Моя мама - ведьма. Приют для маленьких волшебников

Глава 1. Сердце биться не должно, это лишнее!

— Жареные кузнечики, покупайте жареных кузнечиков! С солью! С перцем! В сахаре!

— Лилии, лилии, шелковые лилии, на удачу, на любовь, на богатство. Дева, купи лилию, мужа богатого найдешь.

Дева — это я если что. Сложно это не понять, нагиня-торговка, чей прилавок – она сама оказывается у меня на пути, и ненавязчиво разводит во все стороны аж четыре своих руки, демонстрируя все свое цветастое великолепие. И не дает мне пройти!

— За деву спасибо, — великодушно киваю я, пытаясь заглянуть за нагиню, — только не в богатстве мужа счастье таится.

— Твоя правда, — неожиданно бодро откликается торговка и отрывает от своего венка яркий бирюзовый цветок, — но ты не волнуйся, дева, у меня и на этот случай цветочек заговоренный есть.

— Да не надо мне, — возражаю, пытаясь бочком-бочком да обогнуть навязчивую продавщицу, — не ищу я мужа.

— А ты и не ищи, дева, — звонко хохочет торговка, и пышная её грудь завлекательно колышется, привлекая внимание окружающих нас нагов, — пусть муж сам тебя ищет. Доля их такая.

— Пронеси ж Иссинь, — шепчу, складывая пальцы крестиком за спиной и продолжаю продираться сквозь толпу.

Уж больно сложно это, учитывая что в основном-то контингент на Великой Площади близ моста к замку великого раджа — хвостатый, и больше меня, и длиннее меня! А чем ближе я к первым рядам — тем толпа плотнее.

— Кар-кар! — громогласно брякают где-то сбоку. Звякает падая на землю звонкий поднос с пирожками.

— Ах ты ж нечисть пернатая, — орет пострадавший и потрясает кулаками. Привлеченные шумом зеваки, которым в ожидании начала мероприятия на самом деле ужасно скучно, отвлекаются на шум. А особо голодные — торопятся расхватать пирожки, пока они не особо запачкались.

Это очень хорошо, что наги почти такие же предсказуемые как люди. Как бы я иначе протиснулась в первый ряд, в самому полупрозрачному волшебному барьеру, вокруг длинной ковровой дорожки сапфирового цвета?

Встала, точнее говоря — вклинилась, между двумя тяжелыми, свитыми в плотные кольца хвостами, так, что дышать сложно, а руки можно держать строго по швам.

Осторожно высвободила одну руку и натянула капюшон плаща на лоб. Вообще-то я выпросила себе у нового придворного чародея маскировочное заклинание, которое изменяло черты моего лица до неузнаваемости, но…

Мне все равно не хотелось рисковать и быть узнанной.

Меня ведь просили не приходить сюда…

— Идут-идут, — взбудораженно загалдели в начале площади у Серебряных Ворот. Тут же дышать стало втрое сложней, меня притиснули к магическому барьеру как муху. Ну, ладно, пару минут без воздуха выдержу все-таки! Зато все видно!

Конечно, он был прав…

Конечно, мне не стоило сюда приходить…

Смотреть, как мужчина, нареченный моей судьбой, неспешно двигается по синей ковровой дорожке под руку со своей невестой — это сродни удару ножом в живот. Больно, нестерпимо, только и остается, что стиснуть зубы покрепче, чтобы не продрался сквозь них отчаянный горький вой.

Это должно было случиться.

Целых три месяца выждал Аджит до офицального начала брачной церемонии, целых три месяца дал мне рядом с ним и рядом с нашим сыном, но… Перед смертью не надышишься. И этот момент подошел вплотную! И я, из какой-то осатанелой жестокости, пошла чтобы наблюдать его воочию.

Они идут, они ползут, они двигаются без лишней спешки, давая толпе вдоволь налюбоваться на красоту невесты. Её белоснежную чешую полировали не один час. Её темные волосы уложены в одну вычурную длинную косу достающую до самых бедер. Её глаза скромно опущены, как и надлежит порядочной невесте великого раджа великой страны.

— Долгих лет жениху и невесте!

— Больше наследников великому раджу!

— Да осыпет Аспес дарами их путь!

Волшебный барьер невысок — кто захочет, может кинуть под ноги паре горсть золотистого риса, желая им побольше детей в медовый месяц, кто-то — кидает лепестки цветов, желая, чтобы красота невесты не увядала. Я… Я могу кинуть горсть пепла от обугленного сердца. Или плеснуть наотмашь горсть крови из искусанных губ. Ничего не жалко.

Только нет, нет, нет!

