Мускулы и Яд

ПРОЛОГ

Элли

Тишина.

Именно её я почувствовала первой, сорвавшись с края сна в свои девятнадцать. Она была разной. Сначала — бархатной и густой, как вата в ушах после взрыва. Потом — колючей, как иней на коже. А к утру она оседала в костях тяжёлой, свинцовой усталостью. Это был не скрип кровати в комнате общежития «Лайф-Сайенс Холл», не приглушённый гул кондиционера. Нет. Та тишина, что поселилась внутри меня два года назад, съела все остальные звуки. Она была единственным, что осталось от того телефонного звонка.

Я лежала на спине, уставившись в потолок, подсвеченный оранжевым светом уличных фонарей. Мозг, прекрасно зная нейрофизиологию горя, беспомощно фиксировал симптомы: мышечная атония, тахикардия, сенсорная депривация. Диагноз — жизнь. Прогноз — неясный. Комната была чужой, пахла старой плитой, пылью и чужими жизнями. Я провела рукой по лицу. Кожа была сухой. Слёзные железы, исчерпав лимит, объявили забастовку. Оставалась лишь эта тишина — законченная, идеальная, как тело в саркофаге.

Мой взгляд упал на единственную освещённую точку в комнате — на серебряную рамку на прикроватной тумбочке. В ней — Майк. Мой брат. Застывший в своём вечном семнадцатилетии, в синей футболке с номером 12, с мячом под мышкой и с улыбкой, которая обнажала те самые кривые зубы, которые он так и не захотел носить в брекетах.

Я протянула руку и взяла рамку. Стекло было холодным, как стекло окуляра микроскопа.

«Эй, тормоз! — кричал он мне, когда я, восьмилетняя, пыталась догнать его на велосипеде. — Сильнее крути педали! Не сачкуй!»
«Я не сачкую!» — почти выла я, отчаянно работая короткими ногами.
«Сачкуешь! — он обернулся, катясь задом наперёд, и его улыбка была ослепительной. — Потому что если бы нет, ты бы уже догнала. В этой жизни всё решает желание. Сильное-сильное желание. Захоти, и ты сможешь летать!»

А я так и не успела ему ответить. Не успела крикнуть: «Не лети слишком быстро!» Теперь этот ответ навсегда застрял у меня в горле колючим комом. Его гонка закончилась на мокром от дождя асфальте, в кювете у трассы №67, всего в пяти милях от дома. Один неверный поворот. Одна секунда. Одна глупая, детская вера в то, что стальные мускулы могут остановить стальной бампер.

Я поставила фото назад и потянулась за толстой тетрадью в чёрной коже, лежавшей рядом. Дневник. Мой личный учебник по анатомии горя, где каждая глава — это вскрытие очередного чувства и одновременно — клинический журнал наблюдений.

Ручка скрипела, выцарапывая на бумаге слова, твёрдые и точные, как скальпель.

«Запись от 12 октября. Я изучила их, как учебник. Глава первая: "Мышечная масса как способ коммуникации". Глава вторая: "Громкий смех — лучшая ширма для паники". Они ходят по кампусу, как ходячие диагнозы. Хоторн... двадцать два года, последний курс. Наблюдала сегодня на аллее. Походка уверенная, но с лёгким перекосом. Левое колено принимает на себя ударную нагрузку неоптимально. Классический случай риска разрыва ПКС. Хрестоматийно. Предсказуемо. И от этого не менее ненавистно».

Я остановилась, переводя дыхание. В горле стоял тот самый ком невысказанного предупреждения, знакомый и почти уютный в своей постоянности.

«Сегодня видела его. Хоторна. Он смотрел на всех свысока, и в его взгляде читалась та самая простая, животная уверенность, что бесит меня больше всего. Он — точная копия тебя, Майк. До падения. Та же улыбка, тот же блеск в глазах перед лицом неминуемой беды. И иногда, уловив в чьём-то смехе ту же нотку беспечности, я на секунду забываю, что тебя нет. И за эту секунду слабости, за это предательство твоей памяти — я ненавижу их снова, с удесятерённой силой».

Я закрыла дневник, прижимая ладони к обложке, словно пытаясь удержать боль между страниц, как заспиртованный препарат. Где-то в городе выли сирены, а в моей комнате по-прежнему было тихо. Эта тишина прочнее бетонных стен. И я ношу её в себе, как проклятый сосуд, где когда-то хранился смех моего брата.

Я встала и подошла к окну. Внизу, на Северном кампусе, ещё горели огни стадиона. Там, в своём мире грохочущих трибун и сияющих табло, двадцатидвухлетний Джексон Хоторн готовился к своей следующей победе. А я, девятнадцатилетняя студентка-второкурсница в своей тихой комнате на Южном кампусе, готовилась к его будущему падению.

Я сжала кулаки. Я стану реабилитологом. Я буду стоять на краю того самого кювета, в который они все рано или поздно рухнут, и буду протягивать руку. Не для того, чтобы спасти их от боли — они сами её выбрали. А для того, чтобы вытащить обратно к тем, кто ждёт их дома с невысказанными словами в горле. Я буду лечить их связки и мышцы, потому что своё собственное нутро — это шрам, затянувшийся рубцовой тканью, не поддающейся реабилитации. Я буду смотреть, как они ломаются, слышать хруст их амбиций. А потом, скрипя зубами, собирать по кусочкам — и их, и себя.

