Мы всего лишь осколки

ЧАСТЬ 1: ДОМ Глава 1

Я уверенно тяну за руку Машутку, и она послушно семенит ножками за мной. Знаю, она еще маленькая, и поездки в центр для нее утомительны, но за ее ангельски голубые глаза мы получим приличную горсть монет от наших покупательниц, а деньги, как известно, никогда не бывают лишними.

Я поудобнее перехватываю тяжелую корзинку и грозно смотрю на нищенку со свертком, похожим на ребенка, в руках, которая буквально бросается к нам в ноги, выпрашивая милостыню. Топаю ногой, прогоняя женщину, как собаку, и та в миг отскакивает и уже высматривает следующего прохожего.

— Почему ты не дала ей даже монетки?

— Нужны деньги — пусть работает, — отвечаю я.

— У нее же младенчик, куда же она пойдет работать?

Я хмыкаю и точно знаю, что на это ответить.

— Я ношу товары сюда уже третий год, и знаешь что?

— Что? — глаза Машутки становятся больше от любопытства.

— Она стоит тут все время и всегда со свертком. Как думаешь, ее малыш совсем не растет?

Машутка задумывается всего на секунду, а затем ее лицо озаряется пониманием:

— Его там нет!

— Правильно, — хвалю я и добавляю, — деньги нам и самим нужны.

Маша снова кивает и дальше молчит. Мы доходим до нужного жилого комплекса, и я нажимаю номер на домофоне. Калитка тут же открывается, нас ждали.

Заходим во двор и будто попадаем в другой мир. Дорожки аккуратны и чисты, уложены плиткой, а не разбитым асфальтом, как на улице. Газон стрижен и зелен, а деревья не попилены на дрова, как в большей части города, и дают такую нужную, спасительную тень и прохладу.

Здесь живут те, кто смог сделать деньги на этой треклятой войне. Но я их не виню, и не мне их судить. Скажу лишь спасибо за то, что они есть: на нищих мне не заработать.

Мы идем к десятиэтажному центральному зданию, отделанному мраморной плиткой. Дверь нам услужливо открывает молодой консьерж, и мы обмениваемся ничего не значащими фразами: "Привет", "Как дела?", "Жарко сегодня", и он провожает нас к лифтам. Вообще-то это не входит в его обязанности, но я ему нравлюсь, и это не голословное заявление: он уже не раз звал меня на свидание, но мне не до развлечений. Вот и сейчас боюсь, что он предпримет такую попытку. К счастью, телефон на его стойке звонит, и он бежит отвечать, а мы с Машуткой заходим в лифт. Машутка сразу же бросается к зеркалу и встает на цыпочки, пытаясь разглядеть свое отражение, а я улыбаюсь, малыши такие смешные!

Мы выходим на седьмом этаже, дверь в квартиру уже открыта. Подходя к ней, я расплываюсь в теплой улыбке при виде женщины в шелковом халате, и улыбка совершенно искренняя. Это моя лучшая клиентка. Она всегда всем довольна, не торгуется, дает щедрые чаевые и делает заказы почти каждый день. Она улыбается мне, показывая ряды ровных и неестественно белых зубов, и наклоняется к Машутке, треплет сестренку по щеке, а затем протягивает леденец. Машутка благодарит ее:

— Большое спасибо, — а дальше, как я научила, рассказывает про нашего котенка:

— А у нас теперь есть котеночек! Он такой маленький и пушистый и любит бегать за веревочкой.

Такая милая, ни к чему не обязывающая болтовня, но я знаю, как важна она для таких женщин, как Александра Алексеевна. У нее нет своих внуков, а дети давно выросли и месяцами находятся на фронте. Вероятно, они заседают в штабе и планируют сложные операции и поставки, а не бегают с автоматом на передовой, но все же… Их матери, хоть и имеют хороший достаток, но непременно нуждаются в чем-то большем, чем просто деньги.

Александра Алексеевна долго расспрашивает Машутку о котенке, домашних и сестренка с удовольствием рассказывает. Клиентка снова смотрит на меня, забирает тяжёлую корзинку и протягивает деньги. Я не пересчитываю, это ее обидит, к тому же у нее все всегда правильно, и быстро прячу их в сумку. Александра Алексеевна переводит взгляд на Машутку и высыпает ей в раскрытые ладошки горсть монет:

— На молочко котенку.

— Спасибо, — расплывается в довольной улыбке Машутка.

Мы прощаемся и заходим в лифт. Двери закрываются, и я приседаю и быстро высыпаю из Машиных ладоней монеты в свою сумочку, и на лице сестренки гаснет улыбка и появляется недоумение. Я оставляю ей пятак, она его заслужила, но сестренка на удивление не радуется монете.

— Насть, а это плохо, что мы врем?

— Мы не врем, — отвечаю я.

— Но у нас же нет котенка?

— Но кошка же есть.

— Зачем врать про котенка, когда у нас есть кошка?

Ее вопросы с каждым днем становятся все интереснее и интереснее. Наверное, она просто становится разумнее.

Я не отвечаю, так как мы уже выходим из лифта и проходим мимо консьержа, который терпеливо разговаривает с какой-то пожилой женщиной с маленькой собачкой на руках. Я улыбаюсь ему и машу рукой на прощание. Выйдя на улицу, решаюсь ответить сестренке, предварительно посмотрев по сторонам: когда врешь, надо быть всегда на чеку.

— Понимаешь, маленьких больше любят. Вот смотри, когда я отношу наши товары клиенткам, почему я беру тебя, а не Снежану? — Снежана вторая после меня по старшинству среди детей в нашей семье.

— Потому что она печёт тортики и кексы, когда не в школе.

— Нет же. Потому что ей уже шестнадцать, а тебе всего пять, и ей бы не дали горсть монет.

Машутка морщит лобик:

— Поэтому та женщина просит милостыню со свертком, будто там малыш?

