Мята и Шоколад

Введение

Клеменс Строганов появился на свет с золотой ложкой во рту, и, разумеется, эта ложка была инкрустирована бриллиантами. С самого детства он усвоил: быть запасным наследником — значит обладать всеми привилегиями, но ни одной из обязанностей. Его жизнь напоминала бесконечный праздник, где каждый день был поводом для нового удовольствия: редкие вина лились рекой, самые изысканные куртизанки кружились в танце у его ног, а круг «друзей» менялся так же часто, как и мода на галстуки. Все они, конечно, «искренне» восхищались его блестящей личностью, а не бездонным кошельком.

Зачем думать о долге, когда старший брат с холодной решимостью укрепляет семейную империю? Клеменс же довёл до совершенства искусство быть великолепно бесполезным, превратив праздность в свою единственную профессию. Но у любой красивой катастрофы есть предел: даже самые снисходительные родители однажды устают ждать, когда их младший сын повзрослеет. И вот настал момент, когда роскошная клетка начала сжиматься, а привычный мир Клеменса — трещать по швам.

И вот, когда терпение семьи иссякло, родители обратились к своему старому товарищу — оборотню и другу семьи Вульфу де Лунару. Вернее сказать, к его старшей дочери Эви. Только она знала Клеменса до того, как он превратился в того, кем стал. Эви с радостью согласилась помочь — ведь иногда, чтобы спасти человека от самого себя, нужен тот, кто помнит его настоящим.

Глава 1

Тяжёлый, пряный аромат благовоний смешивался с запахом дорогого алкоголя и сладковатым дымом сигарет. В воздухе витала ленивая истома, разбавленная приглушённым смехом и звоном бокалов. Клеменс, откинувшись на гору мягких бархатных подушек, лениво наблюдал за игрой света на позолоченных завитках мебели. Водка приятно обожгла горло, и он с удовлетворением выдохнул, чувствуя, как по телу разливается знакомое тепло.

Рядом, свернувшись калачиком, лежала Ливия. Её изящное тело, наполовину человеческое, наполовину кошачье, казалось выточенным из слоновой кости. Она прижалась к нему тёплым боком, и её белоснежный хвост, словно живой маятник, медленно и ритмично взмахивал по его коленям, отсчитывая мгновения их бессмысленного, но такого сладкого забытья.

Имена его спутников ускользали из памяти, как вода сквозь пальцы. Сын ли это купца, с которым он познакомился на прошлой неделе, или младший отпрыск какого-то обедневшего графа? Сейчас это не имело ни малейшего значения. Важен был лишь этот момент: терпкий вкус водки, смешивающийся на языке с горечью элитного тёмного шоколада, и ощущение полной, безграничной свободы от любых обязательств.

— Вот что отличает твой вид от моего? — задумчиво произнёс Клеменс. Его янтарные глаза были расфокусированы, но в них всё ещё плясали искры пьяного любопытства. — Ты говоришь, думаешь, философствуешь так же красиво и витиевато, как любая из придворных дам... Возможно, даже лучше.

— Заткнись, Клеменс, — простонал кто-то из его окружения, чьё имя он тоже не мог вспомнить. Голос был хриплым и раздражённым. — Ты становишься невыносимо сентиментальным, когда пьян. Вот, — в его сторону сунули ещё одну рюмку, до краёв наполненную прозрачной жидкостью, — меньше размышлений, больше пьянства!

Клеменс расхохотался. Смех получился слишком громким, лающим и каким-то чужим. Он эхом отразился от стен их маленького позолоченного мира и затих где-то под высоким потолком. Он притянул Ливию к себе на колени. Она издала тихий мурлыкающий звук и устроилась там с отработанной лёгкостью опытной куртизанки, прекрасно понимая свою роль в этом театре излишеств.

Внезапно один из спутников вскочил на ноги. Его пошатывало, но в руке он держал бокал высоко над головой. Водка в хрустале ловила тусклый свет лампы и рассыпала вокруг радужные блики.

— За то, что ты богатый второй сын! — объявил он заплетающимся языком, и его голос разнёсся по комнате.

Клеменс выпрямился, пошатываясь на подушках. На мгновение в комнате повисла тишина. Он поднял свой бокал в ответном жесте. И когда он заговорил, его голос прозвучал неожиданно громко и пугающе трезво:

— Пусть я никогда не буду нести ответственность! И пусть терпение моего брата никогда не иссякает!