Это было мое решение сюда придти.

Это я хотела напомнить себе, что моя сказка, теплая и уютная жизнь, в которой есть мой сын и мой присужденный — не может длиться вечно.

Просто, не думала, что это будет так больно!

Хотя нет. Думала. Знала! За тем и пришла, чтобы перестать забываться в иллюзиях.

Чтобы врезать себе в память каждую секунду их пути от Серебряных Ворот до самых Золотых, ведущих в замок.

Запомнить, как жених и невеста встанут друг к другу лицом. Как переплетут перед всем народом хвосты.

Увидеть как поднимутся в воздух в их руках золотые тяжелые браслеты — парные, к тем одиночным, что уже надеты на запястьях венценосной четы. Как по очереди защелкнутся они на положенных местах.

Услышать как восторженно завопят в этот момент вокруг меня собравшиеся зеваки.

Обратного пути не будет. Нету. И не было.

Только мое безмозглое сердце думало почему-то иначе!

Что ж, пусть теперь и подыхает!

_________________

Волшебные мои, не пожалейте для книжки лайка и комментария! Вы же так же скучали по Отраде, как она по вам?

1.2

У моей агонии есть время разгуляться. Эта церемония — один из первых ритуалов нажьего бракосочетания, для народа, и длится она… достаточно для пары маленьких смертей и одной крошечной.

А потом ведь народ не расходится с площади. Он разводит костры в глубоких резных котлах, жарит мясо и жжет травы, льет рекой вино. Плещут даже девице, при которой их амулеты вспыхивают предупредительным блекло-зеленым светом.

Все-таки удивительная штука — эти нажьи медальоны. Магии во мне — не хватит чтоб зажечь свечу, или понять хоть полслога карканья собственного фамильяра. А камушки у нагов, у кого есть, возмущенно помигивают, стоит подойти к их хозяину на четыре шага. Но сегодня всем на это плевать. Все норовят сунуть в руки чашу до самых краев полную рубиново-алого вина. Даже если ты просто мимо идешь.

Отказывать нельзя — такой праздник, но и пить мне очень уж не хочется. Я приноровилась просто макать губы и возвращать чашу щедрым хозяевам. Так ведьмы обычно пьют заупокой. Правда навряд ли хоть кто-то таким образом оплакивал саму себя, но… Я теперь бесковенная. Меня осуждать за излишнее саможаление некому.

От чаши к чаши, от капли вина к новой капле я следую вперед, я следую обратно. Нет, не домой. Мне нельзя именовать дворец великого раджа своим домом. И не потому что он запретил, отнюдь.

Он вообще ничего мне не запрещал, после той ночи когда его придворный чародей умер от собственных же чар, пытавшихся убить моего сына. Запреты себе я устанавливала сама. Жаль, не все удавалось так просто соблюдать. Но это — удавалось. Я шла не к себе домой. Я шла во дворец великого раджа.

— Кар-р-р! — приземляясь мне на плечо, Каркуша каркает мало того что во всю свою глотку, так еще и прямо в самое ухо.

— Пирог с курятиной говорят еще лучше, если добавить в него пару ложек воронятины!

— Кар! — ворон откликается на мое замечание ехидно, но все-таки на допустимой громкости. Не вовремя конечно, в ухе кошмарно звенит.

— Госпожа Отрада, — из-за пресловутого звона я слышу оклик только когда его произносят в третий раз. И за плечо меня вдовесок ловят.

— Ась! — совершенно по-старушечью вскидываюсь и заметив знакомое лицо, виновато хлопаю глазами, — Прости, Алатар, в голове шумит после праздника.

— Шумно гудят, да, — молодой мостовой стражник одобрительно улыбается, глядя за мое плечо, — много счастья великому раджу нашумят сегодня.

Да, такая вот у нажьего народа примета. Шумнее гомон, горячее вина, ярче огни, больше фонарей запущенных в небо… Даже в честь маленьких свадеб они гуляют улицами, в честь известных торговцев или лекарей — городами, а сегодня — бушует весь Махавир, и прилегающий к нему Хаман не отстает.

— Ты что-то хотел, Алатар? — надеюсь, мое отчетливое отчуждение можно спутать с усталостью от праздника.

— Да-да, госпожа, — наг неловко хмурится, и плотнее задвигает в карман светящееся Ведьмино Око, — Шесс в последние дни снова нездоровится. Вы не могли бы…

— Когда вы уже сговоритесь с целителем? — я приподнимаю бровь, — я уже не один раз говорила, мне нельзя.