— Именно!

— Ты раньше брала Наташу, — эта моя сестренка вторая с конца по возрасту. — Теперь ей уже семь, и ты стала брать меня.

Мы подошли к выходу из двора-сказки, дверь пищит, и мы возвращаемся в суровую серую реальность с разбитым асфальтом, нищими вдоль дороги и треснувшими стеклами в окнах.

— Через два месяца мне будет шесть, — продолжает Машутка, — а потом и семь. Кого тогда ты будешь брать?

Хороший вопрос, и я не успеваю найти на него ответ, потому что Машутка отвечает сама.

— Тебя же здесь не будет! Ты уедешь, и мы останемся одни!

Вот она, правда жизни! Я действительно уеду и оставлю их одних. Я не отвечаю, и по моему телу бегут мурашки. Не хочу говорить об этом. Не сейчас, вообще никогда!

Глава 2

На следующий день Снежана со мной не разговаривает. Еще бы! Всем все можно, а ей одной ничего нельзя! Она не понимает и отказывается слушать, что с глупостями «всех» будут разбираться другие, а последствия ее придется расхлебывать мне.

Мама тоже недовольна, уж не знаю, что ей наболтала Снежана, только весь день она выговаривает мне за мой скверный характер.

К счастью, дома я нахожусь мало. Я снова беру тяжёлую корзинку, большую коробку с пирожными, а также домашнее печенье и, конечно, Машутку. Она не возражает, она привыкла и знает, для чего это. Обе мои руки заняты, и Машутка привычно держится за корзинку своей маленькой ручкой. Я тащу ее с собой еще и потому, что дома ее просто не на кого оставить. Все наши дни расписаны, и у каждого свои задания. Снежана печет торты и пирожные, Саша уходит утром пасти коз и заготавливать им корм на зиму, Карина и Натусик полют грядки и убирают в доме. Их маленькие ручки неплохо справляются с этой работой, но если пустить в огород Машутку, то жди беды.

Мы относим заказы, и я ловлю себя на мысли, что сегодня хороший день и настроение у меня превосходное. Я улыбаюсь широко и искренне и с охотой болтаю с клиентками и сестренкой. Мы возвращаемся домой к ужину, и первым делом я купаю Машутку, а дальше принимаюсь раскладывать сухое белье.

Мама снова ворчит. Она просто не понимает, что сейчас походы на танцы и свидания — это не только держание за руки и робкие поцелуи, как это было во времена ее молодости. Я пытаюсь наладить с ней отношения и потому говорю о погоде, расписываю, какой сегодня свежий воздух и что не так жарко, как вчера. Но она лишь вздыхает:

— Ты уехала и опять про меня забыла. А я ведь не могу сама в сад спуститься!

И это становится последней каплей. Я взрываюсь:

— Что ж ты любимую дочь не попросила?

Снежана мигом прилетает к нам в комнату из кухни, и мы все трое орем друг на друга. Я останавливаюсь только тогда, когда вижу, как Машутка закатывает глаза, показывая, как ей это надоело. Я закатываю глаза вслед за ней и иду в нашу со Снежаной спальню.

Мы орем друг на друга последние полгода практически постоянно. Все началось, когда Снежана стала интересоваться модой, красить губы и настойчиво проситься на танцы. А возможно, тогда, когда я поняла, что в начале июля мне предстоит уехать, и этого мне не избежать. Не буду об этом думать, не сейчас.

Я беру чистое белье и достаю платье, то самое, в легкомысленный цветочек. Красивых платьев у меня по-прежнему два, и оба он уже видел, так что надену то же, что и вчера. Я иду в душ, и меня накрывает осознание происходящего.

Что я делаю? Я же не легкомысленная девица, вроде Снежаны, которая только и мечтает о свиданиях. Это просто глупо! Я и так после вчерашних танцев еле встала. С чего я вообще взяла, что он придет? Дурочка! Он, вероятно, хотел посмеяться надо мной, а я и поверила. Дура, глупая дура!

Тем не менее, я выхожу из ванны в платье в цветочек и с поднятыми вверх каштановыми волосами. Беру сумочку, надеваю ее через плечо и прохожу на кухню. Снежана так и ахает, догадавшись. Мама пару раз раскрывает рот и снова захлопывает его.

— Так ты собралась на свидание?

Я скрещиваю руки на груди.

— Да, и что?

В случае, если он не придет, надо будет сходить куда-нибудь одной, чисто для вида, их злорадства я просто не выдержу.

— А как же то, что это легкомысленно, глупо?

Я закатываю глаза, а Снежана с особым остервенением начинает взбивать белки венчиком.

— Почему ты все запрещаешь Снежане, а не себе? — вопрошает мама.

— Потому что я старше, умнее и осторожнее.

— Ты всегда считаешь себя самой умной! — кричит Снежана.

— Тебе напомнить, как ты ехала платить за дом и купила туфли?

Белок выплескивается из миски, и Снежана швыряет её на стол.

— Ты мне теперь всю жизнь будешь это вспоминать?

— Это было не так уж и давно!

— Я же уже тебе объясняла, что такие туфли сложно найти, и они были мне по размеру, и к тому же со скидкой! Это было выгодно!

— Выгодно? — кричу я ей в ответ, совсем как в тот день, когда она вернулась домой невероятно счастливая.

— Я знала, что у тебя еще есть деньги, ты же заплатила за дом на следующий день!

— А ты выкинула чек специально, чтобы я не могла вернуть эти треклятые туфли!

— Ты меня уже просто достала! Ничего нельзя! Я жду не дождусь, когда ты уже уедешь!

Я знаю, что она говорит это с горяча, но меня уже не остановить.

— Да? Вот и славно! Надеюсь, ты понимаешь, что мой билет в один конец, и, если тебя кто-то напоит и трахнет под кустом, с последствиями будешь разбираться сама! — кричу я и тычу в нее пальцем.

