Муза для чудовища

Глава первая. День Святого Валентина

– Вертинская, ты на месте? Терещенко больничный взяла, а у нас госзаказ горит.

Именно с этих слов и началась моя история. Правда, тогда я ещё не знала ни о самой истории, ни о её начале. И не подозревала даже. Тогда я лишь вздрогнула и лёгким движением руки свернула окно с «Волшебной фермой», а затем посмотрела на Станислава Аркадиевича, нашего главреда.

Он был чудовищно красив. Я бы сказала, до дрожи в коленках, но большая половина нашего преимущественно женского коллектива предпочитала использовать оборот «до мокрых трусов». Пошленько, но, в целом, довольно достоверно обрисовывало ситуацию.

Станислав Аркадиевич Горбунков (он, кстати, просто млел, когда его называли Стасиком) был росту высокого, под два метра, в плечах широк, велеречив, густоволос и, зараза, всегда немножечко небрит. Причём небрит так элегантно, что ни у кого не возникало ни единого сомнения: на эту свою небритость главред ежедневно не менее полусотни баксов тратит. А некоторые его сотрудники, между тем, второй день одной гречкой питаются, потому что деньги в копилку уже отложены, и достать их оттуда можно только при помощи молотка. И за какие шиши тогда, спрашивается, я буду покупать новую?

– Проблемы? – спросил главред и красиво изогнул смоляную бровь над золотой оправой своих чудовищно стильных и безумно дорогих очков. На деньги от продажи этого окулистского шедевра можно было себе гречки на месяц вперёд купить...

Я закусила губу. Соблазн рассказать Стасику о моих проблемах был велик, однако я сдержалась, понимая, что ни к чему хорошему это не приведёт, и вяло кивнула в сторону четырёх ящиков макулатуры, занимавших весь угол моего, скажем так, кабинета. Назвать с чистой совестью тот шкаф, в котором меня разместили после торжественного повышения, кабинетом можно было только с очень большой натяжкой, но зато это был мой собственный, персональный шкаф. И потом, я всё-таки теперь занимала начальственную должность. Глава целого тематически-календарного отдела. Правда, в подначальных у меня пока была одна лишь Галка Терещенко, но факт оставался фактом.

– Я ещё со своей полутонной кроссвордов не разобралась. – Я скорчила самую жалобную, на какую только была способна, мину, но Стасик лишь дёрнул упакованным в твидовый пиджак плечом и безразлично брякнул:

– Ну, и чёрт с ними! Кроссворды не горят. – Подошёл к узкому окошку, которое я мысленно называла бойницей, и зачем-то попытался его открыть. Ну-ну. Флаг ему, как говорится, в руки. Я злорадно – мысленно! – захохотала. То, что эта архитектурная деталь нашего здания была вмонтирована в стену намертво, я выяснила ещё по осени.

– Кроссворды не горят, – повторил Стасик и демонстративно громко вздохнул. – Потому что их можно целый год выпускать, а вот открытки ко Дню Святого Валентина понадобятся уже совсем скоро.

Я внутренне похолодела, заподозрив нехорошее, и на всякий случай пододвинула поближе к себе «Толковый словарь иностранных слов» – как показывала практика, Стасика пугал его внушительный внешний вид, а меня, наоборот, почему-то успокаивал.

– От Почты заказ, – пробормотал главред невнятно, рассматривая усиленно гадящих на карнизе за окном голубей. – На пятьдесят видов. За картинки я уже худотдел посадил, а тексты на тебе, Вертинская.

Всё так же не глядя мне в глаза, товарищ Горбунков осторожно положил на край моего стола флэшку в форме голубого слоника и покрался назад к выходу.

– Стасик!! – взвыла я. – Только не это! Не Святой Валентин!.. Я же с ума сойду!

– Я тебе направление к штатному психологу выпишу, – хохотнул главред, отодвигая меня в сторону. – Ну, не дуйся, Агаш. Ты ж не сама эти тексты писать будешь. Выбери что-нибудь из предоставленного материала. Нам этого добра выше крыши наприсылали.

Это-то меня больше всего и тревожило. Я посмотрела на голубого слоника, как на болотную гадюку, и обреченно выдохнула, прекрасно понимая, что если я буду выделываться, то плакал мой отдых в Италии, новые сапоги и вожделенный нэтбук. Маленький, сладенький, как раз под размер купленной перед Новым годом сумки.