— Но мы ведь помалкиваем! — Алатар умоляюще округляет глаза, — госпожа Отрада, прошу. У Шесс шестой месяц. Она ужасно боится. От трав городских целителей ей становится дурно.

Я вздыхаю, обреченно, больше для самой себя. Увы мне, когда-нибудь я нарвусь.

Мало того, что у меня нет лицензии на ведение практики травницы в этом городе, так я еще и морального права на неё не имею. Отлученная от ковена, отрезанная от семейного древа, лишенная дара… Я просто знаю травы. Я всегда их знала, я всегда зачитывала до дыр многочисленные справочники по травничеству сначала в семейной библиотеке, потом в общественных Завихградских, а когда в Велор пришла моя неунывающая золовка Марьяна ди Бухе — пару раз мне даже удалось выпросить у неё взять справочники из королевской библиотеки.

И в чужой стране я бы ни за что не взялась за то, чтобы как-то подрабатывать на продаже травяных сборов — я во дворце-то жила на птичьих правах, с положением чуть получше горничной, но похуже тренера моего сына по фехтованию. Представляю, как “восхитился бы” великий радж, узнай, что я пользуясь его добротой, навязываю его служанкам и стражникам свои услуги.

Я и не навязывала.

Просто однажды поймала свою горничную на том, что она украдкой прихлебывает у меня из пузырька со слабой успокоительной настойкой. Я составляла её для себя, пила перед сном, чтобы спать без кошмаров — их в какой-то момент было слишком много, а внимательная девица, заметила. И сделала ровно то, что делать по идее было нельзя!

Боже, как она просила прощенья. Сколько аргументов на меня высыпала. И что местные травники-то пичкают её слишком сильными отварами, что она после них спит по полдня, и не просыпается, даже если матушка над её головой в кастрюлю стучит, и руки-то бывает отнимаются. А я, мол, после этих травок и сплю спокойно, и встаю рано, и никакого недомогания-то по мне не видно.

Сначала я хотела оторвать безмозглой девице не голову, так хвост. Поискать хоть где-нибудь мозги — хлебать без спросу чужие снадобья — это ж насколько сильно тебя прижало…

Оказалось — очень сильно.

Оказалось, война с Димисом, пусть и далекая от столицы, ужасно напугала девушку. Настолько, что несколько недель к ряду она не могла заснуть вообще. И только мое снадобье её и выручило.

Я подумала. Подумала еще раз. Выпросила у Аджита разрешение взять пару томов по нажьему травничеству, пару дней поискала в нем противопоказания по составляющим моего отвара конкретно для нагов. Не нашла. И на следующее дежурство этой горничной презентовала ей её личный бутылек с сонным отваром. И пошло-поехало.

Сначала прибежала повариха с резью в животе. Потом один из стражников с воспалившейся мозолью. И Алатар вот — со своей неуемной беременной невестой. Которой жизненно неопходимо было пить витаминные настои. Но капризный вкус девушки не признавал тех, чем пичкали её городские целители. Признаться, эта парочка была у меня самыми тяжелыми клиентами — приходилось брать в расчеты и положение Шесс и перелопачивать еще больше книг, но… Я справлялась.

1.3

Нас учили — мало знать травки. Травки знает каждая вторая деревенская девка, но ведьмы — ведьмы могут гораздо больше. Проварить отвар ночью, при свете луны. Прокалить его на просушенных твоей магией поленьях. Пропитать его крепостью наговорных слов и духов твоего рода. Именно это делало ведьмины настои не просто водой, пропитанной вкусом трав, а действительно волшебными субстанциями, зельями, которых было достаточно пары глотков чтобы раз и навсегда распрощаться с одолевшей тебя хворью.

А с простыми настоями без магии приходилось мудрить. Настаивать ночами, выдерживать на солнце, если травы в этом нуждались, принимать горячими или холодными… И даже в этом случае это была вода. Просто вода, со слабым-слабым лечебным эффектом.

Не лишилась бы я сил — не пришлось бы Сияне маяться от кошмаров и бессоницы. Один глоток зелья мог бы избавить её от лишних страхов на многие месяцы.

И как считать монеты, отданные Сияной за пузырьки настоев сонных трав, честно заработанными деньгами. Она ведь платила за воду.

С Шесс…

С Шесс было чуть попроще и чуть сложнее в тоже время. Вообще-то период вынашивания ребенка считался периодом, запрещенным для любого магического воздействия. Ведь дитя в утробе — хрупкий росток жизни. Его может убить или покалечить даже слабая, невинная чара. Поэтому, для беременных пациенток у ведьм всегда использовались именно что настои, простые травяные чаи, потому что ничего иного мы предложить не могли. Но все же, беременная нагиня — не то же самое, что беременная человеческая женщина. В их жилах течет магия, их особая магия, поэтому все что я делаю — делаю с тройной оглядкой и с вечным страхом, что совершу фатальную ошибку.