Мама ахает от моих слов, а Снежана неестественно замирает. Она мне не отвечает, и это кажется странным. Сестра стоит, открыв рот, и смотрит куда-то за меня, и я оборачиваюсь узнать, что же её так поразило.

Наш дом устроен так, что сразу напротив входной двери находится кухня. Сейчас лето, жарко, и двустворчатые двери в кухню открыты настежь, но даже если бы они были закрыты, мы орали слишком громко.

Я просто идиотка, и так стыдно мне еще, пожалуй, никогда не было.

— Добрый вечер, — произносит мужчина в прихожей, и я чувствую сарказм в его голосе.

— Привет, — неуверенно бормочу я.

— Здрасьте, — лепечет Снежана, щеки которой становятся невообразимо красными.

— Как ты вошёл? Ты же должен был позвонить в калитку.

— Я его впустил, — говорит Сашка, и тут только я замечаю младшего брата рядом. — Снежана сказала, что кто-то тебя провожал с танцев вчера, а я встретил его у калитки и впустил. — Брат видит недоумение на моем лице и произносит гениальную фразу: — Что ты так смотришь? Это не он, что ли?

Мой брат просто идиот! Я прикусываю язык, чтобы не сказать это вслух.

Похоже, мое первое и единственное свидание завершилось, так и не успев начаться. Даже интересно, что на это скажет Константин. Да-да, я вспомнила его имя, но язык не повернется сейчас назвать его Костей.

Глава 3

Сегодняшний день я ненавижу вдвойне: из-за того, что произошло вчера, и того, что происходит сегодня. Происходящее меня не касается. Никак не касается, и от этого особенно больно. Поэтому, роняя пачку гречки, я чертыхаюсь с особым удовольствием.

Я выкладываю на ленту в кассе все свои продукты и мысленно складываю сумму покупки, когда рядом со мной появляется одинокая запотевшая бутылка минералки. Проскальзываю взглядом со сланцев и шорт на голубую футболку, а затем и на лицо ее обладателя, и цепенею.

— Привет, — хорошо хоть сегодня без поцелуя в щеку.

— Ты меня преследуешь?

Он морщится:

— Тебя? Зачем? Я просто живу в этом доме.

— Ну и славно, — говорю я и отворачиваюсь к кассиру, который уже начал пробивать мои продукты.

Я расплачиваюсь и пытаюсь быстрее распихать покупки по сумкам, чтобы уйти первой, но, естественно, не успеваю. Костя забирает свою минералку, но не уходит, а стоит рядом, открывает крышку и пьет, а затем прикладывает ее к голове. Теперь уже я не спешу, пускай уходит первый, главное, уходит. Но он не торопится, стоит рядом и смотрит на мои покупки.

— Теперь я понимаю, почему у нас такие проблемы с продовольствием.

Я холодею. Что он знает? Но быстро соображаю: он имел в виду мои большие сумки, полные продуктов, и отвечаю, как мне кажется, дерзко:

— Конечно, я же не могу питаться одной минералкой.

Хочу взять сумки, но не успеваю — он берет их первым.

— Я помогу.

Легко хватает и идет к выходу.

— Постой, не надо, я сама.

Мы выходим на улицу, и он поворачивается:

— Почему не надо? Ты девушка, я мужчина и вполне могу помочь тебе. Тяжестей ты и потом натаскаешься.

— Я не слабая, я донесу сама, — настаиваю я.

Тянусь к сумкам, но он идет дальше.

— Прекрати, дай мне почувствовать себя мужчиной.

— А то так ты себя не чувствуешь!

— Не придирайся к словам. Это же правильно, что тяжелые сумки несу я.

Я понимаю, что спорить бесполезно, и потому говорю:

— Раз правильно — неси.

И просто иду рядом.

Мы останавливаемся на перекрестке, ждем зеленый. Я смотрю на минералку, лежащую между пачками гречки и риса, и спрашиваю:

— Похмелье тяжести нести не мешает?

— Нисколько. Знаешь, я вчера хотел пойти по твоему сценарию, напиться и трахнуть кого-нибудь в кустах.

Я сжимаю челюсти, так что скрипят зубы. Он мне всю жизнь будет это вспоминать?

— Ну и как?

— Остановился на первом пункте.

— Какой молодец!

— Сам собой горжусь, — смеется Костя.

Идем дальше, и нас обгоняет группа выпускников с лентами на груди, и я вспоминаю вторую причину, по которой ненавижу этот день.

— О, выпускники. Сегодня же вручают аттестаты.

Он молчит примерно минуту, и я молюсь, чтобы молчал и дальше, но Костя произносит:

— Сколько тебе лет?

— Кажется, мы выяснили это вчера.

Я хочу уйти, и мне уже плевать на сумки.

— Тебе восемнадцать, — не отстает Костя, — значит, тебе сегодня должны вручать аттестат.

— Знаешь, в некоторых случаях его не вручают.

— О-о, ты не окончила школу?

— А ты капитан очевидность!

— Хотя бы десять классов?

— Нет.

— Девять?

— Будешь гадать?

— Мне любопытно. Может, удовлетворишь мое любопытство в благодарность за то, что я несу твои сумки?

— Ты несешь свою бутылку минералки, и почему тебе для нее потребовались мои сумки, я не знаю. Мог бы купить и пакет.

— Хорошо, одну. Бутылка в одной сумке.

— Вторая тебе для равновесия. Ты вчера перепил и боишься, что с одной тебя будет сильно штормить.

— Логично, — мой ответ Костя одобряет, — ну так, сколько?

У меня внутри все сжимается, но я все же отвечаю, нет никакого смысла это скрывать.

— Шесть.

— Шесть? — поражается Костя, — это же можно считать, что у тебя образования совсем нет. Ты хоть понимаешь, какое это дно?

Я киваю и больше на него не смотрю.