Раздались одобрительные возгласы и громкие аплодисменты. Вечеринка вернулась к своему привычному, пьяному ритму, унося с собой последние остатки здравого смысла и погружая всех присутствующих в тёплый, золотой туман забвения.

Утро обрушилось на Клеменса безжалостно. Яркий солнечный свет пробивался сквозь тяжёлые портьеры, причиняя почти физическую боль. Голова гудела, как церковный колокол. Он с трудом разлепил веки и уставился на лепнину на потолке, которая отчего-то кружилась в безумном танце.

Рядом кто-то заворочался. Ливия. Она уже не спала и смотрела на него своими огромными кошачьими глазами с непроницаемым выражением.

— Ты выглядишь так, будто тебя переехал экипаж твоего брата, — промурлыкала она, грациозно потягиваясь.

Клеменс застонал и прикрыл глаза рукой.

— Я чувствую себя так же. Где все?

— Ушли ещё до рассвета. Оставили тебя храпеть на подушках.

Он с трудом сел. Комната выглядела как поле битвы: пустые бутылки валялись на полу, опрокинутые бокалы блестели осколками в углу.

— Ливия... — начал он хрипло.

— Да?

— Я... я не хочу быть вторым сыном вечно.

Она фыркнула и спрыгнула с кровати.

— Никто не хочет быть вторым сыном вечно, Клеменс. Но пока твой брат жив и здоров, ты — всего лишь красивая декорация в этой золотой клетке.

Её слова прозвучали жестоко, но правдиво. Клеменс посмотрел на своё отражение в зеркале: помятое лицо, всклокоченные волосы. Красивая декорация для бесконечного праздника. Он сжал кулаки так сильно, что побелели костяшки пальцев. Вчерашний тост вдруг перестал казаться забавной шуткой.

Глава 2

Рассветный свет пронзил череп Клеменса, словно мстительный клинок. Он шатался по семейному особняку с расстёгнутым жилетом, его иссиня-чёрные волосы вырвались из галстука, один ботинок почему-то отсутствовал.

Служанки материализовались на его пути, словно обеспокоенные призраки, но он отмахивался от них с диким раздражением.

— Воды... — резко сказал он одной. — Сон... Вот что мне нужно, идите прочь!

Голова пульсировала с каждым шагом, и он нащупал в кармане пустые фантики от мятных конфет. Проклятье. Он отдал их все той танцовщице, или, может быть, Ливии. Детали ночи сливались в густую непрозрачную кашу в его притуплённом от алкоголя разуме.

Что-то было не так, когда он подошёл к двери своей спальни. Присутствие? Возможно. Или просто инстинкт, отточенный годами паранойи, замаскированной под неосторожность. Клеменс распахнул дверь с большей силой, чем нужно, готовый к... Засаде от брата? Одна из лекций его отца воплотилась в жизнь? Тело действовало раньше, чем разум успел догнать.

То, что он увидел, заставило его рассмеяться. Смех болезненно пронёсся сквозь его похмелье.

Фигура сидела на его кровати. Более конкретно — на его кровати сидел получеловек-полуволк, и серебряный ошейник на её шее ловил утренний свет с нарочитой, насмешливой ясностью.

— Что за... больная шутка такая? — Клеменс пошатнулся вперёд, его обычная грация уступила место алкоголю и усталости. Он наклонился над ней так близко, что она почувствовала запах водки и табака на его дыхании, ветивер из его одеколона смешивался с потом и шоколадом.

Его пальцы потянулись и коснулись холодного металла её ошейника. Прикосновение было клиническим, оценивающим, словно она была записью в книге, а не живым существом.

— Что именно ты делаешь в моей спальне? — его голос был пропитан фальшивым весельем, жёлтые глаза сузились. — Я не помню, чтобы просил домашнего питомца. Я не сторонник ответственности, понимаешь?

Ошейник казался дорогим под его пальцами. Качественное мастерство. Значит, не дешёвая рабыня. Ещё одна игровая фигура двигалась по доске, с которой, как он думал, сбежал. Его рука опустилась, и, несмотря на улыбку, что-то холодное и болезненное осело в груди.

— Итак, — задумчиво, практически шёпотом, произнёс он, — Кто из моих тебя послал?

Я выждала минуту.

— Для начала я должна представиться, — я встала с кровати, сделав уважительный поклон. — Господин Клеменс, меня зовут Эви де Лунар, отныне я ваша смотрящая.

