Муза с характером

Жизнь на паузе

Петербург в начале марта не умел быть просто серым. Он был свинцовым, мокрым, плотным, как будто воздух здесь набирал влагу и тяжесть вместе с городом. Но иногда сквозь эту серость проступало солнце — редкое, холодное, не греющее, а лишь подчёркивающее все трещины и лужи. Свет не падал. Он стекал по фасадам, цеплялся за карнизы, застревал в водостоках и лужах, где отражения фонарей и дневного неба выглядели криво, с надломом, словно самому свету здесь было неловко задерживаться.

Холод тоже был не ударом. Он был привычкой. Он подтачивал изнутри. Медленно, методично, как будто город проверял: надолго ли тебя хватит, прежде чем ты начнёшь подстраиваться под его сырость и молчание.

Руслана Князева подстраиваться не умела.

Она ходила по большой, дорогой квартире на Галерной, как тигрица по клетке, и это сравнение было не метафорой. Это был её режим существования последние недели.

От стены к окну.

От окна — к кухне.

Три шага туда, разворот на пятке — и обратно.

Паркет под ногами тихо поскрипывал, будто тоже был недоволен этим бессмысленным кружением. В этом доме вообще всё было слишком воспитанным: двери закрывались мягко, мебель стояла ровно, светильники светили правильно, шторы висели идеально. Даже воздух в коридоре пах не жизнью, а чем-то нейтральным — дорогой древесиной, едва заметной бытовой химией и слабым следом старого табака, который, кажется, въелся в стены ещё в те времена, когда у её отца, Виктора Васильевича Князева, были привычки, а не режим.

Она остановилась у окна и упёрлась ладонями в подоконник.

Холодный. Каменный. Настоящий.

За стеклом — двор-колодец: мокрые стены, редкие окна, тёмные провалы балконов. Внизу лужи собирали куски неба, фонари и случайные силуэты, складывая из этого кривое кино без сюжета.

Три месяца.

Даже чуть больше трёх.

Чёртовых, вязких, растянутых месяцев, в которых дни смешались в одно бесконечное «потом».

Потом станет легче.

Потом он выйдет.

Потом жизнь снова сдвинется с места.

Пока — не сдвигалась.

Квартира отца для Русланы была пропитана прошлым. Но не тем прошлым, которое хочется вспоминать с улыбкой, а тем, которое лежит на плечах тяжёлым пальто: вроде носишь, вроде привык, но дышать всё равно трудно.

Не так давно в дом пробрались чужие. Какие-то подонки вошли сюда, в эту квартиру, и жестоко напали на отца — пожилого человека, который не ждал удара и не успел защититься. Ничего вокруг они тоже не пощадили.

Соседи рассказывали, что в момент нападения квартира была почти уничтожена. Не просто ограблена, а именно уничтожена. Они были свидетелями маленькой войны в пределах одной жизни: переломанная мебель, кровь, разбитые стекла, уничтоженные книги. Книги — особенно. У Виктора Васильевича была огромная библиотека, его единственная страсть, кроме работы и упрямого молчания. И то, что не унесли, они словно добивали тут из злости. Будто кто-то хотел не просто напугать, а стереть с лица города.

Но брат Ланы, Глеб, умудрился почти всё восстановить.

Это было в его стиле: быстро, легко, эффективно. И наверняка, нагло. Он приехал на пару недель и сделал так, что дом снова выглядел как "до". Как будто достаточно поставить шкафы на место, вставить новое стекло и всё. Можно отменить то, что случилось.

Руслана знала цену этого "почти".

Да, здесь снова стояли книжные шкафы. Новые, более дорогие и строгие, с аккуратно расставленными томами. Но прежних книг не было. Там, где раньше лежала отцовская жизнь — теперь была ровная чужая компоновка, как витрина в магазине. Да, на кухне снова блестела свежая каменная столешница, и на ней стояла кофемашина. Но не та старая, ворчливая, к которой Виктор Васильевич привык, а новая, безликая, дорогая. Даже запах был не тот. Не дом, а декорация к съёмке о жизни петербургской интеллигенции.

Конечно, самое главное, что отец выжил.

Но в ту ночь что-то в нём сломалось. После ударов, после боли, после понимания, что в собственном доме он оказался беззащитен.