— О чем ты только думала, бросая школу?

— Об очень многом. Тебе все перечислить?

— Дай хотя бы парочку убедительных доводов.

Мы уже стоим перед моим домом. Я хочу взять сумки и убежать, но он ждет ответа, и я нехотя отвечаю.

— В двенадцать погибли папа, бабушка и дед. Они ехали в машине, когда ПВО не сработало, и снаряд попал прямо в них.

Я смотрю ему в глаза и хочу выглядеть дерзко, а не вызывать жалость, поэтому спрашиваю:

— Как тебе такой довод?

— Номер раз, — он кажется безразличным. А может, действительно безразличен. Таких историй сотни.

Я не успеваю сказать второй, как он появляется из развалин. Мои сестренки, мои бусины, бегут ко мне и тормозят лишь перед калиткой, быстро-быстро оправдываясь:

— Мы всего на минутку вышли.

— Просто покататься пару раз.

— Мы уже идем полоть и убирать.

И все трое скрываются во дворе, а я получаю свои сумки, Костя быстро считает.

— Ладно, убедила.

Забирает свою минералку и придерживает мне калитку. Я захожу внутрь и оборачиваюсь, боясь, что он со своими вопросами зайдет следом, но калитка просто закрывается, и он, вероятно, уходит.

Я иду в дом и ставлю сумки на стулья в кухне. Ко мне подлетает Снежана:

— Я думала, ты с ним… Ну, ты же вчера плакала.

— Ты правильно думала.

— Тогда почему он провожал тебя? Почему нес сумки?

— Потому что идиот, — грубовато отвечаю я и ухожу с кухни. К счастью, Снежана не летит за мной следом. Мое настроение она понимает и знает, когда лучше не лезть.

Но мама не понимает, и я слышу, как она стучит клюкой и шаркает в мою сторону, потому я быстро стягиваю джинсы и приличную футболку, натягиваю старую и влезаю в рабочий комбинезон. У меня полно дел и совсем нет времени на препирательства. Я выхожу из комнаты и быстро иду мимо мамы, будто не поняв, что она шла ко мне. Она ворчит что-то неразборчивое мне в след, а я отпираю дверь в подвал. У меня действительно куча дел, и сегодня день нашего подвала. Я, перепрыгивая через две ступеньки, спускаюсь.

Глава 4

Я думаю о Косте весь следующий день и поэтому почти не удивляюсь, обнаружив его в своем саду ближе к вечеру. Я не говорю ему ни слова и набрасываюсь на стоящего рядом Сашку.

— Ты зачем его пустил?

— Э-э, он же был тут вчера с тобой. Бусины, — да,да, он тоже зовет их бусинами, — сказали, что впустили его вчера, и ты не ругалась.

— Бусинам пять, семь и девять, а тебе 14, разница есть?

Брат пожимает плечами:

— Им в сумме больше, — и уходит, мол, разбирайся сама.

Я наконец смотрю на Костю.

— Привет, зачем ты пришел? — я довольно миролюбива.

Он отвечает:

— Привет, — наклоняется и целует меня в щеку. Я вспыхиваю.

— Обязательно целовать меня каждый раз?

Он морщится:

— Прости, это рефлекторно, ты красивая девушка, я мужчина.

Он разворачивается к гамаку, натянутому между двумя особо крепкими яблонями, а я вспоминаю тот разговор в машине.

— Еще скажи, что у меня красивые глаза.

Он залезает в мой гамак и устраивается поудобнее.

— У тебя красивые глаза.

Я хватаю один из колышков, которые использовала сейчас, подвязывая помидоры.

— Я сейчас проткну тебя этим колышком.

Он закидывает одну руку за голову и смотрит на меня:

— Снова пустые угрозы?

Как же он меня достал! Я размахиваюсь и кидаю колышек в него, а он его легко ловит одной рукой, вертит в пальцах и кидает мне тупым концом.

— Как-то слабовато, попробуй еще раз.

Ловлю колышек и отворачиваюсь от него, решаю вернуться к вчерашней тактике — игнорированию, поэтому снова занимаюсь помидорами. Я подвязываю каждый кустик и тайком наблюдаю за мужчиной. Сегодня я даже не надеюсь, что он уйдет. На нем спортивные шорты, белая футболка без рукавов и сланцы, и он удобно устроился в гамаке в саду на свежем воздухе. Погода прекрасная, жара спала и дышится легко и свободно, неподалеку щебечут птицы — идиллия, да и только! И он ею наслаждается в полной мере, наблюдая за мной. Что ему нужно? Зачем он снова пришел сюда? Маньяк? Так у него было больше шансов там, в машине, чем здесь, в саду. Неужели он думает, что, если будет лежать вот так без приглашения в моем гамаке, то однажды я поднимусь с ним в квартиру?

Я упорно, в своих мыслях, пытаюсь не называть его по имени, просто «он», обезличивая. Когда зовешь кого-то по имени, это накладывает свой отпечаток. Пусть будет «он». Просто на всякий случай.

Но ему все равно, что я его обезличиваю. Часа через полтора он зовет меня:

— Насть!

И я поднимаю глаза на него.

— Что?

— Ты когда-нибудь отдыхаешь?

— Когда-нибудь да.

— Прости, но ты столько делаешь, немного похоже на неврастению.

Мои ладони потеют, он заметил! Я быстро отворачиваюсь и возвращаюсь к грядке. Я уже подвязала все помидоры, взрыхлила землю и удобрила. В данный момент я пропалываю морковь. Он заметил — ну, это, пожалуй, сложно не заметить постороннему. Маньяк здесь я, а не он. Я маниакально занимаюсь всем подряд, нахожу себе любое дело, боясь остановиться, хоть часто мои действия и бессмысленны. Но проблема в том, что я действительно боюсь остановиться! Боюсь, что если остановлюсь хоть на минутку, то расслаблюсь, и что-то случится. Но больше я боюсь не этого, а своих мыслей, того, что у меня в голове, боюсь, что если остановлюсь, то буду думать больше и меня совсем затянет.