Я научусь ненавидеть их, не теряя профессионализма. Или научусь спасать их, не прощая. Я ещё не решила.

Возможно, однажды, спасая их, я наконец вытащу из кювета и ту шестнадцатилетнюю девочку, которая так и не крикнула «Осторожней!». Или просто научусь дышать с этой мыслью.
Или просто научусь дышать.

ГЛАВА 1: Джексон Хоторн и химия победы

Джек

Адреналин — самый честный наркотик. Он не льстит, не обманывает. Он просто вбрасывается в кровь, горький и неумолимый, превращая тело в идеальный инструмент. Последние секунды таймера жгли сетчатку красными цифрами: 24:21. Третий и десять на сорока ярдах. Мой двадцатидвухлетний организм знал это состояние лучше любого другого — яростный пульс в висках, слух, обострённый до боли и выхватывающий каждый стук сердца на трибунах, холодная ясность в голове.

«Хаут, блядь!» — мой крик прорвался сквозь рёв толпы, растворяясь в общем гуле.

Мяч оказался в моих руках — шершавый, знакомый. Пять шагов назад. Защитники «Бульдогов» смыкались, как стая голодных псов. Время замедлилось, звуки ушли в фон. Я увидел Картера, делающего диагональный забег, и послал мяч по спирали — точную, быструю, неумолимую. Идеальная механика.

«Тачдаун, мать вашу!» — кто-то прохрипел рядом, хлопая меня по шлему.

Адреналин был как первая затяжка после долгого перерыва. Но как любая затяжка, он требовал расплаты. Острая, знакомая боль пронзила левое плечо, а в глубине колена заныла старая, недолеченная травма. Цена.

«Хоторн! Ко мне, чёрт возьми!» — голос тренера Гриффина резал воздух, как пила.

Я подошёл, стараясь дышать ровно, маскируя хромоту под усталость. «Сэр, с коленом всё в порядке. Просто дал им шанс почувствовать себя людьми».

Гриффин фыркнул, его взгляд, как рентген, просканировал меня с ног до головы. «Ладно, умник. Иди в душ. И не задерживайся — завтра разбор полётов в семь. У скаутов из «Сан-Франциско» глаза горят». Он хлопнул меня по здоровому плечу, и я едва сдержал гримасу.

В раздевалке воняло потом, льдом и мужским дезодорантом — запах победы, пахнущий аптекой. Я прошёл к своему шкафчику, отщёлкнул замок. В кармане спортивной сумки, под сменной одеждой, лежал неприметный пластиковый контейнер. Две маленькие белые таблетки. Мой секретный игрок, мой страховой полис. Я сунул их в рот, не глядя, и запил тёплой водой из бутылки. Химическое послесловие к физическому триумфу.

«Эй, Джек! — Райан, мой линейный защитник, развалясь на скамейке, вытирал лицо полотенцем. — Слышал, скауты в восторге. Говорят, ты пахнешь деньгами».

«Деньги не пахнут, — буркнул я, поворачиваясь к шкафчику спиной, чтобы скрыть гримасу, когда таблетки начали действовать. — Они кричат. И я их слышу».

Я захлопнул шкафчик, и в его стекле мелькнуло моё отражение — двадцатидвухлетний парень с тёмными волнистыми волосами, слипшимися на лбу, и зелёными глазами, в которых погас боевой огонь, сменившись усталой пустотой. Я видел не человека, а сложную химическую формулу: адреналин, дофамин, окситоцин и пара таблеток, чтобы склеить трещины. Храм, который требовал постоянных жертвоприношений.

Из-за плеча в отражении упирался в стену плакат: «БОЛЬ — ЭТО СЛАБОСТЬ, ПОКИДАЮЩАЯ ТВОЁ ТЕЛО». Ложь. Боль — это просто боль. Слабость — это позволить ей себя сломать. А здесь слабость не прощают.

Я потянулся за телефоном. На экране горело непрочитанное сообщение.
Отец: Горжусь. Звонили из «Сорок Девятых». Не подведи нас.
Три коротких предложения, которые давили сильнее любого захвата. «Нас». Всегда «нас». Его несбывшиеся мечты, его работа на заводе, его седые виски — всё было вложено в мои мускулы и скорость. Я сунул телефон в карман, не открывая. Не сейчас.

«Пошли, — рявкнул я Райану, выходя в коридор, пахнущий хлоркой. — Мне нужно двигаться».

Но внутри, под рёвом предвкушения и химической эйфории, уже шевелился тот самый тихий, навязчивый голос, который становился всё громче в последнее время: «А что, если однажды химия предаст? И от былого храма останется лишь груда битого камня и пустой пластиковый контейнер?»

Я потрогал шрам на плече — старый, привычный жест. Ответа не было. Только тишина, которая оказалась страшнее любой боли.

ГЛАВА 2: Анатомия тишины и первый диагноз

Элли

Лекционный зал номер семь пах старыми книгами, антисептиком и тишиной, которая бывает только в библиотеках за секунду до общего вдоха. Я сидела на третьем ряду, пальцы непроизвольно сжимали ручку, пока профессор Ковальски разбирал нейропластичность и восстановление после черепно-мозговых травм. Его голос был ровным, как скальпель, а слайд на экране показывал цветное МРТ-изображение мозга с тёмным, зияющим пятном в височной доле.