В больнице он лежал долго. Его лечили. Собирали. Чинили. Тело возвращали к жизни, а человек внутри так и остался где-то между больничной палатой и той закрытой дверью, за которой всё произошло.

И именно эта трагедия, парадоксально, но на время собрала их странную семейку. Глеб впервые за много лет оказался рядом — физически, по-настоящему. Не по телефону, не в сообщениях, а здесь, в городе, в больнице, в этой квартире. Мать звонила чаще, чем за все предыдущие годы. В её голосе появлялась тревога, которую она старательно прятала за бытовыми фразами: спрашивала про давление, лекарства, погоду, как будто перечислением мелочей можно было удержать ситуацию под контролем.

Но это длилось недолго.

Потом всё снова начало расползаться. Медленно, почти незаметно, как это всегда бывает, когда люди возвращаются в свои настоящие жизни.

Глеб улетел обратно в Америку. Потому что у него там была жизнь, выстроенная чётко, как бизнес-план: проекты, обязательства, сроки. Даже вернувшись, он оставался бесконечно занятым, появлялся урывками и звонил на бегу.

Мать ушла в привычное невмешательство, которое всегда означало одно: у неё давно другая, более важная семья, другая реальность, а старая пусть как-нибудь разберётся сама со своими проблемами.

А Руслана осталась.

С отцом, который всё время выбирал тишину вместо разговора.

Со старой-почти-новой квартирой, восстановленной аккуратно и бездушно.

С городом, который ничего не объяснял и ничего не обещал.

И с ощущением, что она здесь лишняя деталь. Предмет, который стоит не на своём месте в комнате, где человек очень хочет быть один.

Она выдохнула сквозь зубы, развернулась и встала посреди гостиной, упёрла руки в бёдра.

— Пап, — громко, но не резко. — Может, всё-таки выйдем? Просто вокруг дома. Десять минут.

В ответ ничего.

Из его комнаты тянулась тишина. Не "тихо", а тяжело. Тишина была как плотная ткань: в неё вязли слова, в неё проваливались попытки достучаться.

Немного шума

Руслана любила гипермаркет "Линейка". Как удобную точку в городе, где всё было на своих местах и не требовало лишних усилий. Здесь не нужно было угадывать настроение продавцов, протискиваться между стеллажами или делать вид, что покупка консервированной кукурузы — это особое событие. Сюда приходили по необходимости и не имели привычки разглядывать чужую продуктовую корзину.

В Петербурге, особенно в центре, с магазинами было сложно. Маленькие лавки выглядели уставшими, как будто их давно не ремонтировали и давно не любили. Узкие проходы, полки с разрозненными товарами, продавцы, которые смотрели так, словно ты мешаешь им жить.С другой стороны были гастрономы с претензией: идеальные выкладки, правильный свет, безупречные упаковки. Там всё было аккуратно, дорого и одинаково. В таких местах продавали не продукты, а ощущение правильности, тщательно упакованный рекламный образ жизни, в котором всё уже решено за тебя.

В "Линейке" выбор был реальным. Большие залы, широкие проходы, высокий потолок, ровный, холодный свет, который не создавал уюта, но и не давил. Лампы тянулись длинными линиями, уходя вдаль, и от этого пространство казалось ещё больше, чем было на самом деле. Тележки ехали свободно, не цепляясь друг за друга. Люди двигались каждый по своей траектории, не мешая и не вглядываясь. Здесь можно было взять хлеб подешевле и при этом не чувствовать себя неловко. Можно было долго стоять у полки, сравнивая составы, и никто не вздыхал за спиной. Пространство не подгоняло и не оценивало.

Руслана шла рядом с Лизой, и их тележка глухо гремела колёсами по плитке. Звук был ровный, повторяющийся, почти убаюкивающий. Где-то неподалёку мужчина говорил по телефону про ремонт и сроки, спорил о качестве потолочной плитки. Чуть дальше смеялись дети. Сотрудник что-то перекладывал на полке, глухо стучали коробки.

В этом шуме не было красоты, но было ощущение жизни. Не парадной, не фасадной, не той, что показывают гостям города. Простой, непридуманной. Здесь никто не ждал тишины и никто не делал вид, что всё идеально. Люди приходили, уходили, толкали тележки, выбирали, передумывали. Руслана поймала себя на том, что в этом ритме ей легче.