— А ты слишком мало, похоже на лень, — говорю я, поворачиваясь к нему, пока мои мысли не заигрались. Пусть раз лежит, развлекает меня разговорами.

— Это не лень, я просто отдыхаю, набираюсь сил, так сказать.

— Хорошо тебе.

— Да, неплохо, — он потягивается как кот, не замечая сарказма. Или специально его игнорируя.

— А чем ты обычно занимаешься? — интересуюсь я чисто для поддержания разговора.

— Многим, — уклончиво отвечает он. Я не отстаю:

— Чем же?

— Перекладываю бумажки в штабе, ничего интересного, — зевая, врет он.

— Как интересно, а я хожу по танцам, театрам и в кино каждый день.

— Мы неплохо понимаем друг друга, — он смеется.

— Но все же, чем?

Он закатывает глаза:

— Убийствами, чем же еще.

Я качаю головой, зачем только спросила:

— Прости, глупый был вопрос.

— Это просто любопытство.

Я снова возвращаюсь к грядке. Убийствами. Может, он снайпер? У него бы хорошо получилось. Он может долго лежать и ничего не делать. Но нет, он не снайпер, я чувствую это. Решаю сменить тему.

— Почему ты не едешь к сестре? У тебя же есть сестра.

— Сестра есть, но она не в городе.

— Почему ты с ней не договорился? Ведь у тебя отпуск бывает не так часто?

Он сначала молчит, обдумывая что-то, а потом говорит:

— Мой отдых оказался слишком спонтанен.

«Слишком спонтанен — как это?» — задаюсь я вопросом. Может, он был ранен и его направили на лечение? Но он совсем не похож на раненого. Какой еще может быть спонтанный отпуск, если служишь по контракту?

— Неужели тебе не хочется заняться чем-нибудь еще?

Он задумывается.

— Я бы съездил на охоту.

Надеюсь, он не заметил, как я вздрогнула. Он все же маньяк. Он сам сказал, что занимается убийствами и в свой отпуск ему хочется убивать. Но у меня, похоже, проблемы с чувством самосохранения. Я думаю об оружии и о том, что он умеет стрелять. Умеет то, что я не умею, а как мы помним, снайперу нужно уметь стрелять.

— Интересно, я бы тоже съездила на охоту.

Он хохочет.

— Что смешного?

— Знаешь, видя, как ты филигранно обращаешься с топором и маниакально работаешь, я бы тебя не взял.

— А на медкомиссии меня признали абсолютно здоровой, у меня справка есть.

— Потому что они там идиоты.

Мы уже смеемся вместе.

— У меня нет ружья и разрешения на стрельбу, но я могу предложить полюбоваться закатом вместе. Я знаю красивое место.

Серьезно? Я стою здесь вся потная и грязная, в рабочем комбинезоне и старой футболке, с растрепанными волосами, а он предлагает свидание?

Глава 5

Костя приходит с самого утра и в субботу, и в воскресенье, и три следующих дня тоже. Валяется в гамаке, развозит со мной и Машуткой пирожные и клубнику, играет с бусинами, учит Сашку блокировать и наносить удары, беседует с мамой, он даже помогает ей спуститься по ступеням во двор. А я понимаю, что его присутствие меня успокаивает, оно мирит меня с настоящим, и я больше не маньяк, который боится хоть на секунду остановиться, а человек, девушка, которая влюбленными глазами наблюдает за парнем. По вечерам мы ходим в кино, на танцы и на набережную, где долго сидим и наблюдаем закат. Целуемся. По вечерам мы много целуемся. Целуемся и днем в саду, когда тихо и никого нет рядом. Неужели все это происходит со мной? Неужели я действительно могу влюбиться? Я, расчетливая и холодная, которая вечно всеми командует, возглавляя большую семью.

Но наступает четверг, и я вспоминаю, почему должна быть расчетливой и холодной. Костя не приходит с утра, я знаю: он и не должен прийти сегодня. Ему надо в штаб. Мне тоже. Не в тот, который ему, а в другой. Честно говоря, я даже не знаю, в какой надо ему. Мне надо на последнюю явку в военкомат, где я получу свою карту и назначение, в котором будет написано, когда и куда мне явиться с вещами.

На ватных ногах я еду в военкомат. Заполняю еще какие-то документы и сижу в нескончаемой очереди. В коридоре шумно и даже весело, и я получаю пару непристойных предложений от сидящих там парней. Не замечаю их совершенно. Сосредоточиваюсь на том, чтобы не дрожать. Мне страшно, очень-очень страшно. И когда девушка за компьютером протягивает мне мое личное дело и листочек, приветливо улыбаясь, я не нахожу в себе сил улыбнуться в ответ. Вместо этого роняю протянутую папку и трясущимися руками поднимаю ее.

Я боюсь. Очень сильно боюсь. И пока еду в метро, прокручиваю в голове все самые ужасные сценарии. Смотрю на листочек и сжимаюсь еще сильнее. Две недели. У меня осталось всего две недели, и все будет кончено. Я больше не увижу ни бусин, ни Снежану с Сашей, ни маму. Костю тоже. Я никогда его больше не увижу.

Выхожу из метро и не замечаю накрапывающий дождик. Только в колодце многоэтажек обращаю на него внимание. Что же я творю! Документы же мокнут, а я и так еду на «самое дно». Я захожу под козырек подъезда и стою там. Дождь становится сильнее, и вот уже льет настоящий ливень, так что в двух метрах ничего не видно.

