Моя лазурная богиня

Мирель

Мирель

***

Какая душа у нашей старой деревеньки Тенемость? Пожалуй, это туман. По утрам он застилал глаза, великодушно скрывая чужие ночные грехи, а к вечеру, тяжёлый и насыщенный, медленно клубился по оврагам, поглощая дневные сплетни и усталые вздохи. Деревенские принимали его как данность. Туман усиливал ощущение безвременья этого места.

Жизнь здесь текла медленно, напоминая густой забродивший кисель. Заведённый порядок казался нерушимым: девушку растили, чтобы в положенный срок выдать замуж, мужик до седьмого пота горбатился в поле, а старик молча доживал свой век на печи, ворча на непутёвый молодняк.

Любое отклонение от этого круга встречалось косыми взглядами, а то и тумаками «для вразумления». А уж если в чьей-то голове рождались странные мысли, да планы, то тётка Махра, наша знахарка, тут же принималась шептаться с потусторонними силами и варить особые зелья. Кому захочется считаться прокажённым и пить эту гадость?

Чужаков в Тенемости не жаловали никогда. И я, Мирель, с самого первого дня оказалась чужой.

Меня нашли у заброшенного амбара на краю деревни шестнадцать лет назад. Двухлетняя замухрышка с не по-детски серьёзными глазами и ярко-голубыми волосами.

Деревня содрогнулась, поползли шёпотки, местные шипели: «Проклятье!», «Подкидыш от лесной нечисти!» И предлагали отвести меня «обратно» в лес, от беды подальше. Странно, но именно Махра, в ту пору ещё не такая сгорбленная, приютила меня, бормоча, что негоже оставлять дитя на погибель.

На маленькой мне было добротное шерстяное платье, да бумажка к руке привязана с именем Мирель. Деревенской знахарке имя понравилось, она его и оставила, мол, пусть живёт подкидыш в мире и согласии со всеми, да не выделяется.

Не вышло. Я росла тихой и задумчивой, а мои волосы так и не поменяли цвет с годами. Тётка Махра сначала пыталась их красить своими отварами, но выходило что-то совсем уж жуткое, поэтому она быстро оставила эту затею. Потом одно время она коротко стригла мена как мальчишку, а потом прятала остатки волос под платок. Как будто от этого другие бы забыли, что у меня там, под тканью! Поэтому я была рада, когда она просто оставила мою голову в покое.

«Уу, вон она идёт» – шипели бабки у колодца, косясь на мою голову. «А ну как дети у такой тоже порченые родятся» – качали головами мужики, сплёвывая под ноги. «Ох, и бедовая же ты растешь! Надо бы замуж тебя поскорее, пока бед не натворила. Глаза то опусти, ишь как уставилась на меня, бесстыжая!» – это уже ворчала сама Махра, исподлобья поглядывая на меня.

Я и правда смотрела излишне прямо, да так, что люди отворачивались. Как защиту, нечего на меня пялиться! Специально у своего мутного зеркальца взгляд тренировала. Из зеркала на меня глядела девушка с высокими скулами, серьёзным взглядом и поджатыми губами. Пожалуй, я была даже симпатичной, что бы про меня местные не говорили.

Мне не хотелось смеяться над грубыми шутками, я старалась не показывать своих слёз, когда было больно, и сторонилась бесконечных пересудов. На местных здоровенных и простодушных парней я тоже не заглядывалась. Странная? Пожалуй. Но другой я быть не могла и не хотела.

И вот мне стукнуло восемнадцать. Наш краснолицый и важный староста на общем сходе постановил: девку пора замуж выдавать, чтобы зря не шаталась. Пусть, мол, муж воспитывает-обуздывает, да детей рожают. Так что посылайте, мол, сватов. Моего мнения при этом, конечно же, никто не спрашивал.

В Тенемости вообще редко спрашивали, чего ты хочешь. Здесь царили свои законы, впитанные с молоком матери и сыростью тумана. А вдруг где-то далеко, за непроходимыми лесами и чужими туманами, меня ждала иная судьба? Я чувствовала это каждой клеточкой, смутным предчувствием, что если хочу перемен, надо отсюда уходить. Только страшно было идти «вникуда»... Денег у меня не было, кормила Махра – и ладно.

Наша изба ютилась на самом отшибе, где узкая тропинка терялась в зарослях лопухов и жгучей крапивы. Хата была низенькой, покосившейся набок, напоминая уставшую, сгорбленную старуху, и вся поросла влажным мхом. Серые, потемневшие от времени и непогоды брёвна насквозь пропитались сыростью, а скрипучие ставни едва держались, грозя свалиться при первом же порыве ветра.

Внутри избы всегда стоял густой запах дыма, сушёных трав и вековой затхлости. В главной горнице под низкими закопчёнными потолками царил вечный полумрак, нарушаемый лишь тусклым светом лучины. Половицы под ногами жалобно скрипели.

В углу возвышалась массивная дубовая кровать Махры, застеленная выцветшим, но чистым покрывалом. Напротив стояли грубо сколоченные лавка и стол, доски которого были выскоблены мной песком до белизны.

На столе стояли глиняные кружки и моя бесценная книга «Песни Лесных Духов»: потрёпанный сборник преданий и легенд. В далёком детстве Махра, поймав мой умоляющий взгляд, выменяла его у странствующего монаха за кружку парного молока. Спасибо ещё местному калеке Надиму, бывшему городскому, что учил деревенских ребятишек грамоте – его здесь терпели, поскольку он прибился к Тенемости очень давно.

В красном углу темнел деревянный лик Четыреликого, а перед ним теплилась самодельная лампадка. Я зажигала её по вечерам, скорее по привычке. В богов, равнодушных к нашей затхлой реальности, я верила с трудом.

Мой собственный угол был отгорожен занавеской из грубой ткани. Там помещалась узкая лежанка, небольшой сундук с жалкими пожитками, да пучки засушенных трав, которые Махра развесила «для изгнания из меня нечистых помыслов».

Но там же было и окно. Крошечное, затянутое мутной слюдой, оно было для меня словно порталом в другой мир. Я считала снежинки, любовалась на сползающие вниз капли дождя, встречала утренние лучи. Иногда они падали прямо на мои волосы, я доставала своё зеркальце и любовалась их необычным блеском.

В такие мгновения казалось, что вот-вот – и я сама растаю в этом солнечном сиянии, улечу прочь от Тенемости, и даже узнавать не буду, как они тут без меня. Но пока что наша старая изба держала меня крепко, как держит клетка пойманную птицу.