— Мам, смотри, — Лиза тянула её за рукав, — а это зачем?

Она держала в руках упаковку разноцветных формочек. Ярких, пластиковых, лёгких. Формочки звякнули друг о друга, когда Лиза чуть повернула коробку, рассматривая их с деловым выражением лица, как человек, который уже прикидывает, где и как можно применить эту совершенно бесполезную необходимость.

— Это затем, — сказала Руслана с видом знатока, — чтобы у нас было ощущение, что мы живём не только правильно, но и весело.

Лиза серьёзно кивнула и положила коробку в тележку, разместив сверху, чтобы формочки не помялись и не потерялись среди пакетов с крупами и овощами.

Руслана ловила себя на том, как остро замечает разницу между городами. Не умом, не сравнениями из серии "там лучше — здесь хуже", а внутренним ощущением. Тем, как тело реагирует на пространство, на скорость, на плотность воздуха и людей. В Москве всё было быстрее, рациональнее, строже. Там шаг ускорялся сам собой, плечи собирались, дыхание становилось короче. Пространства подгоняли под один шаблон: стекло, металл, ровные линии, правильные формы. Даже люди выглядели так, будто давно встроены в эту систему и не сопротивляются.

Здесь всё шло иначе. Петербург не спешил. Он позволял себе неровности, сбои, шероховатости. Местами было некрасиво. Иногда откровенно раздражающе. Кривые тротуары, вывески, которые давно пора снять, подъезды, где пахло сыростью и старой краской. Но за этой неопрятностью чувствовалась жизнь. Не отредактированная, не подогнанная под формат. Как будто город не считал нужным понравиться и не объяснялся. Он просто существовал и позволял рядом с собой существовать другим. Неидеальными.

Руслана поймала себя на том, что в этом ощущении есть странная свобода. Не радость и не восторг. Просто возможность дышать без оглядки. Без постоянного внутреннего контроля, который в Москве включался автоматически, даже когда она этого не замечала.

Печенье в яркой упаковке, смешные макароны странной формы, наклейки, которые почти наверняка потеряются навсегда в пакете, сок с сомнительным составом, новый альбом для рисования к уже целой пятёрке неначатых, лежащих по квартире. Вещи, которые не делали жизнь удобнее, но делали её живой. И между делом, почти незаметно, добавлялись полезности для ужина. Овощи. Курица. Цельнозерновой хлеб. То, что действительно понадобится вечером.

Руслана любила этот баланс. Не как компромисс, а как принцип. Между "надо" и "хочу". Между ответственностью и удовольствием. Между взрослой необходимостью и маленькими, ничем не оправданными радостями. Этот баланс казался ей единственным честным способом жить.

На выходе Лиза нашла палку. Настоящую, кривую, идеально подходящую для искусства, ту самую, которую взрослые обычно не замечают, а дети почему-то находят мгновенно.

Лиза сжала её уверенно, проверяя баланс, вес, длину, словно инструмент требовал предварительной оценки.

— Это кисточка, — сообщила она деловито, когда они вышли на улицу. — Только большая.

Под ногами хрустели серые остатки снега, перемешанные с песком и прошлогодними листьями. Снег был уже не зимним, а уставшим, рыхлым, готовым исчезнуть в любой момент. Воздух пах влажным асфальтом и чем-то холодным, городским. Небо висело низко, но свет был живой, отражался в лужах и стеклянных дверях.

Лиза опустила палку на снег и провела первую линию. Неровную, смелую, без сомнений. Потом ещё одну. И ещё. Линии пересекались, расходились, превращались в круги, петли, странные фигуры без названия и смысла. Она двигалась сосредоточенно, иногда замирала, отступала на шаг, смотрела, будто оценивая композицию, и снова возвращалась к работе.

Руслана не удержалась и присоединилась. Провела свою линию рядом. Потом ещё одну. Они рисовали молча, не договариваясь, не объясняя, что именно изображают. Снег принимал всё одинаково спокойно, не сопротивляясь и не сохраняя. Через минуту линии начинали расплываться, крошиться, исчезать, будто их никогда и не было.

