Мы пешки или игроки?

Пролог.

Ариадна снова вышла на балкон. Но теперь она не смотрела на город с отчаянием, а с планом. И ветер больше не колебал занавески. Он нес её слова обратно в зал: «Пешка становится королевой, когда решает ходить самой.»

Балкон был вырезан из чёрного базальта — камня, что, по легендам, пил слёзы павших королей. Его перила, изогнутые в узоры древних рун, были прохладны даже в жаркий день. Под ногами — мозаика из серебряных и угольно-чёрных плиток, изображающая падающую звезду, опутанную цепью. За спиной — высокие арочные окна Зала Зеркал, откуда доносился смех, приглушённый звоном бокалов и ложный шёпот лести. Впереди — весь Веларий, выложенный красной черепицей и ложью, раскинувшийся на холмах, будто спящий дракон, не знающий, что его уже выбрали для жертвоприношения. Ее взгляд устремился на этот город, построенный на холме. Здания тесно прижаты друг к другу, их крыши покрыты красной черепицей. В центре города выделяется крупное сооружение — еще один замок с несколькими башнями и зубчатыми стенами. Город окутывал легкий дым, что придает ему мистический и немного печальный вид.

Она решила присесть на парапете балкона замка, слегка согнув ноги, опираясь на правое колено. Ее длинные, волнистые волосы темно-каштанового цвета с медными отблесками спадали по спине. На ней была одета темная, почти черная одежда, напоминающие платье с элементами брони — на бедрах и талии видны ремни и застежки, напоминающие кожаную или металлическую броню.

«Как, как я могла променять свободу на тюрьму. Я ведь дитя выбора, а не заточения. В Лиарионе даже ветер знал моё имя. Там я могла бежать босиком по мокрой брусчатке, прятаться в тени яблони, что цвела даже после пожаров… Там никто не требовал, чтобы я носила маску. А здесь — каждый взгляд вежлив, но острее кинжала. Каждое «здравствуйте, сестра» — удар ниже пояса.»

Она закрыла глаза. И на мгновение — всего на мгновение — ей показалось, что она снова стоит у руин своего дома. Пепел под ногами. Запах гари в горле. И тишина, такая густая, что в ней слышно, как бьётся сердце земли. Тогда она плакала не слезами, а молчанием. Потому что слёзы были роскошью, которую не могла себе позволить.

«Ты не плачешь теперь — не потому что стала сильнее. Ты просто научилась прятать боль за ледяным взглядом. Но внутри ты всё та же девочка с яблоней во дворе. Та, что верила: мир можно спасти, если не отвернуться от него в самый тёмный час.»

Она слегка наклонила голову, будто подтверждая свою мысль.

— Ты правда думала, что я тебя здесь не найду. Скажи, чего ты добиваешься? – сказал сзади мужской голос.

Ариадна лишь вскользь изучила говорящего. Резко поднявшись, она отошла на два шага от края балкона. Ариадна знала, если он захочет ее смерти, то это сделает обязательно. Ее собеседник был на голову выше ее, с длинными, густыми темными волосами, уложенными с легкой волной. Его лицо обладало выразительными чертами: высокие скулы, прямой нос, четко очерченный подбородок и густые брови. Взгляд его темных глаз пронзительный и уверенный, направлен прямо на нее.

Он был одет в элегантный, полностью черный костюм. Пиджак классического покроя, рукава украшены сложной, объемной вышивкой темного цвета на запястьях. Под пиджаком был виден жилет с тонким, едва заметным узором, который создает контраст с гладкой тканью верхней одежды.

Он упирался одним плечом в колонну. За ним настежь распахнутое окно, лёгкий ветерок колыхал занавески, но не осмеливался коснуться его — будто чувствовал, что тот не в настроении для прикосновений. Руки были сложены на груди плотно, почти оборонительно. Его взгляд уходил вдаль, но не в пейзаж — в какую-то точку между прошлым и тем, что он не решался назвать будущим. Дыхание замедленное, почти беззвучное, но в жилах, казалось, всё ещё гудело напряжение, словно натянутая струна, не решившая, зазвучать или лопнуть.

«Теперь мое единственное место, больше не мое. Он отобрал у меня все, что было. Свободу, право, выбор… Он ничего не оставил. Впрочем, почему я удивляюсь. Их род всегда был таким. Почему я думала, что сыновья и его дочери станут другими?! Ничего в этой жизни не меняется. Только наоборот, все циклично. Сейчас предо мной один из его сыновей. Жадный, хочет все контролировать, но у него ничего не выйдет. Хотя, если подумать, самый младший сын был добор и не такой как они.» Она презрено посмотрела в его темно-синие глаза. «Даже черты его лица и глаза… Все напоминает его отца. Того же тирана, как и он.»

— Так ты не собираешься отвечать на мой вопрос? – спросил он, немного изогнув бровь. На его лице всегда была улыбка.

— Подавись ты своей улыбкой. Я не скажу ни слова на твой вопрос. Ты не узнаешь ничего. – почти выкрикнула последние слова Ариадна.

Толкнув его плечом, она ушла в распахнутое окно.

— Беги, беги. Но только это тебе не поможет! – крикнул вдогонку мужчина.

Ариадна легко прыгнула через открытое окно и выбежала в коридор. В самом конце его находились двери в зал тренировок. Она со всей силы распахнула их. Двери глухим звуком ударились о стены, заставив их задрожать.

Все обернулись в направление звука. Посередине, в кругу, где тренируются парами, стояли двое мужчин. Им пришлось остановить тренировку, чтобы посмотреть на источник шума. Ариадна сразу узнала одного из принцев.

