Моя снежная ведьма

1. Спасенный

Подыхать я сегодня не планировал, но моего мнения никто не спрашивал. Так до жути холодно мне не было никогда, я не чувствовал ни онемевших пальцев в суровых альпинистских рукавицах, ни каким-то чудом ещё двигающихся ног. Хотя движением моё слепое барахтанье по жопу в сугробе можно было назвать с большой натяжкой.

Ветер дул в спину резкими режущими порывами. Я заставлял себя радоваться хотя бы тому, что снег не летел в лицо нескончаемым потоком. Позади тенью висела гора Актру, сегодня так невовремя решившая показать, кто тут папочка. Да понял я, понял… Зря мы с ребятами полезли на неё, соблазнившись рассказами о прекрасном виде. Ох, зря.

Ирка и Вадимыч ещё висели где-то там, наверху, цепляясь когтями, крюками и зубами за скальные выступы, но я уже понимал, как это бесполезно в такую бурю. Нашего инструктора по иронии унесло первым, Саня только закричал и исчез в темноте, так внезапно объявшей всё вокруг. Мы не были готовы, категория подъёма считалась лёгкой, а синоптики и тут умудрились наобещать яркого солнышка и светлого неба. Только вот оно сейчас было мутно-чёрное, а от свиста ветра давно болели уши.

«Давай, тупой ты йети, двигай булками! Или через час будешь косплеить Олафа на максималках!» — мысленно подгонял я свои ноги, но они так ослабли, что мой прогресс за последние минуты равнялся нулю целых нулю десятых сантиметра.

Слишком холодно. В груди ухало от накатывающего страха, неизбежно просачивающегося через высокие кедры. То, что я выжил при падении с Актру, пища как девчонка и теряя фонарик с шлема — уже неслыханное везение. Хотя рёбра сильно ныли из-за удара, но большой пушистый сугроб смягчил приземление. Дышать всё ещё было трудно, и трудней с каждой секундой хватать кислород из завихреней ветра и снега. Кололо щёки и нос, даже жгло. Явно набитая от удара о скалу шишка на затылке посылала муть в глаза.

Моргнув, ясно увидел впереди два… нет, четыре жёлтых глаза. Шесть. И запах, запах мокрой псины, до тошноты и трясучки понятный, спасибо передачам Дроздова.

— Ёперный капздец, — сдавленно выдохнул я себе под нос, потому что эти горящие голодом огоньки были всё ближе.

Проступали через еловые лапы, и в окружающей тьме их было видно так чётко, что я замер, не в силах пошевелиться. Тихое рычание пробралось в голову, парализуя ужасом осознания: на привычный саркастичный оптимизм не осталось надежды.

Что, вот так мне и суждено сдохнуть, в этом чужом алтайском лесу, заживо съеденным стаей волков?!

В какое только дерьмо я не вляпывался за свои двадцать два года, но лишь сейчас ощутил дыхание смерти на своём многострадальном затылке. Раньше я ржал на такое высокопарное выражение. Теперь же явственно чувствовал этот могильный холодок по телу и дыбом встающие волоски. Родакам даже костей не останется, чтобы в ящик сунуть: ох, простите мамка с папкой своего дурака. Северного оленя, который поперся покорять горы зимой. А ведь и согласился на это по пьяне, права была Настька, ещё никого армянский коньяк до добра не доводил. Сидит сейчас сестрёнка, наверное, на базе в тёплом одеялке и читает Донцову. И ты прости, малявка. Сдаётся, обратно в Новосиб одна поедешь.

Спутанные мысли перебил призывный волчий вой, от которого дрожь разбила те участки тела, которые ещё не омертвели от холода. Упал бы, да сугроб держал крепко, как капкан. Бежать некуда, а до ближайшего дерева метров семь, и там уже скалил пасть мой сегодняшний палач. Я тупо дёрнулся туда-сюда, и это оказалось до хриплого стона больно для оледеневших конечностей.