«Классический случай хронической травматической энцефалопатии, — произнёс он, делая паузу для эффекта. — Результат многократных субконтузий. Частое явление среди боксёров, игроков в регби и…» Он посмотрел на аудиторию, и я мысленно закончила: …и американский футбол.

Ладонь внезапно стала влажной. Я вытерла её о джинсы, чувствуя, как сердце заколотилось, отчаянно пытаясь вырваться из клетки груди. Перед глазами встал не мозг на экране, а образ Майка — его кривая улыбка, его беззаботный смех, его голос: «Эй, тормоз! Сильнее крути педали!»

«Блядь, он хоть сам понимает, что несёт?»

Тихий, отчаянный шепот справа заставил меня вздрогнуть и вернуться в реальность. Я повернула голову. Рядом сидела София. Её рыжие кудри сегодня были собраны в ещё более хаотичный пучок, а большие очки в синей оправе съехали на кончик носа.

«Похоже, понимает лучше нас, — так же тихо ответила я. — На то он и профессор».

«Элли, всегда на страже здравого смысла, — она усмехнулась. — Ладно, сдаюсь. Дай списать твои конспекты позже, а? У меня вчера… были более увлекательные занятия».

Я покачала головой, но улыбнулась. Год дружбы с Софией научил меня её энергии и прямолинейности. Она была моей полной противоположностью, и именно это делало нашу дружбу прочной.

Когда лекция наконец закончилась, мы выплыли в шумный коридор. София с грохотом отодвинула стул, поправила очки и энергично встряхнула кудрями.

«Ну что, пойдём закинемся кофеином, пока мозг не превратился в ту самую субстанцию со слайда?»

Мы направились к «Коммонсу». Чтобы попасть туда, нужно было пересечь аллею, разделяющую Южный кампус, где царила наука, и Северный, королевство спорта и греческих лиг. Приближаясь к этой невидимой границе, я невольно замедлила шаг. В горле запершило — старый, знакомый признак тревоги.

И тут я их увидела.

Они шли нам навстречу — шумной, галдящей толпой, заполняя собой всё пространство. Широкие плечи, громкий смех, уверенные позы. И в центре этого стада, как альфа-самец, шёл он. Джексон Хоторн. Его тёмные волнистые волосы были слегка влажными после тренировки, а атлетическое телосложение выдавало в нём человека, чьё тело — и есть главный капитал.

«Смотри-ка, это же Хоторн, — прошептала София, без тени стеснения разглядывая его. — Интересно, он так же хорош в постели, как на поле?»

Я почувствовала, как сжались кулаки, и ногти впились в ладони. «Обрати внимание на его левую ногу, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал и звучал сухо, по-профессиональному. — Лёгкая асимметрия в работе икроножной мышцы. Слабость малоберцовой. Видишь, как он чуть сильнее отталкивается правой? К тридцати будет хромать, если не возьмётся за голову».

В этот момент я машинально, нервно поправила прядь волос, выбившуюся из «конского хвоста».

«Эй, Эль, — тут же прошептала София, — а тот высокий брюнет слева от Хоторна не отводит от тебя глаз. Уже третий кругосветный за сегодня».

«Пустая трата нейронов, которые можно было бы потратить на изучение кортикоспинального тракта», — парировала я, но почувствовала, как предательское тепло разливается по щекам.

Когда они поравнялись с нами, один из спортсменов, крупный парень с шеей буйвола, намеренно толкнул Софию плечом, даже не извинившись. Я инстинктивно отпрянула, сердце застучало чаще, выбивая в висках тревожный ритм.

«Эй, сам смотри, куда идёшь, мускул!» — парировала София, водружая очки на нос и бросая ему вызывающий взгляд.

Хоторн обернулся на шум. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Софии, а затем на секунду остановился на мне. Не на лице, а скорее на всей фигуре, будто ставя на мне невидимый штамп «неинтересно». Но этой секунды хватило, чтобы по спине побежали противные, колючие мурашки — не от восхищения, а от сжавшей всё внутри ненависти. В его взгляде читалась та самая простая, животная уверенность, что бесила меня больше всего. Он — точная копия Майка. До падения.

Мы молча прошли мимо, и я чуть не побежала, чтобы только оказаться подальше.

В «Коммонсе» мы нашли свободный столик у окна, где уже сидела Лила, погружённая в книгу по когнитивной психологии. Её длинные чёрные волосы были убраны в безупречную гладкую шишку.

«Присоединяйтесь, — сказала она, откладывая книгу. — Выглядите так, будто видели призрака».

«Хуже, — бросила София, плюхаясь на стул. — Видели Хоторна и его цирк братьев по разуму».

«А, — Лила мягко улыбнулась. — Ходячие учебные пособия по травматологии».

«Именно, — кивнула я, начиная наконец расслабляться. — С потенциально сомнительным будущим».

«Ладно, хватит о них, — София откусила кусок пиццы и жестом предложила нам разделить трапезу. — Элли, давай вернёмся к тебе. Почему реабилитологом решила стать? Особенно такая… хм… спокойная».

Я замерла, чувствуя, как снова сжимается горло. Кофе, который я только что сделала глоток, стал горьким и противным. Я поставила стакан и посмотрела в окно, на беззаботных студентов, спешащих по своим делам.

«Потому что когда-то не смогла помочь тому, кто был мне дорог, — прозвучал мой собственный голос, тихий и ровный. — И теперь хочу научиться исправлять чужие ошибки. И свои тоже».