Конечно, к гостье великого раджа разгневанный отец с факелом не придет. Хотя… Кто знает. Кто знает, обрадует ли Аджита моя самодеятельность. Очень сомневаюсь…

— Рада, смотри! Чешутся ужасно! — Шесс при виде меня вытягивает вперед руки. Сначала я не понимаю, в чем дело, а потом, приглядевшись, замечаю маленькие прозрачные пузырьки между растопыренных пальцев. Та-а-ак…

— Ну и что ты такого съела? — фыркаю, сбрасывая с плеча рабочую сумку.

— Ничего! — Шесс недоуменно хлопает ресницами, — все как обычно. Ничего нового.

— А вот Карраш так не думает, — покачиваю головой критически.

Интересная традиция все-таки у нагов — давать имена детям до их рождения. И постоянно это имя называть, чтобы дитя крепло быстрее. Они всем знакомым выбранное имя сообщают заранее и ужасно обижаются, если ты вдруг его забываешь или путаешь.

Забавно, что вынашивая Викрама я об этой традиции не знала, но делала ровно так, вопреки тому, что это нарушало ведьмины традиции держать имя нерожденного ребенка в секрете.

— На прошлой неделе мы были у матушки, отмечали ширрат, — вспоминает Алатар.

Ширрат — это на самом деле сложно. День празднования того бога, что ознаменовал твое рождение. Наги всегда угощают на ширрат щедрее, чем на сам день рожденья.

— Но матушка знает о моем слабом здоровье, — возражает Шесс, — она не настаивала на том, чтобы я что-то ела. Я обошлась чаем и фруктами. Проверенными, которые я все время ела.

— Чай был обычный? Или фруктовый, может быть с травами? — спрашиваю, а сама достаю со дна сумки маленький горшочек с универсальной жировой основой для мази. Оказалось, что сделать таких вот пустых заготовок проще, чем потом выкидывать излишки невостребованных притираний.

— Кажется… Нет, не обычный, — Шесс морщит лоб, пытаясь вспомнить, — трав не было, но были специи.

— Видимо какая-то не понравилась Карраш, — замечаю, засыпая в баночку две мерных ложечки черехицы и одну луноцвета, — я же говорила быть аккуратнее.

— Но он был такой вку-у-усный, — канючит Шесс, покаянно округляя глаза, — мне так понравился, матушка даже отсыпала мне мешочек.

— Спрячь его подальше, — покачиваю головой и передаю Алатару баночку с мазью, — и не доставай раньше того, как закончишь выкармливать ребенка грудью.

— Какая ты жестокая, Рада! — Шесс куксится и морщится, даже демонстративно кривит губы, мол мазь, которую наносят на её мелкие прыщики чуткие пальцы Алатара ужасно жгучая, но, это всего лишь то, что она хочет показать. Будь ей больно — она бы ругалась покрепче.

— Мазь должна успокоить зуд, — проговариваю вслух, и добавляю неприятное, — но не быстро, не раньше конца недели. И добавьте пока в укрепляющие настои Шесс вот это, — выкладываю на стол мешочек с сушеными листьями крылатой хатьмы, — это должно облегчить течение лихоманки.

— Лихоманка? Что-то опасное? — Шесс панически округляет глаза, — может быть мне стоит устроить неделю поста?

— Без фанатизма и голодовок, — требовательно возражаю я, — не забывай, Карраш нуждается в полезной пище.

Успокоить встревоженную нагиню удается не быстро.

Отказаться от денег не удается совсем. Точнее — я-то уверена, что мне удается, но уже пройдя половину моста нахожу в кармане сумки монету в четыре дары, которой у меня точно не было.

И все-таки Шесс — шельма. Видимо, Сияна не пошутила, когда сказала, что Алатар встретил свою суженую именно на службе. Пока пытался поймать с поличным гениальную воровку.

1.4

Обитатели замка не отстают от горожан. Горячим вином и специями пропах весь замок. Котлы с ними, установленные на хрустальные чаши с незатукающим магическим огнем попадаются в каждом коридоре. И невозможно пройти мимо, невозможно не остановиться, не вытащить из себя еще одну широкую улыбку, не озвучить заветное “Арам асес рудж” — злочастное “многого счастья великому раджу”.

И каждый раз все это — как ножом по живому сердцу, раз за разом, полоса за полосой…

Когда мои пальцы наконец касаются ручки двери, ведущей в мои покои, я чувствую себя не много ни мало — заживо освежеванной.