Когда приходят свои

Идея мини-помолвки, брошенная Глебом как бы между делом, неожиданно оказалась живучей. Не той идеей, что вспыхивает и тут же гаснет, а упрямой, цепкой, которая за ночь успевает обрасти деталями и уже утром требует реализации. Руслана ещё не успела толком проснуться, а телефон уже завибрировал от длинного сообщения.

Глеб писал бодро и обстоятельно, как человек, у которого в голове всё уже разложено по полочкам. Заказать еду из хорошего ресторана. Вызвать клининг, чтобы квартира выглядела "как надо". И это все ради нескольих гостей, которых он хочет собрать ненадолго, без затягивания, по-человечески и, главное, без суеты. Он даже умудрился поставить смайлик в конце, словно это автоматически делало идею мягче.

Руслана дочитала сообщение до конца, положила телефон на стол, выдохнула и набрала ответ.

Нет

Одно слово. Без пояснений. Без смягчающих формулировок. Даже точку не поставила.

Это стало началом их первого подготовительного конфликта.

Глеб объявился ближе к обеду. С киндером для Лисы. Он расхаживал туда-сюда, как делал всегда, когда начинал что-то объяснять и одновременно убеждать.

— Ты вообще понимаешь, что это проще? — говорил он, глядя не столько на Руслану, сколько в пространство. — Я заказываю еду, приезжают люди, всё делают, мы просто приходим и наслаждаемся. Никто не устал, никто не нервничает.

Руслана не отрывалась от своих дел. Онаготовила супчик на кухне, насыпала, перекладывала, вытирала, словно специально демонстрировала, что "просто наслаждаться" — это не про неё.

— Мы не просто приходим в какое-то левое место, — отрезала она. — Это квартира отца. Он и так на измене, а ты предлагаешь завести сюда незнакомых людей с пылесосами и перчатками.

— Клининг — это не толпа, — терпеливо сказал Глеб, явно стараясь держаться в рамках. — Это сервис. Они тихие. Быстрые. Как умпа-лумпы. Их почти не видно.

— Для тебя сервис, — парировала Руслана, наконец обернувшись. — А для него — вторжение. Он потом неделю будет отходить от того, что здесь кто-то чужой ходил и трогал его вещи.

Глеб остановился, вздохнул, попытался зайти с другой стороны.

— Русик, мы же не навсегда. Это пару часов. Ради нормального вечера.

— Ради нормального вечера ты сейчас предлагаешь устроить ненормальный день, — спокойно ответила она.

Они ходили по кругу минут десять. Аргументы повторялись, интонации менялись, усталость нарастала. В какой-то момент Глеб замолчал, сел на край дивана и посмотрел на неё уже без напора.

— Ладно, — сказал он наконец. — Как ты предлагаешь?

Руслана пожала плечами, будто ответ был очевиден с самого начала.

— Я уберу сама.

— Сама? — уточнил он, приподняв брови.

— Сама, — кивнула она. — Без помощников. Без людей. Без сюрпризов.

Он помолчал, взвесил, прикинул риски.

— Ты уверена?

— Абсолютно.

Глеб вздохнул и кивнул.

— Хорошо, — сказал он примирительно. — Тогда так и сделаем.

И добавил уже с лёгкой усмешкой:

— Я, если что, именно это и имел в виду с самого начала.

С едой оказалось сложнее, чем с уборкой. Если вопрос с клинингом решился относительно быстро, то кухня стала настоящим полем переговоров.

— Хорошо, — сказал Глеб примирительно, после очередной паузы. — Тогда хотя бы часть закажем в кулинарии. Есть одна… очень приличная.

Он произнёс это с таким выражением лица, будто речь шла не о кулинарии, а о надёжном союзнике. Дальше последовал поток аргументов: "всё свежее", "нормальный состав", "не как из супермаркета", "я там беру постоянно". Он говорил быстро, уверенно, с расстановкой, время от времени добавляя детали, которые должны были окончательно склонить чашу весов.

Как именно он её расхваливал, Руслана потом вспомнить не могла. В памяти остались только обрывки фраз, интонация и момент, когда она вдруг поймала себя на том, что кивает. Уже после. Как будто решение принял кто-то другой, а она просто зафиксировала результат.