Наступила короткая пауза. София сняла очки — жест, который уже начинал означать для меня полную искренность. «Слушай… — начала она, и её голос впервые потерял свою взрывную энергичность. — Это дерьмово. Я рядом, если что».

Лила мягко кивнула, её пальцы разгладили невидимую морщинку на столе. «Путь врача — это часто попытка залатать дыры в чужой судьбе, надеясь, что это залатает что-то и в твоей. Но судьба, как и медицина, полна неожиданных поворотов. Никогда не знаешь, какого пациента она тебе подсунет в итоге».

ГЛАВА 3: НЕВРОЛОГИЯ ПОД НОМЕРОМ 67

Элли

Утро началось с того, что я трижды перечитала конспект по нейрореабилитации. Первый день практики в неврологическом центре. Настоящая работа. Те пациенты, чья боль была честной — не полученной в погоне за славой, а случившейся по воле случая. Как у Майка.

В коридоре меня уже ждала Лила с двумя стаканами кофе.
«Для храбрости, — улыбнулась она. — Твой первый день с настоящими пациентами».

Я взяла стакан с благодарностью, как вдруг из кабинета доктора Райса показалась его голова.
«Элли, зайдите на минутку».

В кабинете пахло старыми книгами и кофе. Райс сидел за столом, на котором лежал мой файл с пометкой «Неврологический центр».

«Меняем планы, — он отодвинул папку и достал другую — с логотипом спортивного комплекса. — Ваша практика начинается здесь».

У меня похолодели пальцы. «Доктор, вы же одобрили мой запрос в неврологию. Моя специализация…»

«Знаю. Но сегодня ночью у миссис Элберт, главной медсестры футбольной команды, случился гипертонический криз». Он протянул мне бейдж. «Команда осталась без медицинского сопровождения перед решающей игрой сезона. А скауты из НФЛ будут смотреть именно на этот матч».

Я чувствовала, как кровь отливает от лица. «Доктор, я не могу. У меня… личные причины. Мой брат…»

«Я знаю про вашего брата, — его голос стал мягче. — И именно поэтому вы здесь. Лучшая студентка курса по диагностике, девяносто восемь процентов по биомеханике, уникальная способность читать тело как открытую книгу». Он посмотрел на меня прямо. «Вы думаете, я не видел ваши записи в академическом дневнике? «Хоторн… риск разрыва ПКС»? Вот и докажите».

«Это непрофессионально!» — вырвалось у меня.

«Нет, это и есть профессионализм — видеть проблему до того, как она случится. Я не могу доверить это никому другому».

Мой взгляд упал на открытую папку. Среди бумаг мелькнула фамилия Хоторн и пометка «жалобы на колено».

«На сколько дней?» — спросила я, чувствуя, как сдаюсь.

«Пока не вернётся миссис Элберт. Неделя. Максимум две».

Когда я вышла из кабинета, София и Лила сразу поняли, что что-то не так.

«Что случилось?» — спросила Лила, видя моё лицо.

«Меня отправляют на практику… в футбольную команду».

София присвистнула: «Ну что ж, Джейн Гудолл, время изучать приматов в их естественной среде обитания».

«Это не смешно, София».

«А я и не шучу. Смотри, если какой-то мускул будет к тебе приставать, просто ударь его по тому самому колену, которое ты так любишь изучать».

Спортивный комплекс «Гриффин» оглушил меня ещё на подходе. Тренер Гриффин встретил меня в холле — высокий, седой, с глазами, видевшими слишком много сломанных судеб.

«Ридс? — бросил он, окидывая меня оценивающим взглядом. — Райс говорит, вы какая-то вундеркинд. Посмотрим».

Он провёл меня по лабиринту коридоров. Когда мы подходили к раздевалке, из-за двери донесся громкий смех и кто-то крикнул: «Эй, Джек, смотри, твой личный врач пришла!»

Моё сердце упало. Гриффин распахнул дверь.

В раздевалке воцарилась тишина, когда я вошла. Десятки пар глаз уставились на меня. Я шла, глядя прямо перед собой, сжимая планшет.

«Ребята, это Элли Ридс, — представил меня Гриффин. — Будет заменять миссис Элберт. И да, она знает о ваших будущих травмах больше, чем вы о своих девушках».

В углу комнаты, у своего шкафчика, стоял он. Джексон Хоторн. На его лице играла та самая уверенная ухмылка, которую я ненавидела.

«Ну что, доктор, — он сделал шаг вперёд. — Готовы к вскрытию?»

Я проигнорировала его и обратилась ко всей команде: «Плановый осмотр первой линии атаки. Построились».

Работа закипела. Я действовала быстро, методично. Когда я проверяла плечо одного из линейных защитников, он пробурчал:

«Эй, доктор, а ты уверена, что справишься? Ты выглядишь хрупкой».

«Ваша ключица смещена на три миллиметра от идеальной оси, — ответила я, не отрываясь от планшета. — Рекомендую беспокоиться о своём здоровье, а не о моём».

Парень замолчал.

Наконец, очередь дошла до Хоторна.
«Хоторн», — сказала я, всё ещё не глядя на него.

Он встал передо мной, широко расставив ноги. «Ну, доктор, только аккуратнее. Эти ноги застрахованы на миллион».

Я молча опустилась на корточки. При пальпации левого колена я сразу ощутила то, что и ожидала — выраженный отёк в области медиальной связки.

«Больно?» — спросила я, нажимая точнее.

Он вздрогнул, но промолчал.