Я рассматриваю документы. Они намокли не сильно, мой белый легкий сарафан тоже. Все хорошо. Дождь кончится, и я дойду до дома. Все хорошо, главное — дышать. Я уже чувствую это маниакальное чувство: мне просто необходимо чем-то заняться, как-то занять руки, чтобы не думать. Я открываю документы и начинаю изучать. Не могу занять руки, займу голову. Тут мои имя, фамилия и отчество. Код из цифр, один, второй, третий. Я запоминаю их все с легкостью, особенно тот, который самый последний — десятизначный номер военной базы, куда меня направляют, и у меня появляется иллюзия, что я хоть как-то контролирую ситуацию.

Дождь стихает, и ко мне под козырек врывается Костя.

— Сама пришла, — смеется он и жадно целует меня в губы, а я отвечаю на поцелуй.

Я не замечаю, как мы заходим в подъезд и поднимаемся на второй этаж. Целуемся и обнимаемся на каждой ступеньке. Он открывает дверь, и мы вваливаемся внутрь. Мои документы, сумочка и его вещи летят на пол. Мы не прекращаем целоваться и по стене добираемся до комнаты. Я совершенно не обращаю внимания, что в ней, чувствую только, как бретельки моего сарафана ползут вниз, как и его губы.

Сарафан падает на пол, а меня аккуратно кладут на кровать. Костя стягивает футболку и целует меня в губы, а затем спускается ниже, накрывая поцелуями мою грудь. Он втягивает ртом сосок, и я вся дрожу, выгибаясь. Трусики летят в сторону, его шорты и трусы тоже. Костя шуршит оберткой презерватива, я вдруг вспоминаю, кто я, и говорю «нет», это не мое резкое «нет», но он все же останавливается, замирает на секунду, я смотрю ему в глаза и шепчу «да». Он входит в меня, и я тихонько вскрикиваю, но он снова целует меня и двигается неспешно, так что я выгибаюсь дугой и постанываю. Постепенно толчки нарастают, усиливаясь, и я уже не контролирую ничего, растворяюсь в своих ощущениях, будто взрываюсь изнутри.

Когда он заканчивает, то вздрагивает всем телом, впиваясь губами в мои губы, и я дрожу вместе с ним. Он замирает и лежит на мне, а затем откатывается на спину. Я просовываю руку между своих бедер, а затем смотрю на нее. Капли крови поблескивают, но ему хватает такта промолчать, он лишь наклоняется и целует меня в губы, уже не жадно, а устало.

— Пойдем в душ?

Я киваю. Он встает и протягивает руку, а я качаю головой.

— Иди первый.

Он уходит. Я лежу еще пару минут, а затем поднимаюсь и собираю свои вещи: трусики, сарафан и сумочку. С этим иду в ванную, откуда он уже выходит. Я захожу внутрь и закрываю за собой дверь. Долго рассматриваю свое отражение в помутневшем зеркале, вроде бы и не изменилась совсем. Принимаю душ и тщательно вытираюсь. Медленно расчесываю волосы, когда Костя стучит в дверь.

— Эй, ты скоро? Извини, мне ехать пора.

Я вздрагиваю: ему пора ехать! Человеку, который только и делал, что валялся в моем гамаке, пора ехать! Ну конечно, он же получил что хотел!Выхожу из ванны и поднимаю документы. Он уже стоит, одетый в футболку и шорты, позвякивая ключами.

Выходим из подъезда, и я говорю:

— Я дойду сама.

— Давай я довезу тебя?

Я качаю головой, дождь кончился, и мне надо пройтись и побыть одной, прежде чем я окажусь дома. Он быстро соглашается:

— Как хочешь. Я вечером заеду, пока не знаю во сколько.

Целует меня, садится в машину и уезжает, а я остаюсь.

Я иду домой медленно, растерянно. Так медленно я обычно не хожу. Не доходя до моего дома, сворачиваю в развалины. Сажусь на старые качели, прижимаю папку с документами и сумку к себе и легонько качаюсь.

Сколько так просидела — не знаю. Меня находят бусины. Они втроем замирают и растерянно останавливаются, увидев меня на качелях. А я быстро начинаю вытирать слезы. Достаю платок из сумочки и высмаркиваюсь.

ЧАСТЬ 2: ТАМ. Глава 6

Самолет взлетает, и меня прижимает к спинке сиденья. Я стараюсь не думать о страхе, заполняющем изнутри, и рассматриваю свою черную куртку. На первый взгляд она совершенно обычная, но стоит чуть потянуть ткань на рукаве, и я вижу голубоватую сетку инновационных технологий. Моя куртка не так проста, как кажется. Стоит натянуть капюшон и расправить сетку, которая спрячет лицо, и я стану практически неразличимой ни для приборов ночного видения, ни для тепловизоров. Эта ткань как будто поглотит все, а также защитит меня от мелких повреждений. Это ли не доказательство, что я действительно отправляюсь на юго-запад? У военных в тылу форма проще, без всяких дополнительных опций.

В салоне самолета во время полета стоит гомон и хохот. Еще бы! Если собрать вместе столько восемнадцатилетних парней и девушек, веселье обеспечено. Парни активно знакомятся и красуются, а девушки от них не отстают. Моя рыжеволосая соседка по креслу на удивление серьезна и с вопросами не лезет. Ее зовут Оля, и мне она уже нравится. Она не похваляется своими достижениями и не знакомится с парнями, и, когда я спрашиваю ее, не страшно ли ей, она лишь пожимает плечами: «Не особо», и я признаюсь, что мне страшно, на что она говорит:

— Не бойся, это наш шанс.

Мы больше не разговариваем, а я думаю, шанс на что? Умереть молодыми и красивыми? Возможно, в этом самолете только мне страшно, а остальные воспринимают все как данность или как шанс. Возможно, они даже хотят проявить себя. Совсем как мой брат, который только и мечтает, как пойдет убивать врагов в Сантавии.