Удивительно ли, что я в комнату не захожу — я в неё забиваюсь, как загнанная в угол крольчиха.

— Иди на шкаф, — стряхиваю ворона с плеча, а сама — неведомо как доползаю до кресла, прижимаю руки к лицу.

Иссинь всемогущая, я думала будет легче. Хоть чуточку. Все-таки, мне не девятнадцать юных лет, я не влюблена в своего суженого так, что душа разрослась на весь наш мир и на два соседних. Двенадцать лет прошло. Двенадцать лет я примирялась с тем, что мне не быть вместе с Аджитом. Что мой сын станет мужчиной без меня. Двенадцать лет я могла успокоить себя мыслью, что хотя бы мой сын жив, растет с отцом и настолько счастлив, насколько это возможно.

Раньше, это утешало.

Сейчас…

Неожиданно звонко щелкают чьи-то пальцы в стороне от меня.

Неожиданно ярко вспыхивают под потолком светлячковые фонари, зачарованные срабатывать на громкие звуки. Я-то не хотела света, потому что в темноте болеть как-то проще, а вот моя гостья…

Вот, Каркуша гад, мог ведь хотя бы крякнуть, что я тут не одна. Знает же, что я никак не свыкнусь с отсутствием магии, не привыкну пользоваться ушами и глазами как обычный человек.

— Не вставайте, Отрада, не стоит, —широко и непринужденно улыбается мне, устроившаяся на моей кровати девушка. На темных волосах сверкает синими самфирами золотой змеиный обруч, но она даже не сменила венчального одеяния. Так и пришла ко мне в белом. Впрочем, может ей и нельзя…

— Ваша Светлость, — я делаю вид, что не услышала её просьбы. Хотя бы потому что дворцовый протокол общения с титулованными особами не перестает работать по первому их слову. Напротив. Все уже давно сошлись на том, что многие формальности должны соблюдаться во чтобы-то ни стало. Например, не сидеть, игнорируя присутствие высокой особы.

— Ах, Отрада, Отрада, — Сумати укоризненно покачивает головой, — я так вам не нравлюсь?

Почему я точно не буду скучать, так это по этой дивной дворцовой манере прикидываться нежными наивными овечками, при этом регулярно вытирая о лицо собеседника свои грязные пальцы.

Конечно, она мне не нравится.

Как вообще может нравиться женщине невеста её любимого мужчины? Женщина, которой ничто не мешает находиться в его объятиях. И никто и никогда не помешает их счастью. Даже я, да!

— Мои воспитатели всегда требовали соблюдать этикет в мелочах, Ваше Высочество, — произношу я сдержанно, — а еще, что чем выше тебя заносит судьба — тем неукоснительней нужно блюсти самые распоследние формальности.

— Занятно, — Сумати заинтересованно приподнимает брови, — не думала, что ведьм воспитывают так же как особ королевской крови.

— Ну, у меня точно не было уроков по военной истории и дипломатической риторике, — улыбаюсь я, изо всех сил стараясь излучать дружелюбие, — а у Вашего высочества, вероятно не было столько занятий по травоведению…

— И правда, — Сумати зеркалит мою улыбку, и кажется у меня выходит действительно искренне, — тем интереснее находить общие точки. Тем более между мной и вами.

Я заставляю себя прикусить язык. Я заставляю себя держать лицо, никак не выдавая своего напряжения. Я заставляю себя не слышать в интонациях Сумати того пренебрежения, что мне в нем так настойчиво мерещится.

Я предвзята к ней — это факт. А она — вероятно, предвзята ко мне. И все же эти два месяца мы как-то просуществовали в одном замке и не отравили друг друга.

Хотя, признаться, мне приходилось заставлять себя не обдумывать эти планы. Даже при том, что по положению я почти и не видела невесты великого раджа.

Другой вопрос — зачем она пришла ко мне сейчас…

— Вы удивлены моим визитом? — Сумати склоняет голову набок, глядя на меня своими необычными серебряными зрачками.

Что ж, на этот вопрос я хотя бы знаю как отвечать честно.

— Не думала, что вы так быстро покинете Его Могущество, — спокойно подтверждаю я, — ведь только час назад вы надели второй брачный браслет.

— Ну, это же не последняя брачная церемония, — Сумати пожимает плечами, — Аджит очень требователен к соблюдению всех традиционных ритуалов нашего народа. А по ним после публичного обручения Верховный жрец удаляется от мира на три дня, чтобы провести это время с Аспес. Дабы наша богиня не обиделась!

— Благодарю, Ваше Высочество, — я опускаю голову в жесте признательности, — я не была в курсе этих подробностей.