«Когда появилась боль?»
«Сегодня утром. После вчерашней игры».

Я поднялась, встречая его взгляд. «Лёгкий синовит. Воспаление синовиальной оболочки. Рекомендую полное исключение ударных нагрузок на сорок восемь часов».

В раздевалке засмеялись. «Слышал, Джек? Доктор выписывает тебе постельный режим!»

Хоторн нахмурился. «У нас через три дня игра против «Стейт». Я не могу…»

«Вы не можете рисковать карьерой из-за одной игры, — перебила я. — Или вы хотите, чтобы скауты из «Сан-Франциско» смотрели не на вашу игру, а на то, как вы хромаете с поля?»

Наступила тишина. Гриффин смотрел на меня с новым интересом.

«Она права, Хоторн, — сказал тренер. — Два дня — только бассейн и растяжка».

Я кивнула и сделала пометку. Когда я подняла голову, наши взгляды с Хоторном снова встретились. Ухмылка с его лица исчезла. В его глазах читалось нечто новое — не враждебность, а уважаемое недоумение.

«Что, доктор, — тихо спросил он, так, чтобы слышала только я. — Уже поставила мне диагноз?»

«Я ставлю диагнозы только на основании медицинских показаний, — так же тихо ответила я. — А вашу самоуверенность я бы диагностировала как отдельное заболевание».

Я развернулась и пошла к следующему игроку, чувствуя его взгляд на своей спине. Сердце бешено колотилось, но впервые за долгое время — не от страха, а от странного, запретного удовлетворения.

Выйдя из раздевалки, я прислонилась к прохладной стене. Руки дрожали. Я достала телефон и написала в общий чат с подругами:

ГЛАВА 4: Джексон Хоторн и треснувший фасад

Джек

Дверь раздевалки захлопнулась за ней, но напряжение в воздухе осталось, словно после удара молнии. Эта девушка… Ридс. Осмелилась при всех назвать моё колено проблемой. Смотреть на меня так, будто я — экспонат в её проклятом анатомическом музее.

«Ну что, Джек, — Райан хлопнул меня по спине, — каково это — быть на больничном? Хочешь, я тебе носочек из бассейна принесу?»

Я отшатнулся, боль в колене отозвалась резким уколом. «Заткнись, Райан».

«Ой, доктор задела за живое? — он не унимался, его ухмылка раздражала больше обычного. — А что, симпатичная. Умные обычно самые…»

Я резко развернулся и двинулся к выходу, не слушая. Её слова звенели в ушах и отдавались горячей волной в воспалённом колене: «…чтобы скауты из «Сан-Франциско» смотрели не на вашу игру, а на то, как вы хромаете с поля». Чёрт. Она попала точно в цель. Тело предательски подтверждало каждый её диагноз.

В душе я включил ледяную воду, надеясь, что она смоет и отёк, и раздражение. Но боль никуда не ушла. Как и те белые таблетки в контейнере на дне сумки. Мой страховой полис. Мой грех.

«Самоуверенность как отдельное заболевание». Что она вообще понимает? Сидит в своей башне из слоновой кости, ковыряется в книжках, а потом приходит и за пять минут ставит диагноз всей моей жизни.

Я вышел из душа и с силой захлопнул дверцу шкафчика. В отражении на меня смотрел не звёздный квотербек, а измотанный парень с мокрыми волосами. Храм, говорил я ей. Какой уж тут храм. Руины, которые я подпираю химией и упрямством.

Телефон завибрировал. Отец.
«Встреча в семь. Не опаздывай».
Кратко. По делу. Как всегда. Даже его «горжусь тобой» после игры прозвучало как отчитанный пункт в списке дел.

Я потянулся за сумкой. Пластиковый контейнер был на своём месте. Я щёлкнул крышку, высыпал две таблетки на ладонь.

«Молишься своим богам?» — снова появился Райан.

«Отстань», — буркнул я, запивая таблетки водой. Они застряли в горле, горькие и неумолимые. Вот и всё, Хоторн. Твоё святое причастие. Химия для иконы.

«Слушай, а она ведь права, — не унимался он, понизив голос. — Ты вчера в третьей четверти прихрамывал. Все заметили».

«Я в порядке, блядь, — выдавил я, чувствуя, как подступает тошнота — не от боли, а от бессилия. — Просто устал».

«Конечно, в порядке. Поэтому тебя только что отправили в бассейн, как пенсионера на аквааэробику».

Я резко повернулся к нему. «Ты хочешь занять моё место? Попробуй. Посмотрим, как далеко ты уедешь со своим вывихом запястья».

Тренер не шутил про бассейн. Через час я уже бултыхался в дорожке, чувствуя себя полным идиотом. Вода, холодная и безразличная, обтекала колено, принося временное облегчение. Райан проплывал брассом и кричал: «Эй, Джек, не расплескай!».

Я послал его к чёрту, но ухмылка не получилась. Вода выставляла всё напоказ. Без щитков, без бутс, без рева трибун я был просто парнем с травмой. Таким, каким меня видела она. И самым ужасным было то, что в этой тишине, под толщей воды, её слова звучали ещё громче. И были ещё правдивее.

Отец ждал меня в нашем обычном кафе. Он сидел спиной к окну, его руки лежали на столе, пальцы сцеплены. Всегда собран, всегда нацелен.

«Опаздываешь, — сказал он, когда я подошёл. Ни приветствия, ни улыбки. — Пять минут».