«Сожрали бы быстро. Чтоб долго не мучиться. И до конца, без ошмётков», — мёртвые мысли уже почти ушедшего в иной мир человека, потому что чётко представилась картина из окровавленного снега и остатков моего оранжевого пухана, которую МЧС-ники найдут в лучшем случае утром. Не надо это, Настька не выдержит.

— Кеде!*— раздавшись впереди словно через плотную подушку, девчачий голосок растворился в свисте ветра. Или это свист другого рода? Нет, снова вскрик, с повелительным нажимом: — Кеде! Прочь!

Очки залепило снегом, а сил поднять руки и очистить обзор не осталось. Наверное, ангелы за мной пришли. Вокруг нарастало рычание — звери меня разодрали, так быстро? Или я бредил? Наверняка бредил, потому что вглядевшись в темноту перед собой увидел очертания человеческой фигуры с факелом в руке — слепило, векам стало адски тяжело.

В свете пламени казалось, что у ног моего ангела сидело нечто большое, белое и мохнатое. Волк поднял вверх морду и громко протяжно взвыл, вновь скручивая желудок тошнотным ужасом. Вот она, смерть.

Плящущий огонь, уверенно подбираюшийся ближе, и нарастающий в ушах свист, похожий на переливчатую музыку ветра...

***

«Вся жизнь пронеслась перед глазами» — ещё одно из красивых устойчивых выражений для дешёвой литературы, сегодня совсем не кажущееся смешным. В царствующей перед глазами тьме одна за одной вспыхивали картинки, похожие на обрывки сна. Настолько яркие, что затапливали собой сознание до краёв.

Лицо мамы, склонившееся надо мной с широкой улыбкой, её тёплые орехово-карие глаза. Я так на неё похож, только вот хлипким телосложением и упрямым подбородком больше в папу. Укол вины просачивается через туман и через собственный бред. Как они переживут новости обо мне?

Драка с Настькой за пульт от Дэнди. Мелкая зараза кусает за пальцы, но я терплю и не отдаю джойстик: ещё не хватало, моя очередь! Ей это надоедает, она хитро щурится, а потом открывает хайло и зовёт маму. Ой, да подавись…

2. Ведьма

Густой вязкий туман обволок мать-гору, стёк с неё молоком и разлился по тайге. Подморозило, дальше тропы к баньке ничего не видать, даже солнца. Серебром инея припорошило кедры, и когда я села на верхнюю ступень крыльца, изо рта облачком вырвался пар. Плотней укуталась в меховую накидку и устало прислонила повязанную пуховым платком голову к стене избы.

Если я ошиблась, то почему же дух тайги его не отпустил? Неспроста этот туман-капкан. Не надо мне таких подачек, не держи ты его, пусть идёт на все четыре стороны, ошиблась я.

Словно услышав мой зов к духам, тихо заскулила Аша, доверительно укладывая морду мне на колени. Вздохнув, мягко почесала её за ухом.

— Думаешь, потому и держит его, что он тот самый? Не знаю, милая. Ничего я не напутала, как сказано было — на закате девятнадцатого солнца, так и пришла. И от гибели мы с тобой его спасли. Ну, не Иван. Но может, имя и не важно.

Убедить себя получалось плохо. Аша высунула язык и успокаивающе лизнула мои пальцы. Щекотно. Я улыбнулась, услышав в голове её ответ: не любила моя подруга говорить, хоть и могла. Для меня, когда я вот так разочаровывалась в себе.

«Время не теряй. Туман уйдёт, Иван уйдёт. И останешься ты одна».

В горле запершил горячий плотный комочек. Одна. Как не стало бабушки, вся жизнь разом потускнела. Никто больше не учил меня, не наставлял и не рассказывал переходящую в моём роду поколениями легенду. Не расчёсывал гребнем волосы, не пёк румяные пироги с калиной. Мне не привыкать быть без людей, но теперь пора самой передавать кому-то мудрость и умения. Жизнь снова должна прийти в этот старый лес, озарить его своим благословением.