Глава 3

Клеменс замер, и на мгновение единственным звуком было тиканье часов на каминной полке. Затем он рассмеялся - низкий, неприятный звук, лишенный всякого веселья.

- Смотрящая... - он распробовал слово на вкус, словно испорченное вино. - Какой восхитительно откровенный эвфемизм. Мои родители обычно более тонкие в своих манипуляциях.

Он отступил, растянувшись на стуле у окна с нарочитой небрежностью, несмотря на явное похмелье. Янтарные глаза скользнули по мне с холодной оценкой - не похотью, а с расчётом, словно я была шахматной фигурой, чью ценность нужно определить.

- Значит тебя послали следить за расточительным вторым сыном... - его пальцы забарабанили по подлокотнику, - Докладывать о каждой выпитой бутылке, каждой проигранной золотой монете, каждой тёплой постели? Улыбка заострилась до чего-то опасного, - Или, возможно, ты здесь, чтобы исправить меня? Приручить позолоченного мота добродетелью и дисциплиной?

Он наклонился вперед, локти на коленях.

- Скажи мне, Эви. Что именно пообещали мои родители, если тебе удастся превратить меня в послушного сына? Свободу? Более лёгкий рабский ошейник? - его голос упал до опасного шёпота, - Или они просто пообещали, что не продадут тебя в бордель, если провалишься?

Удар. Я моментально оказалась рядом с ним. Пощечина досталась Клеменсу от моей руки. Я была готова к такому знакомству, но он уже явно перегибал палку.

- Я не рабыня... - мой голос перешёл на тихое рычание, - Я старшая дочь графа Вульфа де Лунар, наследница своего поместья. И я не позволю такому мудаку порочить имя и честь моей семьи.

Придя в себя, я сделала несколько шагов назад.

- Скрывать не буду, - я подняла руки, - Меня послали ваши родители, но никакого уговора не было, они обратились за помощью ко мне. Все, что я буду наблюдать, будет оставаться только между мной и вами, господин, - спокойно закончила я и села на край кровати.

Клеменс был в шоке, что ему врезала какая-то девчонка. Он прищурился, изучая меня с той острой внимательностью, что обычно скрывал за маской беспечности. Спокойствие в моем голосе раздражало - слишком уверенное, слишком отработанное. Никто не был настолько невозмутимым перед его провокациями, если только не был обучен именно для этого.

Он застыл, когда мои слова ударили точнее любого упрёка. Дочь графа оборотня... Не рабыня. Свободная, согласившаяся добровольно. Информация перестроилась в его голове с неприятной ясностью - это делало все хуже. Раба можно было презирать, использовать, сломать. Но добровольца?

- Проклятье... - Клеменс нервно потер щеку, - Ты действуешь мне на нервы... Его пальцы нащупали карман, извлекая помятую обёртку от конфеты - пустую, к сожалению. Он смял её с раздражением. - Твою ж...

Он не успел выругаться, как я аккуратно подошла к нему и протянула руку, на которой лежали целые мятные конфеты. - Угощайтесь.

Его взгляд упал на мою руку, и что-то скрутилось в груди - слишком близко к уязвимости...

- Значит, они купили не рабыню, а консультанта. Голос звучал ровно, но пальцы предательски потянулись к конфетам, взяв одну с раздражающей благодарностью. Он положил мяту в рот, холодок распространился по языку. - Насколько же я должен быть безнадёжен, чтобы родители приставили ко мне оборотня-няньку?

Он отвернулся к окну, жуя конфету агрессивно.

- Исправить меня... - смешок вышел горьким, - Как будто я сломанная игрушка, а не неудобный второй сын. Янтарные глаза скользнули обратно ко мне, острые несмотря на похмелье. - И ты согласилась. Почему? Какой интерес дочери известного графа оборотня возиться с позолоченным мотом?

Подняв взгляд я встретилась с его янтарными глазами.

- Все просто, - я развела руки, - Я хочу стать вашим другом.

Клеменс проглотил конфету от удивления. - Прости... Что?

Глава 4

В моей голове прошлась целая лавина вопросов, на которые не было ответов. Эмоции метались, сталкиваясь друг с другом, словно волны в шторм, грозя перевернуть утлое судёнышко моего самообладания.

Она хотела стать моим другом? Моим? Почему? — эта мысль казалась абсурдной, невозможной. Я — Клеменс, второй сын, вечный прожигатель жизни, человек, чья душа давно продана за бутылку хорошего вина и ночь без сожалений. Дружба? Это слово пахло пылью старых книг и детской наивностью, от которой я избавился много лет назад.