Возможно, эта девушка с фарфоровой кожей, большими зелеными глазами и россыпью веснушек на носу училась в престижной школе или даже академии, и о том, кем хочет стать на военной службе, знает давно. Здесь же не все едут, как я, на «самое дно». Из разговоров я понимаю, что большинство из них образованны и имеют хорошую спортивную подготовку. Вон там, через три кресла от меня, парни хвастаются черными поясами по карате и тем, что окончили военную академию с отличием, а девушка с выбритым на виске кинжалом воинственно кричит, что порвет всех Сантавийцев. Они профи, они действительно хотят воевать, хотят стать героями и, наверняка, мечтают, что их портреты напечатают в газете. Хорошо, если это сделают при их жизни.

Я не питаю иллюзий. Моя цель — просто выжить, как-то пережить эти два чертовых года и вернуться к семье. Я не хочу стать героем, убить всех врагов и закончить войну. Я не верю в то, что я и какие-либо мои действия могут закончить войну. По сути, я никто, и думать мне надо только о себе и своей семье, о том, как выжить. Мой внутренний маньяк поможет мне в этом. Он уже запер наивную глупую девочку, а вместе с ней и все чувства, и я готова биться, чтобы выжить.

Самолет приземляется. Все сразу смолкают в ожидании дальнейших указаний, и я замираю. Я включаюсь на все 100%, чтобы ничего не пропустить и не ошибиться. Я знаю, я изучила правила, и не могу позволить себе ни одной ошибки.

По громкой связи нам говорят:

— Солдаты, выходить строго по команде, надев капюшоны и опустив сетку. Двигаться быстро, не создавая толкотни и давки, направиться за инструктором в приемный бункер.

Звучит команда, и мы выходим из самолета, а дальше бежим в сторону бункера, а затем долго идем под землей. Идем и идем, и я понимаю, что наружу мы выйдем ой как не скоро. Не раньше чем через четыре месяца, ведь столько длится обучение. Я попала в одну из тех баз-бункеров, спроектированных еще моим отцом. Ну что ж, папа, спасибо. По крайней мере, ни одна такая база-муравейник не была захвачена.

Нас снова досматривают, просвечивая вещи и пропуская через рамки металлоискателей, говорят снять капюшоны и сканируют лица — все быстро и четко. Оказываюсь за рамкой, и мой браслет вибрирует, высвечивая сообщение: «Явиться в кабинет -315, время — 15 минут». Я подрываюсь и бегу, все новички, кто шел со мной и прошел рамку, тоже начинают бежать, кто-то быстрее и увереннее, кто-то лишь потому, что все бегут.

Найти кабинет — это тоже своего рода задание. Нас проверяют, насколько быстро ориентируемся в незнакомом месте. Я бегу быстрее, обгоняя и лавируя между новобранцами. Здесь у меня есть одно неоспоримое преимущество — я знаю, где это. Я так тщательно изучила все чертежи на чердаке, что точно знаю, где находится -315. «-3» — это этаж, третий сверху, 15 — номер кабинета, нумерация идет слева направо. Я знаю, где находится лестница, и быстро съезжаю по перилам вниз на нужный этаж. Можно так или нет, не знаю, но мне плевать, я должна добраться первой. И я уже вижу нужную мне белоснежную дверь. Здесь все белоснежное: стены, двери, перила. Жму на светящуюся красным кнопку, и дверь отъезжает в сторону, а я обнаруживаю, что это небольшой класс с одиночными партами и доской, вроде тех, что бывают в школе, только окон здесь нет.

Сразу за мной в кабинет влетает рыжеволосая девушка. Мы с ней плюхаемся на стулья и пытаемся отдышаться. Я проверяю браслет, в нем есть еще и часы с будильником. Наш путь занял всего пять минут, мы успели вовремя.

Оля говорит:

— Я увидела, что на твоем браслете то же самое, что и на моем, и решила последовать за тобой. Ты так бежала, будто знала, куда.

— Я не знала, но быстро сориентировалась. Минус — это как на парковке в торговом центре: нужно отсчитывать этаж вниз.

— Класс!

— А что, сообщения у всех разные? — интересуюсь я.

— Подруга рассказывала, что, по идее, нас сейчас соберут группами, теми командами, в которых мы будем обучаться.

— Ясно, — я киваю, и мы замолкаем.

Мы сидим молча, и я снова начинаю нервничать. Кроме личных баллов, мы будем получать баллы и за командную работу. А наша с ней команда явно не торопится к нам. Я встаю со стула, нажимаю кнопку, открываю дверь и выглядываю в коридор. В коридоре полно народу: парни и девушки с белыми повязками снуют туда-сюда, не понимая, куда им надо. Это хорошо, значит, не только наша команда тупит. Возвращаюсь на стул, но не могу просидеть и минуты, снова иду и выглядываю в коридор. Потом снова сажусь и снова выглядываю.

Глава 7

Я открываю глаза по сигналу будильника в браслете и понимаю, что день слишком быстро сменил ночь. Я не выспалась. Вчера, путаясь в своих мыслях, мне никак не удавалось уснуть, и я битый час ворочалась в постели. В результате встала разбитая, но заставляю себя двигаться, как обычно, выполняя все утренние ритуалы.

Я завтракаю молча, хотя за столом шумно. Делаю мысленно пометку в календаре: прошел еще один день, и я его пережила. Кстати, здесь намного спокойнее, чем на гражданке. Мы близко к фронту, но сирены не воют и не гонят в подвал. Конечно, ведь, по сути, мы и так в подвале, и над нами несколько метров земли, просто настолько привыкли, что не замечаем этого. Но и новостей с фронта здесь нет никаких. Нет, конечно же, есть и на стенде: напротив экранов с баллами можно прочитать последние новости. Но я не хожу к нему, и из моей группы не ходит никто. И здесь нет моей мамы, готовой обсуждать это бесконечно. Поэтому я позволяю себе оставаться в неведении.

Занятие по стрельбе проходит как в тумане, но на следующем, у Виктории Николаевны, я будто просыпаюсь от ее энергии и энтузиазма.