— Вам это простительно, — широко улыбается моя все еще загадочная гостья, — ведь чтобы это знать, нужно хотя бы стать женой нага.

Кажется, я сама уже придумала для себя традиционный ритуал — прикусывать язык и останавливать мысли в те минуты, когда они пытаются слышать оскорбления, там, где их вероятно, нет.

— Вам понравилось празднество? — Сумати говорит буднично, смотрит спокойно. И все-таки все равно, в каждом её слове мерещится насмешка. Это наверное, я такой дикий параноик.

— Очень грандиозно, — говорю, ничуть не кривя душой, — в Завихграде тоже отмечали помолвку королевы, но как-то тише что ли…

— Все зависит от любви народа к правителю, — Сумати прохладно улыбается.

Я удерживаю на языке замечание, что вообще-то Эмиру Эрлианскую, урожденную королеву Варосса обожают в столице ничуть не меньше чем великого раджа Аджита Махавирского. Просто, как-то человеческое празднование мне было гораздо привычнее и приятнее, нежели сегодняшнее.

Очевидно, почему.

Глава 2. Тяжелым разговорам не положено конца!

— Мама…

Голос Вика хрустальным эхом рассыпается вокруг меня.

Кажется — я в лабиринте. Из ледяных красных кристаллов, безжалостно жгущих мои босые ноги.

Где он?

Я не понимаю. Не вижу его, не вижу конца бесконечным развилкам расходящихся передо мной дорог.

Мне бы позвать его, но на горле стискивается холодная петля ошейника. Настоящего. Прорастающего в мою кожу тонкими острейшими шипами.

— Мама, где ты?

Никому, никакой матери я не пожелаю слышать голос своего единственного ребенка вот так — отчаянным, наполненным страхом и кажется — даже болью.

От таких интонаций у любой матери ускорится шаг. Даже если каждый из них будет отдаваться в стопах пронзительной болью.

Ничего.

Я потерплю.

Я потороплюсь.

Я успею.

Я… Я упираюсь в стену.

Господи, как я устала от тупиков! Настолько, что все мое тело содрогается в яростном припадке и с разбегу само бросается на эту преграду передо мной. И терпит неудачу, разумеется. Корчится на полу после ослепительной боли удара.

— Ты попалась, ведьма, ты попалась, — вторят из каждого угла лабиринта черные тени.

— Сдайся, сдайся, сдайся, — гудит подо мной алый кристалл.

А руки — руки они упрямые. Руки упираются в жгучий холодный пол, заставляют поднять все тело на четвереньки.

Вик. Солнышко. Где ты? Крикни еще раз, я поползу на твой голос. Только позови, позови меня еще раз.

Вместо голоса Вика я слышу только хохот. Высокомерный, холодный, насмешливый. Будто знающий, что я уже ничего не найду. Что нечего мне искать…

Кар!

Что, серьезно, в самое ухо?

Я рывком сажусь на постели, а к оконному подоконнику уносится в ту же секунду черная крылатая тень.

Я растираю ухо, пытаясь унять кошмарный звон. Ворон же на подоконнике сидит с независимым видом, башкой из стороны в сторону крутит, будто пытаясь определить с какого глаза я ему краше кажусь.

— Раньше не мог, да? — устало ворчу я, прижимая пальцы к бьющейся сердечной вене на шее. Нету ошейника. Но сердце при этом не бьется — оно паникует и гремит во все имеющиеся в его запасе барабаны.

И белье на кровати сбито так, будто я на нем даже не металась, а меня по нему швыряло невидимой рукой. От одного края постели к другой, от изголовью к изножью, и по всем диогоналям.

— Кар! — возмущенно гаркает на меня Каркуша и до меня доходит, что звучит-то он сипловато. Судя по всему, горло драл не одну минуту, пытаясь выдрать меня из цепких щупалец сонного морока. Только отчаявшись и заорав мне в самое ухо он добился желаемого результата.

— Ну прости, прости, — произношу примиряюще, нашаривая под кроватью сумку, которую по старому обычаю живущей далеко от дома ведьмы, кладу так, чтобы дотянуться до неё, если понадобится резко куда-то срываться во время ночи. Не то чтобы посреди златоглавого Ахариджа, во дворце великой Синей Смерти, Аджита Руадана Тиапшета Махавирского мне было чего бояться, но…

Ведьмины традиции восходят к многолетнему опыту.

И мне не стоило о них забывать, тем более что во дворце мне осталось жить всего несколько часов.

