Мы живём в твоих стенах

Мы живём в твоих стенах

Элайджа нашёл рисунок в четверг. День был серый, тоскливый, дождь заунывно стучал по крыше их нового, старого дома. Дом был единственным, что они могли себе позволить после того, как все пошло наперекосяк. Отцовская «перспективная работа в IT-стартапе» обернулась крахом и долгами, а материна мечта о студии керамики в пригороде утонула в ящиках с нераспакованным скарбом и вечными разговорами о деньгах.

Дом был викторианским, ветхим, пахнущим пылью и тайнами. Он стоял на отшибе, в полузаброшенном районе, где улицы носили названия вроде «Тенистой аллеи» или «Тихого проезда», что на деле означало лишь одно: здесь было мало людей и много тишины. Элайдже, одиннадцатилетнему мальчику с слишком большими для его лица очками, эта тишина давила на уши. Он скучал по своему старому другу Лео, по шумному двору, по знакомым стенам.

Именно от скуки он и занялся исследованием своей новой комнаты. Комната была просторной, с высоким потолком, украшенным лепниной в виде виноградных лоз, и огромным окном, выходящим в заросший сад. Стены были оклеены обоями когда-то дорогими, но теперь выцветшими до грязно-болотного цвета. На них угадывались размытые силуэты цветов и птиц.

Элайджа водил пальцами по шершавой поверхности обоев, представляя, что это карта неведомой страны. И вот, в углу, за массивным комодом, который ему с отцом еле-еле удалось сдвинуть на пару сантиметров, чтобы подключить зарядное устройство, он нащупал неровность. Небольшой участок обоев отошел от стены, образуя пузырь.

Мальчик, движимый любопытством, аккуратно поддел край ногтем. Бумага с хрустом отстала, обнажив слой более старых, желтых обоев с вертикальными полосками. И там, в этом маленьком тайнике, был рисунок.

Он был выполнен простым карандашом, но прорисован с пугающей тщательностью. На нем была изображена семья. Нет, не семья, а какая-то пародия на неё. Четверо фигур стояли в ряд, вытянувшись вдоль листа, как на старых фотографиях.

Слева стоял мужчина. Высокий, тощий до неестественности, в длинном, мешковатом пиджаке. Его руки были непропорционально длинными, пальцы, похожие на паучьи лапки, сплетены на животе. Лицо было вытянутым, с острым подбородком и глубоко запавшими глазницами, в которых не было зрачков. Только пустота. Рот был приоткрыт в кривой, беззубой ухмылке.

Рядом с ним — женщина. Низкорослая, очень полная, в бесформенном платье. Ее волосы, прорисованные частыми, нервными штрихами, падали на лицо, скрывая его почти полностью. Виден был лишь кончик носа и тот же, беззубый, растянутый в ширину рот. Ее руки, короткие и пухлые, лежали на плечах двух детей.

Дети были самыми странными. Мальчик и девочка. Они выглядели лет на шесть-семь. Бледные, с огромными головами и тонкими шеями. Их глаза были прорисованы слишком большими, с крошечными зрачками-точками, что создавало ощущение вечного, животного ужаса. Они улыбались. Улыбки были идентичными улыбкам родителей — широкими, лишенными зубов, неестественными, как маски.

Фигуры не стояли на земле. Они просто парили в белизне бумаги. А под ними, кривыми, неровными буквами, будто выводимыми рукой ребенка или кого-то, кто только учился писать, была выведена фраза на английском языке:

«We live in your walls».

Мы живем в твоих стенах.

Элайджа почувствовал холодок, пробежавший по спине. Рисунок был отталкивающим, но в то же время завораживающим. Он вытащил его из-под обоев и внимательно рассмотрел. Бумага была старой, пожелтевшей по краям. Карандашные линии местами стерлись, но общий жуткий посыл был ясен.

«We live in your walls». Элайджа перевел фразу про себя. Он знал английский достаточно хорошо. Слова вызвали в его воображении картины: эти четверо, эти твари, пробираются сквозь темные полости внутри стен, как тараканы, слушая каждый звук, каждое движение.

Он спрятал рисунок в ящик стола, под груду футболок. Но образ безглазого мужчины и улыбающихся детей преследовал его весь день. За ужином, пока его родители, Марк и Сара, обсуждали счета и поиск новой работы, Элайджа молча ковырял вилкой макароны, представляя, как за его спиной, в узком пространстве между гипсокартоном, шепчутся эти существа.

— Ты какой-то тихий сегодня, Эл, — заметил Марк, откладывая телефон. — Осваиваешься?— Да, просто устал, — соврал мальчик.— Это дом, сынок, — сказала Сара, пытаясь звучать оптимистично. — Старые дома полны характера. Нужно просто к нему привыкнуть.

«Характера», — мысленно усмехнулся Элайджа. Если под характером подразумевались карандашные портреты семейства психопатов в стенах, то да, дом им обладал с избытком.

Ночью ему не спалось. Дом скрипел. Старые дома всегда скрипят, это знал даже он. Но эти звуки были иными. Не просто дребезжанием труб или потрескиванием остывающих балок. Это были царапающие звуки. Короткие, отрывистые, будто кто-то проводил длинным ногтем по внутренней поверхности стены. Один раз ему показалось, что кто-то прошептал его имя. Шепот был тонким, писклявым, как скрип несмазанной двери.

Он натянул одеяло на голову и заснул только под утро.

На следующий день он снова достал рисунок. Теперь, при дневном свете, он заметил детали, которые ускользнули от него вчера. На пиджаке у мужчины была прорисована пуговица. На платье женщины — едва заметный цветочек. А на шее у девочки — что-то вроде кулона, кривая линия. Но больше всего его поразили глаза детей. В этих крошечных зрачках-точках, если вглядеться, угадывалось нечто. Не отражение, а какое-то чувство. Не ужас, нет. Ликование. Злорадное, ненасытное ликование.

Он решил ничего не говорить родителям. Они и так были на грани. Мать плакала вчера на кухне, думая, что он не слышит. Отец ходил мрачнее тучи. Жалобы на «воображаемых друзей» или «скрипы в стенах» приведут лишь к раздражению и совету «не выдумывать».

Вместо этого Элайджа начал свое расследование.

Он обошел всю свою комнату, постукивая по стенам. Большая их часть отзывалась глухим, плотным звуком. Но в одном месте, в углу, за тем самым комодом, звук был более пустым, гулким. Он попытался отодвинуть комод еще дальше, но не смог. Силенок не хватило.