«Что ж, – подумала я, жестом бывалого ковбоя срывая с флэшки колпачок, – трепещи, Валентин, я иду к тебе!»

В папке с красивым названием «Любовь» тексту было почти на 20 алков, я мысленно прокляла всех влюблённых и приступила к работе.

«Посылаю валентинку

В виде сердца моего.

Но вглядись скорей в картинку –

Там найдешь ты и своё.

Ведь бывают чудеса:

Было сердце, стало два». (прим. автора: найдено в Интернете)

– Чтоб вы сдохли, – пробормотала я, выделила стишок радикально красным и перешла ко второму шедевру:

«Пускай за окнами снежинки

Для тех, кто любит вечный май!

В моей сердечной валентинке

Три вечных слова прочитай:

Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ!»(прим. автора: найдено в Интернете)

– Уважаемый автор... – Разговаривать вслух с невидимыми авторами было моей излюбленной привычкой, подозреваю, именно она стала решающим фактором в момент принятия решения об отселении меня в персональный шкаф. – Я уже не говорю про то, что в пяти строчках слово «вечный» встречается два раза. Но, ради всего святого, что именно вы хотели скрыть за глубокой по своей загадочности метафорой «вечный май»?

Глава вторая. Новая жизнь

Первым, что я почувствовала, когда проснулась, был запах. Не запах больницы, в котором были смешаны ароматы лесных трав, стирального порошка, хлора и свежевымытого пола, другой. Жасмина, мокрой листвы, ягод можжевельника и шафрана. Чуть резковатый, но при этом невероятно притягательный. Я распахнула глаза, ожидая увидеть рядом с собой красавца-мужчину, капитана дальнего плавания в белом кителе, смуглокожего, с обветренными губами и широким надёжным лицом. Именно с таким человеком у меня ассоциировался витавший в воздухе запах.

Я дернулась, пытаясь приподняться и ещё не сообразив толком, где я нахожусь и почему, и тут же почувствовала нечто не такое приятное, как аромат дорогого парфюма, и напрочь забыла о всяческих мужиках и тем более капитанах дальнего плавания. Ибо фантазировать, когда у тебя перед глазами чернеет от боли – это не ко мне, во мне от мазохистки была только любовь к кожаным браслетикам и острым каблучкам, да страсть к волосам, собранным в высокий хвост. У меня всегда были длинные волосы, и я знаю, что именно эта прическа мне очень шла.

Но это всё лирическое отступление. В момент моего пробуждения я ни о чём таком не думала, потому что взвыла от боли в рёбрах, в левой ноге, в правой, в обеих руках и в шее, и в голове.

– Твою же... – простонала я. – Я что, под комбайн попала? Или под самосвал?

Болела реально каждая мышца и каждая кость в теле, правда, рёбра и левая нога чуть больше, чем всё остальное. Последняя прямо-таки пылала. Я вспомнила безумный день четырнадцатого февраля, как поссорилась с Максиком, как сидела, запершись в своём шкафу, как болтала с Генрихом Петровичем... И мальчишек вспомнила. Малолетние убийцы. Это же надо было так засветить снежком, что мне до сих пор дышать больно! Из цемента он был, что ли?.. И жуткий катафалк тоже не укрылся от моей памяти. И его пассажиры...

Меня передёрнуло от воспоминаний о бородатом чудовище, которое пыталось меня поцеловать. И как бы глупо это ни звучало, но я не могла избавиться от навязчивого желания высунуть язык и тщательно вытереть его уголком одеяла.

За этим занятием меня и застала медсестра.

Мы застыли как два суриката друг напротив друга. Она – с выпученными глазами, и я – вылизывающая постельное белье.

– Здрасьте... – я всё же поборола приступ немоты и с независимым видом откинулась на подушку. В ситуации, подобной этой, главное – рожу кирпичом. А что? Может, у нас в семье все так зубы чистят. Ну или, к примеру, я просто голодная очень. Вот у Маркеса, в «Сто лет одиночества», например, Ребека, та самая, что носила в мешке кости собственных родителей, ела землю и извёстку. Одеяло, по-моему, намного гигиеничнее. И вообще. Я в одном кроссворде вычитала, что есть такая болезнь. Цицеро называется. Несчастные те, кому не посчастливилось подцепить это редкостное заболевание! Вынуждены лопать всякую гадость и ничего не могут с этим поделать!