«Занятия затянулись», — буркнул я, опускаясь на стул. Колено отозвалось тупой болью, и я постарался не менять выражение лица. Под столом я неосознанно начал растирать его, пытаясь заглушить ритмичный гул.

«Занятия, — он произнёс это слово так, будто это было что-то несущественное. — Ладно. Вчерашняя игра. Третий квартал, семь минут до конца. Твой бросок на Картера. Почему не на Джонсона? Он был свободен».

Я вздохнул. Мы всегда начинали с ошибок. Всегда.
«Джонсон был под прикрытием. Картер сделал хороший забег».

«Хороший — это не идеальный. Ты должен видеть поле, Джек. Не просто игроков, а возможности. Скауты смотрят на твою способность читать игру. Не только на твою руку». Он отхлебнул кофе. «Говоря о скаутах… «Сорок Девятые» прислали ещё одного. Будет на игре против «Стейт». Это твой шанс. Твой единственный шанс».

Его слова висели в воздухе, тяжёлые, как свинец. Единственный шанс. Давление сжало виски. Каждое слово отца будто вбивало в колено новый гвоздь.

«Твоё колено?» — его вопрос прозвучал резко, как выстрел.

Я встретил его взгляд. «Что с ним?»

«Не играй в дурака. Тренер Гриффин сказал, что у тебя воспаление. Что эта… студентка прописала тебе плавание». Он произнёс слово «студентка» с лёгким пренебрежением.

«Она реабилитолог. И она права. Два дня отдыха, и я буду как новенький».

Отец покачал головой. ««Новенький» им не нужен. Им нужен лучший. Лучший не отдыхает, когда на кону его будущее». Он отодвинул чашку. «Я не для этого работал двадцать лет на этом проклятом заводе, чтобы мой сын пропускал игры из-за царапины».

Горький комок подкатил к горлу. Царапина. Всегда так.
«Это не царапина, — тихо сказал я. — Она сказала…»

«Я не интересуюсь тем, что она сказала! — он понизил голос, но его слова резали, как лезвие. — Я интересуюсь тем, что ты сделаешь. Ты выйдешь на поле против «Стейт». Ты покажешь им, из чего ты сделан. Или я зря потратил все эти годы?»

В его глазах читался страх. Страх, что его единственный выстрел в лучшую жизнь пролетит мимо.

«Я выйду, — сказал я, отводя взгляд. — Я всегда выхожу».

Он кивнул, на лице мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее удовлетворение. «Так и знал. Ты сильный, сын. Не забывай это».

Когда он ушёл, я остался сидеть, глядя на его пустую чашку. Его «ты сильный» повисло в воздухе, как приговор. Сильные не глотают таблетки горстями, старина. Сильные не боятся девчонок с планшетами. Значит, что ты тогда?

Я достал телефон. Сообщение от сестры светилось на экране.
«Как колено? Ты вчера опять прихрамывал, когда мы разговаривали».
Даже она, за сотни миль, заметила.

ГЛАВА 5: Джексон Хоторн и анатомия поражения

Джек

Утро началось с тупой, ноющей боли в колене, впившейся в сознание ещё до звонка будильника. Я лежал, пытаясь силой воли отодвинуть этот навязчивый гул. Не вышло.

«Чёрт с тобой», — прохрипел я, поднимаясь и направляясь к сумке. Две белые таблетки упали на ладонь. Я проглотил их, не запивая, чувствуя, как горький привкус отчаяния растекается по языку. Ещё чуть-чуть. Совсем немного, и боль уйдёт. Но сегодня химическое спокойствие наступало мучительно медленно.

Мысль о ней, о Ридс, стала навязчивой идеей. Её холодные глаза, её слова-скальпели. Она вскрыла мой фасад, и я не мог его починить. План созрел сам собой: массаж. Предлог, чтобы остаться наедине и сорвать с неё эту маску. Заставить её чувствовать что-то. Ярость, страх, смущение — всё что угодно.

Перед тренировкой я зашёл к тренеру.
«Сэр, колено ноет. Нужен хороший массаж, чтобы разогнать кровь. Чтобы к игре быть в форме».
Он изучающе посмотрел на меня. «После осмотра попрошу Ридс заняться тобой».

Тренировка под её присмотром была пыткой. Я ловил её взгляд, чувствуя себя под микроскопом. А потом был этот идиотский спектакль Энджи с «потянутой мышцей» в паху. И её ледяная отповедь: «Обратитесь к урологу». Её невозмутимость сводила с ума.

Наконец тренер кивнул. «Джек нуждается в массаже. Сделай, что должна».

«Идёмте, Хоторн. Кабинет в конце коридора».

Я шёл сзади, имея возможность рассмотреть её. Раньше я видел просто строгую девушку в джинсах. Сейчас, в нескольких шагах, я заметил, как точно джинсы облегают её стройные бедра, как свитер мягко очерчивает линию талии. Её осанка была идеально прямой, походка — собранной и грациозной. Вот чёрт, — промелькнуло у меня в голове. У этой ледяной королевы чертовски… совершенная фигура. Это открытие подлило масла в огонь моего раздражения и азарта.

В кабинете она указала на кушетку. «Ложитесь. Оголите колено».

Я лёг, чувствуя, как адреналин пульсирует в висках. Игра началась.