Когда я насыпаю сушеных гарлимских синих жуков в чашу на подоконнике — ворон не ведет и клювом. Всем своим наглым птичьим рылом демонстрирует, что он де на меня обижен. И только когда я отхожу за ширму к платяному шкафу, слышу как начинают щелкать в твердом клюве жесткие жучиные надкрылки. Принял подношение, паршивец. И откуда вообще вот эта манера — носом воротить. Обычный дух, решивший остаться с родной кровью на земле редко бывает настолько манерен и привередлив. Эльфийский дух? Но это ведь против их природы — они живут настолько долго, что к финалу жизни их уже начинает мягко говоря подташнивать от всего ближнего и дальнего окружения. Да и не подчиняется время эльфам, считает, что довольно одарило их дарами.

Конечно, загадка имени Каркуши пока что терпела, но я пока даже не понимала в какой стороне искать.

Я не ворчу, что паршивец шумит — даром, что небо за окном еще даже не начинает светлеть. Все равно не усну. Кувшин с сонным зельем опустошен, и делать свежую партию я не стала — плохая примета, зельеварить перед долгой дорогой. Хотя может и стоило… Двух глотков, оставшихся на дне, мне точно не хватило…

Ладно. Судя по перекличке сменяющейся стражи за окном — до рассвета всего пара часов осталась. Переживу. Пройдусь хоть не ощущая на своей спине такого количества непонимающих взглядов.

“Ведьма? В столице Махавира? Во дворце великого раджа? Что она здесь делает и почему гуляет без поводка?”

Только из-за этих косых взглядов я и старалась передвигаться по дворцу в дневное время как можно реже.

По утрам, в одно время с готовящимися к пробуждению замка слугами — другое дело.

Прислуга-то ко мне давно привыкла. А мой скромный промысел даже добавлял мне среди них уважения. Было бы за что уважать, конечно…

Ничуть не удивляюсь, когда ноги выносят меня по узкому коридору прислуги к дверям покоев Вика. Тем дверям, что предназначены для его горничной, у которой стоит хоть один, но не простой стражник, а целый гвардеец. На груди его браво поблескивает золотой медальон — он нейтрализует первые несколько зашитных заклинаний, любой силы. Не сомневаюсь даже, что это не единственный амулет у этого стражника. Наги не умеют колдовать сами, кроме избранных полукровок, но никто не лишал их способности покупать магические амулеты у человеческих чародеев.

— Стой, кто идет? — рявкает стражник прежде, чем успевает вспыхнуть предупреждающим зеленым один из камней на его наруче.

Я останавливаюсь послушно, поднимаю ладони к потолку. В конце концов, в бдительности этого конкретного стража ничего плохого нет. Не время для прихода прислуги, в конце концов.

2.2

В чем преимущество передвижения не по широким устеленных роскошными коврами и уставленных не менее шикарными предметами мебели дворцовым коридорам? В чем причина по которой лично я предпочитаю ходить сумрачными, узкими проходами, по которым во дворце правителя Махавира передвигаются только слуги?

Ну, конечно, здесь меньше острых взглядов прилетает мне в спину. Слуги, что попадаются мне на пути быстро ко мне привыкли, даром что живу во дворце всего-то чуть больше пары месяцев.

Но первая и главная причина — именно по служебному коридору я прихожу к двери, ведущей не в приемные покои светлейшего радж-принца, в которых вас еще помаринует просьбами подождать окончания занятий его личный секретарь. Нет. Дверь пропускает меня сразу в спальню моего сына, потому что именно с неё согласно дворцовому расписанию служанкам надлежит начинать уборку. Опять же, если, убереги Аспес, Его Высочество одолеет хворь — не стоит заставлять лекаря тратить время на преодоление всей той анфилады комнат, что отведена радж-принцу во дворце. Он должен сразу войти в спальные покои и сразу заняться изучением хвори, одолевшей принца.

Я замираю у порога на несколько секунд — сбрасываю с ног мягкие сандалии. Босыми ногами ходится беззвучней, а мне сейчас меньше всего хочется разбудить Викрама.

Поэтому — крадусь по его спальне поступью истинной воровки.

Он спит — как спит обычно, чем бесконечно меня умиляет. На самом краю широкой кровати, спинав на плитку пола одеяло и вместо него накрывшись простыней. Непокорные вихры так отчаянно просят ножниц, что я даже удивляюсь, как Вик так упрямо умудряется уклоняться от придворного цирюльника. Кажется — он не хочет стричься. Судя по всему — хочет отрастить гриву волос, по примеру отца и… Ох держитесь, принцессы всея Велора. Через пару лет мой мальчик начнет бить ваши сердечки прицельной стрельбой из рогатки.