– Доброе утро, – медсестра явно тоже слышала о методике «морда кирпичом», поэтому никак не прокомментировала моё занятие, а продефилировала к окну, дабы раздвинуть голубоватые жалюзи. – Я рада, что вы очнулись. Доктор зайдёт вас проверить после девяти. Хотите обезболивающее сейчас или ещё можете потерпеть?

Потерпеть? Ну уж, увольте.

– Сейчас, пожалуйста, если можно.

Сестричка немного нахмурилась и качнула бежевым накрахмаленным колпаком с закрученными кверху краями, неуловимо напомнив мне героиню фильма «Убить Билла». Только та была моложе лет на двадцать, и ещё у неё был всего один глаз, эта же пока взирала на меня двумя. И выражение этих глаз мне совсем не понравилось. Светло-голубые, застывшие, холодные, как у дохлой рыбы, бр-р-р-р.

– Лучше бы, конечно, подождать, – проговорила она, и я поняла, что и голос у неё такой же холодный, отстранённо-равнодушный, до ледяных мурашек пробирающий. – Но если вы совершенно точно не можете терпеть...

Глянула на меня осуждающе. Помню, мне в десятом классе зуб драли, коренной. Так вот та тетка, что мне этот зуб отверткой из десны выкручивала, тоже на меня так смотрела, ещё и укоризненно бормотала при этом:

– Ну, что ж ты так орёшь? Всех пациентов мне распугаешь... Не так это и больно.

Ей-то откуда знать!? Это же моя боль и моё тело!

Нерадостные воспоминания привели к тому, что ко всему прочему, у меня ещё и зубы заболели. Даже тот, который давным-давно закончил свою жизнь среди медицинских отходов третьей стоматологической поликлиники.

Медсестра бесстрастно ждала моего ответа, а я малодушно уже почти было решила плюнуть на это обезболивающее. Ну, правда. На стенки от боли не кидаюсь же... но тут стеклянная дверь палаты, не издав ни единого звука, отворилась, и мне явился бог. Ну, то есть БОГ. Тор. Нет, златокудрый Аполлон. Нет, всё-таки Тор, если его помыть, гладко выбрить и вырядить в стильный костюм из мягкой ткани. Брюки на низкой посадке, пиджак а-ля «сюртук» небрежно застёгнут на одну лишь среднюю пуговицу, открывая вид на рубашку того же цвета, что и весь костюм, тёмно-синего, точно под цвет божественных глаз. Наши бабы из издательства удавятся от зависти, когда я им расскажу про этот шедевр мужской красоты!

– Арэрато! – подобострастно простонала медсестра, внезапно утратив всю свою холодность, и скорчила такую рожу, что я на секундочку подумала, что она намеревается упасть ниц и оросить кожаные ботинки бога своими слюнями. Нет, он, несомненно, красавчик, никто не спорит, но не стоит всё-таки забывать о чувстве собственного достоинства и женской гордости.

Глава третья. Визенгамот в полном составе

Никогда, ни разу в жизни я не ждала Восьмого марта так, как я ждала его в этом году. Ждала и опасалась. Кто-то скажет, что это сработал мой внутренний голос, интуиция… Не знаю, может, и интуиция, но в таком случае она у меня живёт где-то в районе копчика. Не самое лучшее место для обитания, согласитесь. Так что не стоит и удивляться, что она то вопит, как резаная без всякого повода, то молчит, как наш бывший премьер на пресс-конференции по теме ЖКХ.

Да и с чего бы мне его ждать? Этого Восьмого марта? В нашей семье, ещё до развода родителей, конечно, этот якобы праздник считался верхом мещанства и одновременно пережитком советской эпохи. После развода я переехала к тем самым пятиюродным тёткам. А они красные дни календаря такого толка не жаловали уже по другим причинам. Нет, наша трёхкомнатная старенькая квартира, с потолками такими высокими, что нужно было ставить стремянку, чтобы поменять лампочку, Восьмого марта неизменно заполнялась цветами, только тётки от этих цветов только грустили и плакали. Я сначала не понимала, почему. Какая, мол, разница, кто и почему подарил! Это же красота! Любуйся! Радуйся! Но годам к шестнадцати понимание всё-таки пришло.

