Мы не друзья

Глава 1

00:47. Кофейня «Фонарь». Город за окном — сплошной серый снег.

В третьем часу ночи кофейня превращается в исповедальню. Люди приходят не за кофе. Кофе — это пропуск. Они платят двести рублей за американо, который не допьют, и садятся в самый темный угол, чтобы рассказать стенам то, что не вынесут подушки.

Я за стойкой — священник без сана и диплома. Мое орудие — планшет с потрескавшимся экраном и заметки, зашифрованные так, что даже я через месяц не вспомню, о ком речь.

*«Парень в синем пуховике, 20-22 года. Заказал эспрессо. Трижды поправил ложку. Ждет девушку. Пульс — когда смотрит на дверь — 90+. Зрачки расширены. Вдох носом, выдох ртом. Его тело думает, что он бежит марафон. А он просто боится, что она не придет. Через 12 минут она входит. Он выдыхает так, что я слышу через весь зал. Перестает поправлять ложку. Эмоция: облегчение с примесью вины (за то, что сомневался).»*

Я закрываю заметку и перевожу взгляд на новый столик. Женщина, сорок с хвостиком, одна. Заказала чай и кусочек «Красного бархата». Не ест. Смотрит в телефон без подсветки. Черное зеркало. Она не ждет сообщения — она хоронит чье-то «прости».

*«Женщина, 43-47. Пирсинг в ухе давний, не снимала — значит, была смелой лет пятнадцать назад. Сейчас — седина в корнях, некрашеная. Не ест сладкое, хотя заказала. Размазывает салфетку пальцами. Эмоция: отложенная боль. Что-то случилось сегодня, но она разрешит себе заплакать только дома. Включит воду в ванной. Будет молчать. Я бы дала ей печенье, но она не примет. Такие не принимают.»*

— Алис, ты опять в своем репертуаре?

Я поднимаю голову. Женя, мой сменщик, заглядывает в мой планшет через плечо. Ему двадцать три, он учится на театрального критика и считает, что мои «наблюдения» — отличный материал для пьесы.

— Просто скучно, — говорю я.

— Ты так говоришь, будто переводишь инструкцию к пылесосу. «Просто скучно». Ноль интонации.

Женя прав. И это проблема.

Официанты в «Фонаре» меняются каждые полгода — работа ночная, нервная. Но я держусь уже два года. Не потому что мне нравится. А потому что здесь я могу смотреть на чужие эмоции как на картинки в музее. Вот страх. Вот гнев. Вот радость — редкий экспонат. Я знаю их названия, признаки, физиологию. Я могла бы написать учебник.

Но я не знаю, как они ощущаются.

Самой мне никогда не бывает «грустно», «страшно» или «хорошо». Есть только фон. Иногда серый. Иногда черный. Иногда — редко — белый, но это просто усталость, а не счастье.

Мой терапевт (да, у меня есть терапевт, мама настояла после того случая в пятнадцать лет) называет это алекситимией. Неспособностью распознавать и описывать собственные эмоции.

Я называю это жизнью с выключенным звуком.

— Я домой, — говорю я Жене. — Утром лекция.

— Утром через два часа утро.

— Вот видишь, у меня еще есть время поспать.

Он смеется. Я нет. Я просто выключаю кофемашину, протираю стойку, забираю планшет и выхожу в снег.

08:45. Корпус гуманитарных наук. Аудитория 314.

Я не спала. Два часа листала свои заметки, перечитывая чужую боль как роман перед сном. Это не помогает уснуть. Это просто дает ощущение, что ты не одна в квартире.

Университетский коридор пахнет хлоркой и дешевым кофе из автомата. Я прохожу мимо стенда с объявлениями: «Помоги бездомным животным», «Танцы по средам», «Курсы по психологии кризисных состояний». Последнее меня почти заинтересовало — почти. Но я уже знаю все про кризисы из своей тетради.

Лекция по нейропсихологии. Тема: «Эмоции и мозг: лимбическая система». Ирония судьбы — я буду слушать про то, чего у меня нет, как слепой на экскурсии по музею света.

Сажусь на последний ряд, у окна. Включаю диктофон в телефоне — потом расшифрую, но не потому что хочу учиться, а потому что мама платит за учебу и не хочет видеть «неуд» в зачетке.

Преподаватель, Олег Сергеевич, мужчина с бородкой и без улыбки, открывает презентацию. «Амигдала. Гиппокамп. Островковая доля».

Я смотрю на схемы мозга и думаю: у каждого из этих студентов внутри есть цветной шум. Они чувствуют утро — как оно пахнет (снегом и выхлопными газами), как звучит (шаги в коридоре, чужая музыка в наушниках), как ощущается на коже (холодно, хочется сжаться). У меня вместо этого — тишина. И иногда — текст на планшете.

Я перевожу взгляд с доски на аудиторию.

Вот девушка на первом ряду с рыжими волосами. Она улыбается соседке. Улыбка настоящая? Да. Уголки глаз морщатся — искренняя радость. Скорее всего, просто хорошее утро.

Вот парень слева от меня. Грызет колпачок ручки. Смотрит в одну точку. Тревога. Экзамен? Расставание? Не знаю. Не моя заметка.

А вот…

Мой взгляд цепляется за третий ряд, место у прохода.

Он.

Я видела его на первом курсе, но никогда не смотрела внимательно. Дамир. Староста. Лицо с доски почета. Волонтер. Вечный улыбчивый парень, который всем помогает, все успевает, все знает.

Сейчас он не улыбается.

И это странно. Потому что его лицо — это маска, я знаю. Я изучила достаточно лиц, чтобы понять: те, кто всегда улыбаются, чаще всего просто хорошо научились. Но сейчас его лицо… как телевизор без сигнала. Пустое.

Нет. Не пустое.

Спектр.

Я начинаю мысленно заполнять заметку, как делаю это всегда:

*«Парень, 20 лет. Темные волосы, зачесаны назад. Под глазами тени — не спал. Кисти рук сжаты в кулаки на коленях, хотя поза расслабленная. Конфликт тела и позы. Он делает вид, что слушает лекцию, но взгляд не движется — фиксирован на одной точке доски. Он не видит схему. Он видит что-то внутри себя. Эмоция: подавленная паника. Он держит ее за зубами. Сейчас она — точка. Через час может стать цунами.»*

Я смотрю на него еще секунд десять. Он не замечает. Он слишком занят своей внутренней бурей.

И тогда я делаю то, что никогда не делала.

Не записываю заметку. Не копирую чужую эмоцию в коллекцию.