— Сегодня у вас будет необычное задание, — говорит Виктория Николаевна, — вам нужно придумать специальную операцию по захвату или уничтожению вражеской военной базы. На это задание у вас будет целых два занятия: это и завтрашнее. Отнеситесь к нему серьезно. Вооруженным силам сейчас как никогда нужны свежие нестандартные решения. Только придумывая новые хитрые операции, мы можем победить. Представьте, именно ваша идея может лечь в основу следующей успешной операции.

«Ага, конечно, именно по нашей идее. Хорошо хоть нам не предлагают возглавить подобную операцию!» — замечаю я мысленно, но продолжаю внимательно слушать Викторию Николаевну. Она говорит живо, энергично, и даже я к концу ее речи практически верю, что написанная мной идея не уйдет в ближайшую мусорку.

Я смотрю на полученные мною ранее листы и ручку и решаю постараться. Я должна выложиться на все сто, чтобы меня заметили и запомнили. Я знаю, я могу мыслить нестандартно и придумать что-то этакое. Я только плохо разбираюсь в этой чертовой войне! Не понимаю, какое оружие у нас есть (занятий на эту тему у нас еще не было, была только стрельба пару раз), а какое есть у наших противников. Военная база — как она вообще может быть устроена? Я и нашу не до конца понимаю.

Итак, военная операция по захвату, нет, лучше по уничтожению базы противника. Что дальше? Мы, вероятно, можем применить свое супероружие, только вот какое? Я пытаюсь вспомнить все, что слышала о новинках вооружения, но мои знания слишком поверхностны.

Я верчу головой в поисках вдохновения и замечаю, как группы «А» и «Б» в полном составе склонились над своими листами и пишут, пишут. Я вижу, как Игорь рисует какие-то схемы, а Руслан уже исписал два больших листа. Они меня отвлекают. Я хочу быть такой же: сильной, уверенной в себе, знающей, что делать. Но нет, к их миру я не принадлежу. Я поворачиваю голову и вижу свою группу, то, как они сидят и смотрят на свои листы. Сауле без зазрения совести рисует цветочки, а Оля пишет слово, зачеркивает, снова пишет и снова зачеркивает. Мое сердце сжимается. Как бы я ни хотела принадлежать к «А» и «Б», мой мир — это ничего не знающая группа «Ц».

О задании я думаю целый день на занятиях, поэтому пропускаю удар от Сауле на рукопашном бою. К счастью, это не Олин, и я лишь морщусь. Далее у нас хозяйственные работы, на которых можно неограниченно размышлять, махая тряпкой, а после, как бы мне ни хотелось брякнуться на кровать, я иду в библиотеку, и Оля со мной. Похоже, она тоже намерена справиться с этим заданием от Виктории Николаевны. Мы берем книги по тактике, современному оружию, истории великих военных операций и еще несколько книг.

В своей комнате я ложусь на кровать и листаю книги. Я должна найти какую-то оригинальную идею, но мне ничего не идет в голову. Сауле и Рая опять болтают и громко смеются. Сюзанна на своей кровати сидит, подтянув ноги к животу, раскачивается и негромко поскуливает. Чувствую, что если проведу с ними еще хоть пять минут, то взорвусь. Как же они меня достали! Иду в ванную, желая принять душ, и обнаруживаю там Олю. Она сидит с книжкой прямо на полу, подложив свою кофту под попу. Вокруг разбросаны исписанные листы.

— Что? — видя мой вопросительный взгляд, говорит Оля. — Здесь мне хотя бы никто не мешает думать.

Я решаю, что это отличная мысль, и после душа хочу присоединиться к ней, но пока вытираюсь полотенцем, приходит сообщение от Кости: он ждет меня у себя. Я всерьез подумываю к нему не ходить, я ведь могу отказаться, верно? Но в ванную вваливается Рая и принимается выговаривать Оле за разбросанные листы, за то, что сидит на проходе. Оля вспыхивает, а я становлюсь между ними, пытаясь успокоить обеих.

Нет, мне стоит уйти, чуть успокоиться, иначе я и сама затею драку, и я иду к Косте в его тихую и спокойную комнату, желая забыть обо всем хоть ненадолго. Мы снова целуемся и занимаемся сексом. После я не тороплюсь к себе, мне хочется задержаться подольше, и, к счастью, Костя меня не выпроваживает. Он лениво перебирает мои волосы и задает вопрос:

— Как тебе здесь?

— Все в порядке, — отвечаю я. Я не из тех, кто жалуется, но Костя смотрит недоверчиво, и я решаю рассказать чуть больше, выискивая в памяти только хорошее: — Я не самая слабая в группе. Даже не самая слабая в группах «А» и «Б», с которыми мы занимаемся. Там выпускники военных академий, так что физически я неплохо подготовлена.

— А морально? — спрашивает он.

— Ну, морально, наверное, тоже.

Похоже, он чувствует неуверенность в моем голосе, поэтому поворачивает лицо ко мне, и его брови ползут вверх.

— Мне, конечно, сложно, но я адаптируюсь. Я стараюсь, мне есть ради кого стараться, и это уже хорошо. Знаешь, у меня неплохая группа. С Олей мы даже сдружились, и это несомненный плюс. Остальные тоже ничего, — говорю я, добавляя мысленно: «когда не пытаются убить друг друга». — У каждого есть свои сильные и слабые стороны. Например, Аким и Миша великолепно дерутся. Представляешь, они раньше участвовали в боях без правил. Даже и не знала, что такие существуют. Славик сильный и выносливый. Рая и Сауле не боятся грязной работы. — Я говорю о каждом, даже о Сюзанне (нахожу её плюс в том, что она не конфликтная), и понимаю, что у моей команды есть одно преимущество, важное для меня. Они привыкли подчиняться, делать что говорят. Не это ли причина, по которой из группы вопросы задаю только я?