Обе мои опекунши были старыми девами, одна работала в библиотеке, в сугубо женском коллективе, вторая была завучем в средней школе, где из мужчин были только Пулов Игорь Иванович – физрук видный, но в трико с оттянутыми коленками и со стойким запахом перегара – да парализованный на одну ногу трудовик, до заикания влюблённый в нашу математичку. Был еще неизменный Малих – наш управдом, он же дворник, он же сантехник, он же кочегар, преданный безмерно и такой же одинокий, он часто распивал на нашей кухне чай – уж больно ему нравился наш старый электрический самовар да миниатюрные хрустальные вазочки с разнообразным вареньем.

Ещё был дядя Стёпа. Просто дядя Стёпа, не знаю, кем он работал и к кому именно из тёток приходил, но однажды ими было замечено, как внимательно он рассматривает моё нижнее бельё, сохнущее на верёвочке в ванной. И дяди Стёпы не стало.

В общем, не любили мы с тётками Восьмое марта. Я, в силу своего возраста, пока ещё просто так, а они, наверное, просто устали ждать, что однажды им преподнесёт букет роз не ученик или благодарный читатель, а любимый мужчина. И даже не в Восьмое марта, а в седьмое февраля, в одиннадцатое августа или в любой другой из трёхсот шестидесяти пяти дней в году.

Ирония судьбы заключалась в том, что заседание по слушанию моего дела было назначено именно на этот день. Хорош подарочек, нечего сказать. И после этого народ ещё удивляется, за что я так праздники не люблю!

Той ночью я не спала, волновалась, крутилась в кровати, насколько позволяла нога, чесавшаяся под гипсом просто зверски. Доктор Бурильски, у которого, чем дальше в лес, тем виноватее становилась морда лица, обещал, что к десятому числу гипс мне снимут, но я уже зареклась ему верить.

Восьмого марта, ровно в четыре часа утра, по традиции, без объявления войны, двери моей палаты распахнулись, и внутрь впорхнула Грымза. И в руках у неё была футболка с коротким рукавом, простенькая, но зато совершенно новая, я этикетку сама отрывала, длинная джинсовая юбка и – барабанная дробь!!! – трусы! Наконец-то! Самые обыкновенные, хлопковые, белые, с одиноким голубеньким бантиком спереди… Я чуть не расплакалась от умиления и, на радостях, что уж совсем плохо, едва не расцеловала Гримхильду.

Последняя расцелованной быть не хотела и даже на полную благодарности улыбку не ответила, велев мрачно и уже привычно:

– На живот!

Я получила свой традиционный утренний укол в многострадальную ягодицу, после чего Грымза сказала:

– Я распорядилась насчёт завтрака. Хотите, чтобы я позвала нянечку или с переодеванием справитесь сами?

Нянечка была у меня накануне вечером, поэтому сейчас мне не нужна была помощь ни с мытьем головы, ни с обтираниями, а уж с такой мелочью, как облачиться самостоятельно, я как-нибудь справлюсь. В конце концов, у меня сломана нога, а не позвоночник, поэтому я без сожаления отослала Гримхильду, а затем, использовав по назначению влажные салфетки, наконец, впервые, наверное, за целый месяц оделась и перебралась в кресло-каталку.

А вот с завтраком возникла проблема. Мне бы и так кусок в горло не полез, но тут ещё на пороге и Ингвар Эрато нарисовался, а я, честно говоря, основательно устала от него за истекшую неделю.

– Ну как, готова? – я упустила момент, когда он стал говорить мне «ты», но инициативу не поддержала. И не потому, что мне было приятно осознавать свою вежливость на фоне его грубости, просто я не хотела с ним сближаться. Ну и потом, Эрато это страшно бесило.

– А что? На слушание меня повезёте вы, ар Эрато?

Его имя с использованием традиционно-вежливой формой обращения я всегда произносила со скрытым удовольствием, уж больно приятно было смотреть на то, как его каждый раз перекашивает.

– Слушай, ну сколько можно! Я же просил! Ингвар, Ин, на худой конец, просто Эрато! Тебе так сложно?

Я промолчала. Вступать в очередной спор не хотелось – не после того, как я от корки и до корки изучила юридический справочник. Не после того, как выяснила, что исторически закрепилось за термином «арита». Боялась проболтаться.

– Агата!

Он толкал перед собой мою коляску, а у лифта остановился и не обошёл, чтобы спереди заглянуть мне в лицо, а наклонился, дыша где-то в районе моего уха и опаляя своим дыханием шею.

