, что раз живу под его крышей, должна отрабатывать каждый кусок хлеба?

—Не определилась, — пробормотала я, глядя невидящим взглядом на убегающую вдаль абсолютно свободную дорогу.

—Врешь. Я же говорил, чую ложь за версту.

— Зачем ты это делаешь? — мои ладони сплелись в нервные кулачки, а внутри клокотало желание выплеснуть ему в лицо всё, до последнего слова, что я о нем думаю.

— Что я делаю? — кажется, у кого-то настроение взмыло ввысь. Улыбка, скользнувшая по его губам, говорила именно об этом. Насмешка?

— Я уверена… Нет, точнее, я знаю: тебе известно обо мне всё, до мельчайшей детали, но ты, словно садист, раз за разом вытягиваешь это из меня, — черт, сердце бешено колотится, как пойманная птица. Я сама это произнесла.

— А что, если я скажу, что хочу узнать тебя настоящую? Что если я хочу, чтобы эта трусливая пташка, готовая безропотно глотать всё дерьмо, которое на неё выливают, наконец, расправила крылья? — он смотрел на меня вполуоборот, лицо его было невозмутимым, словно гладь озера.

Иногда совершенно невозможно прочитать, что творится в этой непроницаемой душе.

— Сильнее? Зачем тебе это? — прошептала я, чувствуя, как слова застревают в горле.

Поднять глаза и встретиться с его взглядом казалось невозможным. Слишком много напряжения висело в воздухе, словно перед грозой.

Он медленно повернулся ко мне, и я невольно вздрогнула. В его глазах мелькнуло что-то похожее на… сочувствие? Или мне показалось? В его случае никогда нельзя было быть уверенной. Он мог играть любую роль с безупречным мастерством.

— Потому что слабость раздражает, — сухо ответил он, и иллюзия сочувствия мгновенно испарилась. — Потому что наблюдать за тем, как ты позволяешь собой манипулировать, противно. И, наконец, потому что мне интересно, что из этого получится.

Его слова были как пощечина. Жесткие, бескомпромиссные, правдивые.

Тем временем машина плавно вписалась в поворот, и мы въехали в знакомый двор, затормозив у подножия элитной высотки.

Объектив видеокамеры на въезде бесстрастно следил за нами, а за стеклом будки маячила фигура охранника. Множество огней, рассыпанных по территории, выхватывали из темноты ухоженные газоны и причудливые изгибы дорожек. Лишь сейчас я заметила, что вокруг дома раскинулся целый парк, словно оазис посреди каменных джунглей.

Подъем в лифте казался бесконечным. Тишина давила на уши, а к горлу подкатил тошнотворный ком воспоминаний о том, что происходило в этих стенах.

— Идем, — услышала я, словно издалека. Даже не заметила, как двери лифта бесшумно разъехались в стороны.

Артур достал ключ и, повернув его в замке, распахнул дверь.

— Заходи.

Я переступила порог и тут же отступила в сторону, не желая хозяйничать в чужом жилище.

6.Глава.

Сон давно ускользнул, оставив меня наедине с девичьим любопытством. Уже минут пятнадцать я кралась по лабиринтам квартиры Артура. И вот, она – неприметная дверь в глубине его владений. Соблазн узнать, что за ней, нестерпимо терзал.

То тянулась, то отдергивала руку от проклятой ручки. Дверь поддалась – незаперта! Сам виноват, искушал. Не запер – значит, можно и глазком взглянуть.

Огромный кабинет, утопающий в полумраке, обставленный тяжелой мебелью из темного дерева. Здесь царила иная атмосфера, густая и властная. Личное пространство хищника, и я, непрошеная гостья, вторглась в его логово.

Стол завален бумагами, словно снежной лавиной, никаких попыток что-либо скрыть. Разум вопил об опасности, требовал бежать, но неодолимая сила тянула меня к креслу хозяина. Непонятные расчеты, крупные денежные переводы, договоры, написанные сложным юридическим языком. Глаза жадно впивались в строки, плетя для меня смертельную паутину.

Резко вскочив, я отшатнулась от стола, словно от огня. Сердце бешено колотилось, барабаня в ребрах, когда дверь распахнулась настежь, впуская ледяной вихрь. Грубый голос Артура, словно удар хлыста, пронзил тишину:

— Заблудилась, пташка? — Я вскинула на него глаза, полные ужаса, зная, что он сейчас увидит в них всю правду.

— Я спрашиваю, что ты здесь забыла? — Его глаза метали молнии, пальцы сжимались в кулаки, выдавая с трудом сдерживаемую ярость. — Это самая дальняя комната в этой квартире. Каким ветром тебя сюда занесло?

Несколько робких шагов вперед, и между нами осталось лишь опасное, наэлектризованное пространство.