Из Артёма жизнь била ключом, он и с обмороженными руками не мог усидеть на месте — рвался в бой, спасать друзей. Глупый. Ведь сбежит же — сейчас проснётся, поймёт, что мои травы его за ночь на ноги поставили, и сбежит. А я устала так, что и сон на печи не помог: кости ныли, сгибались плечи. Слишком много сил ушло на то, чтобы сделать столько за один вечер. И мази, и снадобье, и отвар. Да ещё и спать уложить долгожданного гостя пришлось самой. Непослушный…

«Так сделай послушным», — подсказала очевидный вариант Аша, продолжая подставлять голову под мои ласки. — «Али рецепт не помнишь? Иван-чай, душица…»

— Помню, — нахмурилась я, и даже свежий морозный воздух не помог, затошнило. — Его ещё ночью опоить можно было. Душицей твоей. И никуда б не делся, вопросов глупых бы не задавал. Мать моя так делала, бабуля. А я не могу. Смейся, Аша: я слабая. Никчёмная девчонка, из-за которой угаснет древний род, прахом уйдя обратно в землю. Растащат люди богатства тайги, оставшейся без защиты.

Волчица тихо заскулила, подняв на меня укоризненный взгляд. Знаю, не мне на слабость жалиться. На двоих внутри силы копится, и нельзя так много одной держать. Сморит, как маму. Отдать нужно, и поскорей, пока не взошло моё двадцатое солнце.

Двадцать солнц… Вот я уже и совсем взрослая. Поделюсь силой, и хотя бы смысл в жизни появится. Смех и радость. Забытое.

— Не хочу я так. У него глаза такие яркие, живые — в них дух леса видно, — мечтательно вздохнула я, вспомнив, как Артём мне улыбался. Помятый, с обмороженным носом и повязкой на голове, он всё равно находил в себе силу на улыбки, и у меня рука не поднялась примешать в его снадобья ненужных там трав. — Сделаю по заветам, и потухнут, опустеют. Собой он не будет, понимаешь? Очнётся, только когда к людям выйдет. И забудет меня. А я не хочу, чтобы забыл.

Аша протестующе рыкнула, и я перестала теребить её густую шерсть. Вот ещё, даже она меня осудила?! Это моя сила, и как я решу ею делиться, так и буду. Не хотелось мне обряда с пустоглазой куклой, хотелось голос его слышать, всё почувствовать. Волос этих лохматых касаться, сквозь пальцы пропускать. Мягкие такие, орехово-каштановые: сразу летом в избе повеяло, теплом. Солнцем от этих любопытных карих глаз, закатными лучиками.

Раз в жизни — всего раз! — имею я право на что-то настоящее, а не нашёптанное над чашкой?

— Он же сказал, что я красивая, — тихо привела я свой главный аргумент Аше, всю ночь дававший мне надежду. — Он и без всего этого меня красивой посчитал. Сам. Может, он и согласится на всё — сам?

— Соглашусь на что, разрешите поинтересоваться? — раздался за спиной озорной насмешливый голос, и я подскочила, в ужасе уставившись на раздражённо поднявшую уши Ашу. Боясь обернуться, боясь его увидеть.

Как много он слышал? Что обо мне теперь подумает? Глупо, как же глупо!

Я несмело развернулась, кусая щёку изнутри от волнения и плотней кутаясь в платок. Артём стоял у двери, напялив свою нелепую яркую шуршащую шубу. На обеих ногах, в своей найденной одежде, только без рукавиц — их я на печи сушить оставила. Смотрел он исключительно на скалящуюся Ашу, настороженно смотрел, недобро. Зато я придумала, что ответить ему:

— Баню согласишься истопить? Дрова есть, вода в колодце. Или уже бежать надумал?

Пожалуйста, только не услышь, как я этого боюсь. Больше, чем ты сейчас боишься Ашу. Что уйдёшь, и моя же сила понемногу разорвёт меня, задавит. Это страшно. Это как мама — лежать, биться в лихорадке, а радужка всё ярче, ярче, пока не станет чёрной, не затопит. Бабушка говорила, что это было ради меня. Ради того, чтобы сейчас Артём нашёл сюда путь. Чтобы стоял и хлопал своими недоверчивыми глазами, намереваясь сбежать.