Глава четвертая. Экскурсия по «Олимпу»

После заседания Эрато перестал скрывать от меня свои намерения, и это резко снизило его шансы добиться от меня желаемого. Ну, как снизило? Если в первые дни нашего знакомства я признавала, что внимание этого божественно красивого наглеца мне, несмотря на изрядную долю раздражения, льстит, то теперь ни о какой лести не могло быть и речи. Потому что, во-первых, я не сплю со своими работодателями…

– Если верить медицинскому докладу, ты пока ещё ни с кем не спала, – ухмыльнулся этот мерзавец в ответ на мои слова. – Так что это не аргумент. Придумай что-то другое.

– А во-вторых, я не мыслю себе отношений с человеком, который может ткнуть меня в самое болезненное место и улыбаться при этом.

Улыбка немедленно слетела с его лица, а в глазах на мгновение появилось чувство вины.

– Прости.

Я покачала головой. Не в моих правилах было выбивать из людей извинения, равно как и принимать их, если искренностью они даже и не пахнут.

– Агата…

– Ингвар, иди к чёрту!

– Ну, по крайней мере, ты стала называть меня по имени…

– Не обольщайся, я со всеми своими работодателями была на ты… – буркнула я.

Начальник из Эрато, кстати, получился очень неплохой. Уже на следующий после заседания день он притащил мне лэптоп («Без выхода в Интернет, не блести глазами!») и перечень трудовых обязанностей, а также «Собирательство для чайников».

– Уверена, что хочешь работать полный рабочий день? – хитро улыбнувшись, спросил ар, заметив, как округлились мои глаза при виде списка того, что я должна буду делать. – Если что, я всегда готов стать твоим аром. Что ты думаешь по этому поводу?

– Думаю, что ты слишком много улыбаешься?

Ингвар игриво хохотнул и красиво поиграл бровью:

– Мои улыбки заставляют тебя нервничать, малышка?

Теперь пришла моя очередь хохотать. Малышка? Серьёзно? Да во мне росту сто восемьдесят один сантиметр без каблуков. Нашёл малышку!

– Нет, просто боюсь, как бы у тебя морда не треснула, – покачав головой, поделилась я.

– Переживаешь, значит, за моё здоровье, – подхватывал ар…

Но в целом мы жили довольно дружно, наверное, потому, что мои трудовые будни, как таковые, ещё не начались.

Из «Собирательства для чайников» я почерпнула для себя много полезной информации, не только касающейся моей будущей трудовой деятельности, но и раскрывающей устройство мира, в который я против своей воли попала.

Для начала, мне стало понятно, в чём именно заключалась моя ценность, о которой мне говорил Эрато ещё в день нашего знакомства. Во-первых, свежая кровь – это понятно. И если верить Гримхильде, то, что я теперь свободная от обязательств арита, не остановит свободных аров от попыток заполучить меня в жёны или наложницы. Да-да! В этом дивном сообществе это было весьма распространённой практикой. А во-вторых, я при этом могла ещё и работать в любой области собирательства. Литература, музыка, балет, спорт, кинематограф, архитектура… Список возможностей был так велик, что у меня голова закружилась.

– Но как? – спрашивала я у Эрато, который всегда приходил ко мне после завтрака и оставался до обеда. – Я ведь совершенно не разбираюсь в спорте. Или в архитектуре.

– Можно подумать, все мои собиратели в литературе разбираются, – хмыкал Ингвар. – Тут главное не знания, а вкус. Вот ты понимаешь что-то в агрономии? А при этом хорошее яблоко от плохого отличишь без труда. Ведь так?

Я кивнула.

– Не переживай, ты быстро научишься. Работа – не бей лежачего. Тут главное – музам спуску не давать. Один раз уступишь – и всё, пиши пропало. Они народ, в большинстве своем, довольно наглый и стервозный. Сразу предупреждаю. Так что готовься…

– Ага…

Я слушала его и до конца не верила, что всё это происходит со мной. Я реально обсуждаю с человеком по имени Ингвар Эрато как строить правильные рабочие взаимоотношения с музами. С музами, Карл!!!

А накануне выписки мы с Ингваром впервые серьёзно поругались. И, как бы это смешно ни звучало, из-за квартирного вопроса.