— Артур…

Но его не интересовали мои жалкие оправдания. Он рывком схватил меня за руку, потащил вниз по лестнице, словно тряпичную куклу. В голове лишь одна мольба: "Спаси и сохрани". И вот я уже силой затолкана в машину, двери заблокированы, свобода отрезана.

Мы неслись по ночному городу, скорость зашкаливала, за окном – лишь размытые огни и черная бездна.

— Компромат на меня искала?

Я молчала, оглушенная страхом, не зная, что ответить. Ведь я ничего не запомнила из этих проклятых бумаг.

— Отвечай, сука!

— Н-нет… — шепчу еле слышно.

— Проверить хотел, — в его голосе сквозит горькое разочарование. — Думал, ты не такая, как все, а тут… вон оно что. Бумаги эти оставил. По-другому с тобой хотел, заново, понимаешь? По красоте, чтоб искры летели.

Он сжимает руль так, что костяшки белеют. Резкий поворот, и машина вздрагивает от удара по тормозам.

Мамочки… Что он задумал? Что собирается со мной сделать?

Перед нами возникает огромное помещение, похожее на заброшенный склад. Мрачное, давящее своей пустотой.

Артур выскакивает из машины, хлопок дверью оглушает. В панике вцепляюсь в ремень безопасности, словно это может меня спасти. Но он вытаскивает меня наружу, грубо хватает за руку и тащит в холодный, поглощающий мрак.

— Пожалуйста, не надо…

Из горла вырывается болезненный всхлип.

— Я не хотела… Ничего плохого не думала, мне просто… хотелось посмотреть, — шепчу я, повторяя эти слова как спасительную мантру.

Но он словно не слышит. Стоит вплотную, обжигая меня своим тяжелым, сбившимся дыханием.

Бетонная стена безжалостно впечатывает меня в свою шершавую поверхность, упиваясь моим животным страхом. Ногти судорожно царапают грубый камень, тщетно ища опору, моля о спасении от головокружительной бездны ужаса, разверзнувшейся внутри.

Резким движением он разрывает тонкую ткань пижамы, той самой, что когда-то подарил, а затем и нижнее белье трещит по швам, не выдержав напора. Ледяной воздух обжигает кожу, оставляя меня беззащитной, обнаженной не только телом, но и душой.

Не успеваю и вздохнуть, как его ручищи, словно тиски, сжимают ребра. Грудь пронзает острая боль от нечеловеческой силы.

Здесь никто не услышит. Никто не придет на помощь, не спасет от неминуемой гибели.

Холод пробирает до костей. В звенящей тишине отчетливо слышится щелчок расстегивающейся пряжки ремня.

— Хотел сделать своей, да змей под крышей не держу, — равнодушно обронил он, словно отрезал.

Ярость клокотала во мне. Разве я не человек? Разве мне не может быть страшно?

Он стиснул мою шею. Впился в губы, терзая их грубым, хищным поцелуем. Обнаженная кожа скользила по ледяному бетону, оставляя на теле кровавые царапины.

Он входил в меня, играючи, словно кот с мышкой. Но от этой игры тело сковывал паралич. Зажмурившись, я судорожно глотала воздух, тщетно пытаясь унять подступающую тошноту. Голова шла кругом.

Все произошло в мгновение ока. Мир завертелся перед глазами. Я больше не слышала слов Артура, лишь чувствовала, как теряю силы. Обмякла в его руках, погружаясь в густую, непроглядную тьму.

С хриплым стоном я распахнула глаза, словно выбираясь из пучины кошмара.

Утренний свет, просачиваясь сквозь окна машины, окрашивал салон в мягкие янтарные тона, а воздух был напоен теплым древесным ароматом.

Я лежала, укрытая лишь нежным пледом, контрастирующим с леденящими воспоминаниями.

Краем глаза я поймала на себе хмурый, изучающий взгляд Артура.

— Как ты себя чувствуешь?

Ответить я не могла. В полном оцепенении коснулась лба, на котором покоился влажный, прохладный платок.

В сознании, словно осколки разбитого зеркала, вспыхнули обрывки того ужаса, что творился со мной в ледяном плену. Его руки… этот безумный, нечеловеческий взгляд…

Паника нахлынула с новой, всепоглощающей силой. Горячие слезы, словно раскаленные искры, брызнули из глаз. Я судорожно металась, пытаясь унять дрожь, пронзившую все тело, и вернуть себе ускользающее дыхание.

— Не хочу… — прошептала я, словно заклинание.

— Боюсь…

Громкие, надрывные всхлипы вырвались наружу, перерастая в безудержную истерику.

Я видела, как Артур подался вперед, но страх сковал меня, превратив в дикого зверя. Руки сами собой отталкивали его, беспорядочно ударяясь о его каменную грудь.

— Я не хотела! — закричала я ему в лицо, захлебываясь в рыданиях. — Не хотела!