Талант у Глеба был с детства. Уговаривать так, что человек выходил из разговора с ощущением полной самостоятельности выбора. Более того — с уверенностью, что именно этого он и хотел с самого начала.

— Ладно, — сказала Руслана наконец. — Частично.

Глеб победно улыбнулся, но ничего не стал комментировать. Он знал, где остановиться.

Главное, впрочем, она отстояла сразу и без компромиссов.

— Основное я делаю сама, — сказала она жёстко. — Тут без вариантов.

Готовить Руслана не любила. Точнее, не выносила всей этой возни с долгими рецептами, таймингами, кухонными марафонами, "а теперь добавьте щепотку того, чего у вас всё равно нет". Она ненавидела тратить на это полдня и выходить из кухни выжатой. Но если уж бралась, то делала так, чтобы результат был гарантированным.

Её любимый рецепт был проверен годами и десятками ситуаций. Берёшь почти любое мясо. Курицу, индейку, говядину — не принципиально. Добавляешь почти любые овощи, какие есть под рукой. Всё нарезаешь крупненько. Ложка масла. Соль, перец, специи по настроению. Всё перемешать как следует, не жалея. Сверху посыпать сыром. Потом фольга. Духовка градусов под двести. Полтора, а если забыть — то и два часа. Самое важное — не забыть за пятнадцать минут до конца снять фольгу и дать корочке стать румяной.

Минимум движений. Минимум контроля. Максимум вкуса.

— Это не ресторан, — предупредила она Глеба, наливая суп ему в тарелку.

— Я и не прошу, — честно ответил он, уходя на обеденную паузу. — Я вообще не про ресторан. Я за душевные посиделки.

Вечеринка получилась именно такой. Живой, тёплой, немного хаотичной и очень домашней.

Настя пришла заранее. Не эффектно влетела в макияже и на шпильках, а именно пришла. Так, будто знала, что если оставить Глеба одного с помолвкой, он устроит из милых посиделок либо корпоратив, либо квест.

Руслана открыла дверь и сразу упёрлась взглядом в пакеты.

— Ты что, переезжаешь? — спросила она, автоматически прикидывая масштаб.

Прикосновение

Март перевалил за середину почти незаметно. Утром по-прежнему тянуло колючим холодом, но днём солнце задерживалось в окнах дольше. Свет доходил до дальних стен, и не обрывался сразу у стекла. Руслана отмечала это не по календарю с термометром, а по мелочам, когда выходила из дома с Лизой: пальцы меньше мёрзли, шаг становился легче, воротник куртки уже не хотелось подтягивать до ушей.

Утром на Петроградке пахло влажным бетоном и свежей краской. Запах был резкий, с металлической ноткой, и держался даже при открытых дверях. В галерее всегда горел свет. Белые лампы под потолком работали на полную мощность, выхватывая из полумрака бетонные стены, лестничный пролёт и длинный стол в кабинете, заваленный папками, рулонами бумаги и набросками.

Она повесила куртку на крючок, помогла Лизе расстегнуть молнию, поставила сумку на тумбочку. Лиза сразу пошла в угол, где стоял низкий стол. Там уже лежал альбом, раскрытый на чистой странице, и коробка с карандашами. Девочка выбрала несколько цветов и аккуратно выложила их в ряд. Иногда поднимала голову, смотрела по сторонам, потом снова возвращалась к рисунку.

— Не убегай никуда без предупреждения, — сказала Руслана, проходя мимо.

— Я тут, — ответила Лиза, не поднимая головы. — Я рисую стены.

Руслана кивнула.

Стены были этого достойны. Шероховатые, с неровной фактурой, с местами проступающим старым кирпичом. Она провела ладонью по поверхности у входа. Бетон был холодный и сухой, с мелкими сколами. Пальцы сразу зацепились за неровности. Она работала здесь третью неделю. И ей тут нравилось.

Галерея называлась MOUSA. Это было старое, тщательно отреставрированное здание, высокий потолок, широкие окна почти в пол. Деревянный паркет сохранили. Местами он был потёрт, в нескольких местах скрипел.

Проект, который ей доверили здесь вести, носил название "Прикосновение".

И он был именно тем, что Руслана когда-то формулировала как "сделать искусство живым", только теперь это было не лозунгом, а вполне понятной структурой.