Он пришёл ко мне в палату довольный, как слон, и прямо с порога обрадовал:

– Ну, всё. Вопрос с твоим местом жительства решён. Доставку мебели я проконтролировал лично. С соседкой по комнате переговорил…

– С какой соседкой? – сощурилась я.

– А?

– Мы так не договаривались. Мне не нужны никакие соседки! Я хочу отдельную комнату!

– Я тоже много чего хочу, – рыкнул в ответ Эрато. – И меньше всего видеть в моём отделе всех свободных аров «Олимпа». И хорошо ещё, если только «Олимпа»! Ты хоть представляешь себе, что начнется, когда…

– Мне нужна отдельная комната.

– Перебьёшься! – отбрил Ингвар и просто ушёл, не желая слушать мои возражения и аргументы. А они были! И в основе своей, не вполне цензурные.

К вечеру я поняла, что поступок Эрато мне даже на руку. Оба его поступка, если быть точной: и то, что он решил сэкономить на мне и подселить к кому-то, и то, что удрал, решив не выяснять отношения. Подозреваю, он надеялся, что я перегорю и успокоюсь к утру, когда он придёт забирать меня с выпиской. Что ж, я действительно не бросилась на него при встрече. Лишь уточнила на всякий случай:

Глава пятая. Дела житейские

К моей неописуемой радости Джеро не вспомнил о своей угрозе заняться моим гардеробом. Не знаю, может, понял, почему я не хочу принимать от него подарки, а может, просто не очень-то и хотел, я не спрашивала. Откровенно говоря, мотивы его поступков меня вообще не интересовали. Меня, если честно, больше волновало моё странное влечение к этому мужчине, и знает ли он об этом. А если знает, то имеет ли отношение к этим... приступам. Но не спрашивать же у него об этом!

Я криво ухмыльнулась, представив себе наш диалог:

– Ар Джеро, – спросила бы я. – Вы случайно не инкуб?

– Побойтесь бога, арита Вертинская, – ответил бы он. – Всем известно, что инкубов не существует.

– Тогда какого чёрта у меня мозги плавятся, стоит тебе на меня посмотреть?

Ха-ха три раза. Я искоса глянула на неспешно идущего рядом мужчину. Он предложил прогуляться до лифта по свежему воздуху, и прямо сейчас мы вышли на широкую – на самом деле широкую! – площадку, посреди которой был тот самый фонтан, что я заметила, когда мы были здесь с Эрато. Кстати, Ингвар, так активно увивающийся вокруг меня, не предложил мне своего пиджака, хотя точно знал, что я мечтаю о прогулке по свежему воздуху.

Мой взгляд Иан заметил и тут же воспользовался возможностью повторить свое предложение:

– Уверена, что не хочешь, чтобы я тебя донёс до лифта? Ногу, конечно, нужно тренировать, но не уверен, что большие нагрузки пойдут ей на пользу.

– Да всё нормально с моей ногой, – отмахнулась я, но от мысли, что мужчина возьмёт меня на руки, внутри всё сладко-сладко заныло, вот зараза! – Я спросить хотела. Ведь я же не единственная, кого вы самым бессовестным образом выдрали из привычно жизни? Были же и другие пострадавшие? – Иан лишь глаза закатил, никак не комментируя, моё нежелание скрывать, как я отношусь к тому , что они все сделали с моей жизнью. Кстати, менять его я тоже не планирую. – Я помню, на заседании Ингвар говорил что-то о стандартном наборе книг для новичка...

– Говорил, – ответил он, кивая окликнувшему его молодому человеку. – Только пользуются им не так часто, как хотелось бы. И с каждым следующим годом всё реже и реже... Хотя в африканском филиале не всё так печально. И одарённых находят чаще, и сила у них чище, потому что её не успевают антидепрессантами забить... И не блести радостно глазами. Лекарства не помогают. Мешают только, после них ты себе места уже ни тут, ни там не найдёшь.

Жаль. Можно было бы взять эту идею на вооружение после того, как я отсюда выберусь. В конце концов, ар Джеро не клялся говорить правду, только правду и ничего кроме правды.

– Не веришь мне, попроси у Ингвара пропуск в архив, почитай о тех, кого мы нашли слишком поздно, – я раздражённо дёрнула плечом – мне категорически не нравилось то, с какой лёгкостью плохо знакомый мне человек угадывает мои мысли и настроение. – Но три новеньких... Прости, уже четыре, за последние пять лет появились и у нас... Я тебя познакомлю с одной... Кстати, это её случай натолкнул меня на мысль подбросить тебе юридический справочник.