Я смотрю на него, и сердце боится стучать.

Ох, Иссинь, как же спокойно он спит. И чуть улыбается даже. Все встречающиеся ему в кошмарах монстры должны разбегаться в стороны только при виде этой ехидной полуулыбки.

Мне хочется сесть рядом с ним. Хочется потянуться к тонкой, отброшенной в сторону руке, хотя бы кончиками пальцев коснуться такой широкой уже, почти юношеской ладони.

В идеале — обнять, и уснуть с ним рядом, держа в объятиях лучший оберег от материнских кошмаров.

Жаль, время упущено.

Я не хочу его будить. Я не хочу его смущать. Все что мне остается — это вот эти моменты пустых сожалений об бессмысленно потраченных годах без сына, и удовлетворять себя тем, что сейчас у меня есть хотя бы эта возможность быть рядом.

Пока что есть…

Когда моего плеча касается широкая ладонь, я вздрагиваю, но все-таки удерживаюсь от вскрика. Оборачиваюсь, уже готовая делать страшные глаза дворецкому Викрама — сдурел что ли, так меня пугать? Снова вздрагиваю, встречаясь глазами не с кем-нибудь, а с великим раджем великого Махавира.

Аджит указывает мне подбородком в сторону, туда, где колышутся под легким ветерком шелковые занавеси, отделяющие покои принца от широкого круглого балкона.

Ясно-понятно!

Я выхожу туда, в прохладу ночи, отхожу как можно дальше от входа в спальню Вика.

— Я думала, ты все еще держишь свою аскезу уединения, — проговариваю чуть громче чем шепотом.

— Аскеза закончилась в полночь, — голос Аджита звучит глуховато, и это мне не удивительно. Как мне успели разболтать слуги — после официальной помолвки высший жрец Аспес не только удаляется от мира на два дня и две ночи, но и принимает на это время обет молчания.

Судя по всему — эти слова вообще для него первые с момента выхода из храма Аспес.

— И первым делом ты решил навестить Викрама? — рассеянно спрашиваю, обнимая себя за плечи.

За два дня и две ночи с момента помолвки я вроде как чуть-чуть подуспокоилась, но все равно… Такое ощущение, что снова лопнула на сердце свежая рана.

Он — мой истинный, моя судьба. Но женится он на другой. И я сама в этом виновата.

— Он был единственным моим верным выбором из всех имеющихся желаний, — скупо и как-то уж очень витиевато откликается Аджит.

— Единственным верным? — переспрашиваю по инерции, на силе всемогущего любопытства, — что же за иные желания у тебя были?

— Не дозволительные, — кратко, но в то же время таким удивительно емким тоном откликается Аджит, что у меня резким спазмом сводит горло.

Ну и гад же ты ползучий, твоя хвостатость!

Мне и так паршиво, а тут еще и ты соль на рану мне сыплешь, намекая, что и хотел бы моей компании после своей аскезы, только это не допустимо по отношению к тем брачным узам, которые начинают сковывать твои сильные руки.

— Почему ты здесь, Отрада? — тихо спрашивает Аджит, помогая мне занять мысли хоть чем-то кроме идеи срочно уйти в монастырь.

Хороший вопрос, на самом деле.

— Мне снова приснился кошмар с Викрамом, — признаюсь неохотно и еще сильнее стискивая собственные плечи, — хотела убедиться, что с ним все в порядке.

— Кошмар? — задумчиво повторяет Аджит, — вещий сон? Один из тех, что ты видела раньше?

— Это сложный вопрос, Ваша Светлость, — откликаюсь я, без особого вдохновения замечая как краешек горизонта начинает золотиться. Рассвет скоро, отъезд в Кайсур — совсем близко. А после него мое время с сыном начнет утекать сквозь пальцы как сухой песок.

И все же Аджит терпеливо молчит, глядя на меня в упор, и мне надлежит дать ему более внятный ответ.

— Меня срезали с ковенного древа черным ножом, — произношу безразлично, хотя на самом деле у этих слов все равно невыносимо полынный вкус, — меня лишили магии, всей, что давал мне ковен и моей личной, что я развила внутри ковена. Я не должна видеть вещих снов. Согласно всем известным законам — не должна.

— Тогда согласно каким законам это возможно? — удивительно метко уточняет Аджит.

А все что я могу — это развести руками.

— Вопреки всему что говорят о ведьмах, Ваша Светлость, на самом деле, ни один ковен не практикует отречение на постоянной основе. Потому что очень редкая ведьма настолько враждует со своей родней, что согласится остаться без магии. Для многих из нас даже смерть — лучший исход, нежели жизнь без магии.