На нее смотрел Дариан, второй наследник престола. Его фигура — идеальный сплав силы и элегантности: широкие плечи, узкие бёдра, рельефные мышцы, едва прикрытые глубоко распахнутой черной рубашкой из шелка, что подчёркивает его загорелую, почти бронзовую кожу.

Глава 1.

Несколько месяцев назад.

Ариадна бежала по улице, прикрывая нос и рот плотным льняным платком, вышитым в детстве её приёмной матерью — тонкими нитями серебра был изображён узор старинного оберега, будто предупреждение, будто молитва. От запаха дыма и гари, густого, как смола, начинало подташнивать, и в горле стоял ком, будто её собственное сердце пыталось вырваться наружу. Но она бежала — не думая, не останавливаясь, гонимая страхом и надеждой. Ее черная накидка, подаренная Старостой, развевалась за ней, как крылья птицы.

Ариадну знали не многие — в городе, где власть принадлежала Старосте, а не королю, имя приемной дочери упоминали шепотом, чаще из страха, чем из уважения.

Ткань накидки не промокала под дождем и не шуршала в темноте. Капюшон скрывал не только лицо, но и каштановые волны с медными отблесками, которые могли бы выдать Ариадну даже мельком пробегающему мимо городскому стражу. Иногда, в особенно тихие вечера, когда ветер уносил пыль с дорог и луна едва пробивалась сквозь тучи, она позволяла себе откинуть капюшон — но только за стенами дома, где никто, кроме приёмных родителей, не мог её увидеть.

Староста говорил, что это защита. Но Ариадна чувствовала: за этим приказом скрывалось что-то большее. Возможно, тайна её отрывочного прошлого. Возможно, страх того, что кто-то узнает правду о том, откуда она пришла, и зачем её подобрали на окраине города в ночь, когда небо горело, как будто само небо горело в гневе.

Вокруг царил хаос. Люди метались между горящими строениями, вытаскивая из огня мебель, одежду, иконы. Кто-то лил воду из вёдер, но пламя только смеялось, раздуваясь от каждого порыва ветра. Искры, словно злые птицы, взмывали в небо, унося с собой прошлое целого квартала.

Ариадна уже почти добежала до своего дома — того самого, что стоял на углу Тополиной и Речной улиц, с резными ставнями и старой яблоней во дворе, как вдруг раздался глухой хруст, будто сама земля вскрикнула в агонии. Крыша обрушилась с ужасающим грохотом, оставив за собой облако пепла и искр.

— Только не мой дом… Пускай не он… — прошептала она, и голос предательски дрожал.

Паника сжала её горло. Ноги заплетались, будто кто-то вязал их невидимыми нитями, но она бросилась вперёд, подгоняемая адреналином и отчаянием.

И вот она перед тем, что некогда было домом. Только обугленные кирпичные стены да чёрные балки, похожие на рёбра мёртвого великана. Никаких дверей. Никаких окон. Только дым, пепел и тишина — зловещая, густая, будто сама смерть пришла сюда посидеть.

— Нет! НЕТ! — закричала Ариадна, и голос её, обычно спокойный и звонкий, сорвался в хриплый стон. — Мои родители… мама… папа…

Она упала на колени, лицо уткнулось в пепел, руки впились в землю, будто пытаясь вырвать из неё хоть каплю ответа, хоть зерно утешения. Кулаки её стучали по земле — не от злости, а от боли, такой глубокой, что, казалось, она разрывает её изнутри.

— Почему именно мой дом? Почему именно я?! За что?!

Но небо молчало. Ни один из богов — ни Дамара, богиня домашнего очага, ни Вир, хранитель праведных решений, ни даже старый Тенор, дух ветров и лесов, — не ответил. Только ветер шептал в руинах, неся с собой пепел и прах. Ариадна не плакала сразу. Не могла.

Слишком много огня, слишком много пепла.

Но ночью, когда Лиарион замолк под серебром луны, она легла на развалины своего двора — туда, где раньше росла яблоня, — и впервые позволила себе воспоминание.

«Мама пела, когда стряпала. Не сложные баллады, нет — просто тихо напевала, будто разговаривала с хлебом. Отец смеялся, говорил: «Она даже с кашей в ладу». А теперь и хлеба нет. И голоса. И дома.

Они никогда не кричали. Даже в спорах — только тишина, потом взгляд, потом объятие. В их доме не было трона, но был очаг. И он горел ярче любого королевского огня.

«Ты — не пешка, — говорил Староста, глядя на неё из-за стола, где читал свитки. — Ты — свидетель. А свидетель всегда свободен, даже если его держат за руки».

Однажды, когда ей было двенадцать, она спросила: «Почему вы взяли меня?»

Мать ответила: «Потому что ты смотрела на нас — и не боялась. Ты видела боль, но не отворачивалась. Это редкость. Это — дар».

Отец тогда только добавил: «Или проклятие. Но мы не позволим ему сжечь тебя».

Она помнила те времена, когда помогала раненым солдатам Лиариона, которые сражались за свободу.

Та была неделя.

То были семь дней, которые она провела в подвале кузницы, помогая раненым. Сначала — механически. Потом — с яростью.

Каждую ночь она спрашивала себя: «Почему именно мы?»

А к утру ответ уже звучал чётко: «Потому что мы не просили позволения быть свободными. И за это нас наказали».

К третьей неделе она уже не просто помогала — она руководила. Люди шли за ней не потому, что она была дочерью Старосты, а потому, что в её глазах не было страха.

Только решимость.

Ариадна тихо поднялась. Платок сполз с лица, но она не стала поправлять его. Взгляд её стал твёрдым, хотя слёзы всё ещё стекали по щекам, оставляя грязные полосы. Она знала: плакать некогда.