Я чуть костыли от удивления не выронила.

– Ты?

– Ага, – он довольно хмыкнул и остановился у стеклянной двери, ведущей в холл с лифтами. – Мне подумалось, что идея с тендером тебя не впечатлит, и ты обязательно ухватишься за возможность получить статус свободной. Рад, что не ошибся. Или ошибся? Может быть, ты жалеешь уже?

– Что ты, нет! – я растерялась немного, не зная, как теперь быть. С одной стороны, именно Иан Джеро был виноват в том, что я оказалась в «Олимпе». С другой, он же сам и помог мне остаться свободной. – Какая жалость?! Я очень рада. Только...

– Только? – поторопил меня Иан, когда я запнулась, не зная, как сказать.

– Тебе-то это зачем?

Мазнув по мне взглядом, ар толкнул стеклянную дверь в холл и вдруг насмешливо спросил:

– А может, я для себя почву готовлю. Влюбился с первого взгляда, вот и...

– Не смешно, – буркнула я. – На каком, говоришь, этаже общежитие?

– На сто девятом... И я не планировал тебя насмешить. Или ты сомневаешься в своей привлекательности и в том, что в тебя легко можно влюбиться?

– Не сомневаюсь, – ответила я. Как надменно и самоуверенно это звучит! – Просто ты-то должен понимать, что у тебя ни одного шанса. И неважно, что ты делаешь: подбрасываешь мне юридический справочник, покупаешь мороженое или предлагаешь восполнить потери в моём гардеробе. Свой шанс ты убил в тот момент, когда не вызвал скорую и приволок меня сюда. Я внятно изъясняюсь?

– Не стоит обвинять меня в излишней корыстности, – даже не холодным – ледяным – голосом попросил Иан. – Я не планировал купить твоё расположение ворохом тряпок и сладостями. Я купил тебе мороженое, потому что мне захотелось сделать тебе приятное. И оплатить покупку новых вещей предложил по той же причине. Да и до общежития провожаю не потому, что тайно лелею мечту, что ты в качестве благодарности решишь мне отдаться. Надеюсь, я тоже выразил свои мысли достаточно внятно.

Я благоразумно промолчала, и мы вошли в лифт, но поехали не вверх, как ожидалось, а вниз.

– Нам на красную линию надо, – уже не так холодно, но всё ещё недовольно пояснил свои действия Джеро. Надо же, обидчивый какой! Нет у него никаких прав обижаться на мои пусть и неприятные, но вполне оправданные подозрения. – Жёлтая, на которой «Сотенка», только до сто пятого едет, а там стыковка неудобная, далеко идти. Тебе неудобно будет с больной ногой. Поэтому предлагаю опуститься на пятнадцать этажей, там до пересадки два шага всего. Не против?

Глава шестая. Музы разные нужны, музы разные важны

Не было древнегреческой тоги, римского хитона или азиатского саронга, были кожаные чёрные сандалии, обычные синие Levis на болтах и... всё. Больше на музе ничего не было надето. Одни сплошные мускулы с кубиками, да до бронзы загоревшая кожа. Мужественное лицо, которое ни черта не уродовала основательная такая небритость, подбородок с ямочкой, благородный нос – Матерь Божья! Мне раньше не доводилось видеть настолько благородных носов! Если бы носы могли получить дворянское звание, этот бы, несомненно, стал графом или даже герцогом – синие-синие глаза, обрамлённые пушистыми и самыми длинными в мире ресницами, и добела выгоревшие кудри, художественно разметавшиеся по тем самым бронзовым плечам.

– Привет! – хрипловатым баритоном поздоровался мужчина, а мне стало стыдно. Я вспомнила свою первую встречу с Эрато и поняла, что ни хрена я в богах не разбираюсь. Ни в скандинавских, ни в каких-либо других.

Непроизвольно облизнула вмиг пересохшие губы и осипшим от восторга голосом ответила:

– Доброе утро, ар... э-э-э...

Вошедший мягко и, блин, возбуждающе рассмеялся.

– Солнышко, ну какой из меня ар? Разве не видишь?

Поиграл мускулами и опустил руки на выступающие над поясом джинсов тазовые кости. И что сделала я? Может быть, разозлилась на «солнышко»? Вот уж фигушки! Я сглотнула.