— Что за... — я замешкался, голос предательски дрогнул, выдавая меня с головой. — Что ты имеешь в виду?

Эви улыбнулась. Не насмешливо, как я ожидал, не дерзко, как подобало бы её статусу «смотрящей», а нежно, почти робко. И эта улыбка задела внутри меня что-то настолько закрытое, спрятанное ото всех, давно забытое под слоями цинизма и алкоголя. Слово «друг» эхом отозвалось в пустых коридорах моей памяти.

— Клем, — она подошла ближе, и я невольно всмотрелся в её кристально-синие глаза, в которых не было ни капли осуждения. — Мы раньше были друзьями, помнишь?

Какого чёрта?! Так меня называли единицы из моего окружения. Мать, когда была жива. Ливия, но это было другое... Это было... игриво. А здесь звучало так... по-настоящему. Так кто же она? Я напряг остатки трезвой памяти, пытаясь пробиться сквозь туман времени и похмелья. Детство... Первые балы, посвящённые моему брату, где я был лишь бледной тенью наследника... Окружение знати, чьи лица слились в одно безликое пятно... И вдруг — вспышка. Яркая, как молния.

Девочка-волк в нежно-голубом платье, слишком строгом для её возраста. Она стояла в углу бального зала, сжав кулачки, и смотрела на танцующих с упрямым, вызывающим взглядом. А потом она тихо засмеялась, когда я, споткнувшись о собственный парадный камзол, чуть не растянулся у её ног.

Вот она.

— Т-ты... — чёрт, я чувствовал, как моя маска, которую я так долго и кропотливо выстраивал из равнодушия и сарказма, начала давать трещину. Нет. Нельзя этого допустить. Нельзя показывать слабость. — Нет, я тебя не помню, — с ледяным равнодушием ответил я и закинул в рот ещё одну мятную конфету.

Мятный холодок приятно остудил мой плавящийся мозг. Я заметил, что Эви не стала упорствовать. Она не кричала и не доказывала свою правоту с пеной у рта. Она просто стояла и смотрела. Но и отходить тоже не спешила.

«Чёрт, неужели заметила?» — мысленно выругался я.

— Ты вспомнил, — шёпотом произнесла она. В её голосе не было торжества или обиды, только тихая, всепрощающая уверенность. Эви опустила взгляд на мои руки, но на её губах всё ещё играла та самая улыбка. — Ты ни капельки не изменился, Клем.

— Послушай, Эви, — с лёгким раздражением обратился я к ней, отворачиваясь к окну и пряча взгляд. Голос прозвучал резче, чем я планировал. — Я не помню тебя. Так что, пожалуйста, избавь меня от своего присутствия.

Я рассматривал её как новую фигурку на шахматной доске нашей семьи: странную, непредсказуемую пешку. Но с каждой секундой понимал: она та самая. Та, что действительно была рядом в те моменты, когда весь мир казался чужим и враждебным. Но я больше не тот наивный мальчишка из детства. Нельзя подпускать её ближе. Она увидит лишь тьму и пустоту. Она не поймёт меня. Не примет того, кем я стал.

— Не избавлю! — её голос прозвучал неожиданно твёрдо и звонко, разбивая тишину комнаты вдребезги. Эви сделала шаг вперёд и взяла меня за руки. Её прикосновение было тёплым и удивительно смелым. Она заглянула мне в самую душу через отражение в оконном стекле.

— Ты вспомнил меня, но почему-то не признаёшься. Чего ты боишься?

— Боюсь? — я усмехнулся, но вышло слишком резко и хрипло. Я вырвал свои руки из её хватки и резко развернулся к ней лицом. — И чего же? Тебя? Прошлого?

Опасно... Очень опасно... Почему ей это так важно? Какое ей дело до моих страхов?

— Себя! — выпалила она так горячо и внезапно, что я опешил. А затем она тут же смягчила тон до бархатного шёпота: — Ты прячешься за этой маской холода так же отчаянно, как раньше прятался за книжными шкафами в библиотеке от своего брата.

Её слова попали точно в цель.

— Это не твоё дело! — отрезал я и отвернулся к окну, уставившись невидящим взглядом на просыпающийся город внизу. Я должен был закончить этот разговор немедленно. — Маргарет! — крикнул я во весь голос, позвав служанку через весь дом.

Служанка моментально материализовалась в дверях и почтительно поклонилась Эви.

— Госпожа Эви, прошу за мной.