Инклюзивная сенсорная выставка о Петербурге. Про город, который можно не только смотреть, но и проживать руками, кожей, запахом, звуком. Не музейное "не подходить близко", а наоборот. Трогать. Слышать. Дышать. Проходить по фактурам, касаться материалов, слушать звук шагов по разным поверхностям, читать город пальцами. Там должны быть работы известных художников, архитекторов, скульпторов, дизайнеров. Там должны быть мастер-классы для детей и взрослых, включая людей с особенностями. Там должны быть пространства, где человек не чувствует себя "не таким", потому что сама выставка изначально устроена так, что разные способы восприятия считаются нормой.

Инклюзивная выставка была задумана без привычного маршрута "слева направо". Без табличек "руками не трогать". Столы разной высоты. Поверхности с тканью, деревом, металлом. Панели, на которые можно опереться. Объекты, которые реагировали на прикосновение. Материалы лежали открыто. Бумага разной плотности. Краски. Глина. Всё подписано крупно и просто.

Руслана несколько раз в день проходила это обширное пространство, которое медленно превращалось в полноценный арт-объект. Иногда с Лизой, иногда одна. Проверяла, где ребёнку сложно дотянуться, где взрослый автоматически делает шаг назад, где приходится наклоняться слишком резко. Делала пометки в блокноте. Потом переносила их в таблицу на ноутбуке.

Открытие планировали на начало мая. Сроки были плотные. Нужно было утвердить план-схему, отсобеседовать мастеров, привезти материалы, мониторить подготовку площадки, согласовать мастер-классы, расписание волонтёров, страховку, медиа-контент и многое другое. Руслана принимала звонки, отвечала на письма, сводила сметы. Лиза в это время была где-то рядом. Если уставала, молча перебиралась на другой стол и продолжала рисовать.

Михаил Львович появлялся ближе к обеду. Высокий, сухой, с ровной осанкой. Волосы седые, зачёсаны назад. Пальто он всегда снимал аккуратно и вешал на один и тот же крючок. Он здоровался с Русланой, кивал Лизе и шёл по залу.

Иногда останавливался рядом с девочкой и смотрел, что она рисует. Если прислушаться, то можно было уловить какой-нибудь странный диалог:

— Здесь много воды, — говорил он.

— Это Нева, — объясняла Лиза.

— Похоже, — кивал он.

С Русланой они нашли общий язык быстро. Он не лез в процесс без необходимости. Не задавал лишних вопросов. Иногда задавал один короткий уточняющий и уходил, оставляя её разбираться дальше. Его связи работали. Художники, дизайнеры и архитекторы соглашались приехать, посмотреть, обсудить.

Руслана не пыталась специально понравиться своему нынешнему шефу. Это был не её стиль. Она просто включалась в работу так, чтобы всё вокруг работало четко и красиво. Она умела собирать хаос в структуру. Умела делать так, чтобы творческие люди чувствовали себя свободными, но не расползались. Умела держать сроки, не превращаясь в тюремщика. И в этой галерее это оказалось золотым навыком.

Каждый день был завязан как плотный узел. Договорённости, письма, согласования, логистика, транспорт, материалы, безопасность, список партнёров, кто-то внезапно заболел, кто-то перестал выходить на связь, кто-то хочет «немного поменять концепцию» за семь недель до открытия. Руслана жила в этом темпе так, будто наконец вернулась домой.

При этом ей удалось выстроить то, что казалось невозможным. Гибкий график.

Михаил Львович оказался не из тех начальников, кто требует присутствия ради присутствия. Он уважал результат и умел отличать работу от имитации.

Поэтому она часть подготовки делала из дома.

Утром она ставила ноутбук на кухонный стол, рядом клала телефон и блокнот. Окно выходило во двор, но кто бы в него смотрел. Она открывала почту и чаты, отмечала входящие ответы, заносила правки в таблицы. Писала коротко. Перечитывала. Отправляла. Делала паузы, чтобы налить воды или проверить, чем занята Лиза.

В галерею она ездила в те дни, когда нужно было быть на месте. Когда требовалось увидеть, где стоит объект, как падает свет, кто с кем спорит и почему разговор не клеится в переписке. В такие дни она собиралась быстро. Куртка, рюкзак, ключи. Лиза шла с ней.