– Не вижу? – щёки полыхнули предательским румянцем. Я не подумала об этом! Это не я!!

– Перед тобой не ар, малышка, я муза... хм... муз, как вы любите говорить.

Растерянным взглядом я облапала мощный обнажённый торс, волевой подбородок и изогнутые в намёке на улыбку губы.

– Прошу прощения?

Где? Где, я вас спрашиваю, арфа, тога и крылья? Ладно, чёрт с ними, с крыльями, но грудь! Грудь-то я ожидала увидеть женскую. Ну, то есть не ожидала, а просто думала... Чьёрт побьери!

– Муза? – жалобно пискнула я. – Мне казалось, вы более...

Адекватный синоним к слову «женщины» не придумывался ни в какую, а муз тем временем терпеливо ждал окончания предложения, поэтому я опустила глаза, поправила компьютерную мышку, глянула на решительного и непреклонного Гарри Поттера, взирающего на меня с экрана монитора, и спросила:

– А как вас зовут?

– Меня? – муз зачем-то оглянулся. – Меня Кофи Апу Апату Ра Сито... Но можно просто Пеле.

Я открыла «Блокнот» и тщательно записала «Кофи Апу Апату Ра Сито», а затем спросила:

– А почему Пеле?

– Потому что Кофи, – непонятно ответил... Кофи и нетерпеливо переступил с ноги на ногу. – Арита... а можно как-то... у меня подопечная сейчас из школы вернётся, за работу сядет... Мне бы успеть ещё...

– Конечно-конечно! – спохватилась я. – У меня просто первый день, простите, если задерживаю. Не поняла пока, как всё работает... Меня, кстати, Агата зовут. Арита Агата Вертинская.

По непонятным причинам я отчего-то не стала сообщать о своей свободе. А ещё вдруг вспомнила предупреждения ара Джеро о том, чтоб я не совалась в музскую общагу. Это же не музы, Господи, это оружие массового уничтожения!..

– Счастлив познакомиться, Агатушка, – проворковал муз и каким-то вороватым движением опустил на край моего стола увесистую рукопись. – У нас тут наработки за неделю...

За неделю?!!! Я в ужасе посмотрела на стопку бумаг. Да у меня диплом был меньше, а в нём было почти пятьдесят страниц, которые я целый год писала!

– Всё очень вкусно, клянусь. Интересный мир, оригинальная ситуация, героиня красавица, а уж главные герои-то...

– Герои? – переспросила я. – Их много, что ли?

Пеле обиженно поджал губы и фыркнул:

– Ну, уж точно не один... Кстати, ваш предшественник постоянно забывал отмечать работы в бухгалтерии... Хорошо бы вам, в отличие от него, помнить, что некоторые здесь работают, а не просиживают штаны, пожиная плоды чужого труда!

– Да-да, – растерянно пробормотала я. – Конечно... Я обязательно... всенепременно и...

Пеле снизошёл до лёгкой улыбки и, не прощаясь, вышел, а я двумя руками вцепилась в собственную причёску, испуганно глядя на притаившуюся у края стола стопку бумаг. Осторожно, словно рукопись могла меня укусить, я протянула руку вперёд.

– Это такое же издательство, Агата, – пробормотала я. – Нового тут только жанр и тема. Но ты же профессионал. Справишься!

Выдохнула и глянула на название.

«Мои единственные. Веро4ка Love» значилось на первой странице. «Аннотация. Роман-экспиримент. ВНИМАНИЕ!!! Черновик!!! Не судите строго, я совсем новичок, пешу только в свободное время».

Я несколько раз моргнула и снова заглянула в возмущённые глаза Гарри Поттера. Гарри сверкнул линзами очков, а мне как-то резко расхотелось читать книгу с такой аннотацией... Может, стоит догнать этого Кофи? Кажется, ему не в «Эротику», а в «Юмористическую прозу» надо. В кабинет «Выписки из школьных сочинений».

А может, и не надо. Точно не надо. Потому что ни одна школьница ни в одном школьном сочинении не станет писать о том, о чём писала Веро4ка в своём… хм… романе. Некстати вспомнился старый-старый фильм «Доживём до понедельника», кажется. В нём старшеклассница в сочинении на тему «Что такое счастье» писала, что счастье – это спокойная семья, любимый человек рядом и дети… Хорошее сочинение, но не для идеологии советского человека. И не для Веро4ки Love…