Её руки были прохладными и удивительно сильными. Она нанесла согревающую мазь, и её пальцы начали вдавливаться в мышцы вокруг колена с выверенным, точным давлением. Я ожидал грубых, механических движений. Но это было не так. Её прикосновения были… глубокими, почти интимными в своей профессиональной сосредоточенности. Она концентрировалась, её лоб был наморщен, а губы слегка поджаты. Казалось, она мысленно видела каждую связку, каждый мышечный пучок.

И тогда это случилось. Сначала как отдалённый сигнал, а затем — неумолимая, предательская волна тепла, прокатившаяся по низу живота. Кровь прилила, игнорируя боль в колене, игнорируя ярость, игнорируя всё, кроме её прикосновений. Эрекция нарастала быстрым, неконтролируемым пульсом. Нет. Только не это. Не сейчас.

Я замер, пытаясь отодвинуться, скрестить ноги, сделать что угодно, но её руки надёжно удерживали мою ногу. Я чувствовал, как горит лицо. Это была не просто неудача. Это была катастрофа.

«Знаешь, — начал я, и мой голос прозвучал хрипло, — для такой… хрупкой девушки у тебя очень сильные руки. Не ожидал».

Она не подняла глаз. «Анатомия не зависит от пола. Сила рук — от практики».

«Практики? — я попытался ухмыльнуться, но вышло напряжённо. — На ком? На таких же бедолагах, как я?»

«В основном на манекенах и однокурсниках. Мышечная ткань подчиняется одним законам». Её пальцы скользнули выше, к внутренней поверхности бедра, и я почувствовал, как сжимаются мои собственные мышцы, пытаясь противостоять физиологической реакции.

«Скучно как-то, — продолжил я, отчаянно пытаясь вернуть контроль. — Никакой романтики. А у тебя есть парень, который оценит твои… медицинские таланты?»

Она всего лишь чуть сильнее надавила на триггерную точку, отчего я едва сдержал вскрик. Её взгляд скользнул по моему лицу, затем, на микросекунду, опустился ниже пояса, и я увидел, как в её глазах мелькнуло нечто — не смущение, а быстрое, безошибочное понимание. Диагноз. Она всё видела.

«Мои личные отношения не входят в протокол лечения, Хоторн, — её голос был ровным, но теперь в нём чувствовалась стальная твёрдость. — В отличие от непроизвольных физиологических реакций, которые лишь подтверждают эффективность массажа для стимуляции кровообращения».

Меня будто ударили током. Она не просто заметила. Она диагностировала это. Превратила моё унижение в клиническое наблюдение. Гнев и стыд смешались в удушающую волну.

«Может, тебе просто нравится меня злить?» — выдавил я, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

Она наконец подняла на меня глаза. В них не было ни злости, ни насмешки. Лишь холодное, безжалостное научное любопытство.
«Мне нравится доводить лечение до конца. Ваши попытки спровоцировать эмоциональную реакцию… они довольно примитивны. Как рефлекс. Если вам нужно разобраться в причинах такого поведения, моя подруга Лила изучает психологию. Могу дать её номер».

Это был финальный удар. Она предложила мне помощь психолога. Я был полностью разоблачён, обнажён и препарирован. Слов не было. Только оглушительный гул поражения в ушах.

Она закончила массаж, её движения оставались такими же точными до самого конца. «Готово. Не нагружайте колено до вечера».

Она повернулась, подошла к раковине и тщательно, с демонстративной медленностью, вымыла руки с мылом. Этот гигиенический ритуал был финальным актом отстранения, символом того, что она смыла с себя не только мазь, но и моё унизительное присутствие. Затем, не оглянувшись, она вышла.

Я не знал, сколько времени пролежал на той проклятой кушетке. Воздух всё ещё пах мятой и её мылом — смесь, которая теперь будет преследовать меня как напоминание о самом унизительном моменте в моей жизни. Не на поле, не в раздевалке, а здесь, под руками девчонки, которая смотрела на меня как на интересный клинический случай.

Стыд был физическим, обжигающим, как ожог. Он гнал меня прочь из кабинета, по пустынным коридорам, обратно в раздевалку. К счастью, она была пуста. Я рухнул на скамейку, уставившись в серый металл шкафчиков. Моё тело, моё чёртово тело, которое я годами тренировал, закалял и контролировал, предало меня самым примитивным, животным способом. Оно отреагировало на нее. На её холодные руки и равнодушное лицо.

ГЛАВА 6: Элайза Ридс и протокол непредвиденной реакции

Элли

«…и затем я наблюдала непроизвольную вазодилатацию сосудов полового члена, сопровождающуюся увеличением объёма и отвердением тканей».

В комнате повисла гробовая тишина. София, поперхнувшись коктейлем, смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Лила медленно опустила книгу по психологии, которую читала.

София поставила стакан с таким стуком, что я вздрогнула. Капли конденсата упали на стол, оставляя мокрые круги.

«Погоди… Ты сейчас, своими медицинскими терминами, пытаешься сказать, что у Хоторна… — она понизила голос до драматического шепота, — встал? Прямо во время массажа? У тебя на кушетке?»

Я почувствовала, как тепло разливается по шее, и непроизвольно провела рукой по волосам. «Я описала наблюдаемую физиологическую реакцию. Она не является редкостью при интенсивной работе с крупными мышечными группами и стимуляции кровообращения».

«О БОЖЕ!» — София вскочила с кресла, её рыжие кудри затряслись. — «Ты понимаешь, что это значит? Это же Хоторн! Джексон Хоторн! Тот самый парень, ради которого половина девушек нашего курса готова на всё! И у него… он… от твоего прикосновения!»

Она начала ходить по комнате, жестикулируя. «Это же самая эпичная история за весь семестр! Нет, за весь год! Нет, за всю историю университета!»

«София, успокойся, — мягко вмешалась Лила. — Ты перевозбуждаешься».

«Как я могу успокоиться? — воскликнула София, останавливаясь передо мной. — Ладно, хорошо. Рассказывай всё по порядку. Что было дальше? Что ты сделала? Что СДЕЛАЛ он?»

Я глубоко вздохнула, чувствуя, как напряглись мышцы спины. «Я продолжила процедуру. Зафиксировала реакцию. Когда он попытался перевести ситуацию в личную плоскость неуместными вопросами, я предложила ему номер телефона Лиллы для консультации по поводу его компенсаторного поведения».

София застыла с открытым ртом, затем медленно опустилась на стул. «Ты… ты предложила ему психологическую помощь? Прямо в тот момент?»

«Это было наиболее рациональное решение».

«Рациональное… — София покачала головой. — Элли, дорогая, ты либо гений, либо совершенно бесчувственна. Я не могу решить». Она повернулась к Лиле. «Ты представляешь? Он пытается флиртовать, а она ему — «вам нужен психолог»!»

Лила, наклонив голову, смотрела на меня с тем пронзительным спокойствием, которое всегда заставляло меня чувствовать себя как под микроскопом.

«Твой пульс участился, когда ты начала рассказ, — заметила Лила. — И ты поправила волосы. Три раза за последние две минуты. И сейчас твои пальцы слегка постукивают по столу — неосознанный способ снять напряжение».

Я немедленно прекратила движение пальцев, чувствуя, как сжимается желудок. «Любая нестандартная ситуация на практике вызывает стрессовую реакцию», — ответила я, слишком резко для собственного уха.

«Но это же не просто «нестандартная ситуация», — настаивала София. — Это Хоторн! Скажи честно, ты хоть немного… ну… не то чтобы польщена, но… что ты чувствовала?»

Я задумалась на секунду, пытаясь найти точные слова. «Раздражение. И… научный интерес. Его реакция была предсказуема с точки зрения физиологии, но его последующее поведение представляет интерес как клинический случай».

София закатила глаза. «Клинический случай! Боже, Элли, иногда мне кажется, что у тебя вместо сердца маленький медицинский справочник!»

«София, — мягко остановила её Лила, — не дави на нее». Она повернулась ко мне. «Элли, ты уверена, что это всего лишь профессиональный интерес для тебя? Или, возможно, эта ситуация затрагивает что-то большее?»

Я замолчала, чувствуя необычную трудность в формулировке ответа. Почему этот вопрос вызывал такую физиологическую реакцию? Почему мне было так сложно найти точные, беспристрастные слова?

«Он… представляет интерес как сложный диагностический случай, — наконец сказала я. — Его мотивация, его поведенческие паттерны…»

«Ох уж эти твои паттерны! — вздохнула София. — Ладно, скажи мне вот что: когда это случилось, и он понял, что ты заметила… что было в его глазах?»

Я замерла, и перед моим внутренним взором всплыл тот момент — его взгляд, в котором смешались шок, стыд и… что-то ещё, что я не могла определить.

«Он выглядел… уязвимым, — тихо сказала я, удивляясь собственным словам. — Но затем сразу же перешёл к агрессивной вербальной атаке».

«Классическая защитная реакция, — кивнула Лила. — Мужчины часто маскируют уязвимость агрессией. Особенно мужчины, чья идентичность построена на физическом превосходстве».

София снова встала и подошла ко мне. «Слушай, а может, он действительно в тебя запал? Серьёзно! Ты не такая, как все эти поклонницы, которые бегают за ним с открытыми ртами. Ты бросаешь ему вызов. Для таких альфа-самцов это как красная тряпка для быка!»

«София, пожалуйста, не называй его «альфа-самцом», — вздохнула я. — Это ненаучный термин».

«Ой, да ладно тебе! — она махнула рукой. — Ты понимаешь, о чём я! Он заинтересован! Вопрос только — что ты будешь с этим делать?»

«Ничего, — ответила я твёрдо. — У меня есть профессиональные обязанности, и я не собираюсь их нарушать».

София села рядом со мной, её взгляд стал серьёзным. «Да брось! Ты же не робот в конце концов! Ты молодая, красивая девушка! Разве ты никогда не думаешь о… ну… об отношениях? О сексе?»

Я почувствовала, как воздух в комнате стал густым и тяжёлым. Лила перестала наблюдать и теперь внимательно изучала моё лицо.

«Я… думаю об этом, — медленно начала я, удивляясь собственной откровенности. — Но не так, как большинство».

София наклонилась ближе. «А как?»

«Как о биологическом процессе, — сказала я, глядя в пространство перед собой. — Я знаю все физиологические механизмы. Нейротрансмиттеры, гормональные изменения, мышечные сокращения. Я могу описать каждый этап сексуального респонса с точностью до миллисекунды».

«Но…?» — мягко подтолкнула Лила.

Я закрыла глаза на секунду, собираясь с мыслями. «Но когда я пытаюсь представить себя участником этого процесса… возникает когнитивный диссонанс. Как будто я читаю инструкцию к прибору, которым никогда не пользовалась и не совсем понимаю, зачем он нужен».