Мычание Огня

Повесть-фантасмагория

Человек в капюшоне медленно приблизился к пленнику. Рука в перчатке прошлась по шее и плечу обездвиженного Чеда Дэрроу – пóходя и отстраненно, будто бы в кресле сидел… манекен, труп? Чед оцепенел, вжался в кресло. В такт шагам вошедшего волочился и пыльный край мантии, с капюшона свисала паутина, вообще говоря, со всего здесь свисала паутина (в том числе с бровей и ресниц Чеда) щекотала в носу и ухе. Только почесать он не мог – руки были плотно зафиксированы ремнями. А еще к горлу подступала тошнота, во рту был неопределимый химический вкус. По всему было похоже, будто с вечера он зажигал в баре с Токсичным Мстителем и роботом из «Футурамы», а к креслу его привязали, чтобы он не сжег город реактивной струей изо рта. Только отвязать забыли. А еще забыли забрать с площадки какого-то страшного идиота в черной хламиде. В скверно сшитой хламиде, добавил про себя Чед.

Звуки шагов, отражаясь от низкого потолка, вязли в пыли, не давая эха. Из темноты доносилось только частое капанье, кап-кап, клип-клип, те-перь ты влип. Прямо перед креслом пленника стояла видеокамера, огонек записи зловеще мерцал. «Этого не может происходить со мной» – внушал себе Чед, закрыв глаза. – «Этого и не происходит, успокойся, возьми себя в руки.» Однако «это» происходило. Слева от камеры стоял грубый табурет, а в глубине зала – предвещая нечто невообразимо гадкое – металлически мерцал край стола с ржавыми потеками. Много потеков, и все ржавые-прержавые. Ни живой, ни мертвый от страха, Чед сидел, впившись в сидение обеими ягодицами, и даже не моргал. Сидение было сшито из дешевого костюмного бархата – это Чед Дэрроу, профессиональный реквезитор, определил даже без рук.

Капюшон, покашливая, вдруг завозился, потом что-то наконец подалось, щелкнуло и металлически заскребло – кресло зафиксировали в нужном положении. Проверив ремни на руках пленника, пленитель нырнул во тьму, медленно вынырнул и водрузил на стол старый докторский саквояж («картонка», презрительно хмыкнул реквезитор). Слышно было, как там перекатываются, острые ножи, грязные скальпели и мясницкие крючья. Так решило воображение Чеда и тут же услужливо примерило все это к различным частям его неспортивного тела, так что киношник, икнув, задрожал крупной дрожью.

«Святой Микки-Маус, мне конец…» – мысли пленника, еще недавно суматошные и сумбурные, обрели наконец кристальную ясность (что пугало еще больше) – «да мне, блин, конец, твою мать»…

Капюшон тихо встал перед пленником – из-за бьющего в глаза света был виден только его силуэт – затем покачал головой и, минуту подумав, достал из саквояжа нечто. Что это было, Чед не разглядел, потому что, уловив металлический блеск, тут же зажмурился. Вернее (поскольку его глаза и так были зажмурены) –вдавил оба глазных яблока в щеки.

«Так и не закрыл кредит на пересадку волос» – внезапно ожил в нем профессиональный администратор и распорядитель. – «Мэрион не позвонил, Кэролл не ответил, а ведь обещал им обеим место мастера в пошивочной…» Чед начал молиться. Молился он долго и по-киношному фальшиво, пока, осознав наконец, что происходит нечто странное, не приотжмурил один глаз.

Капюшон стоял к Чеду спиной, растирая руку у самого запястья. Поза его выражала болезненное недоумение. «Артрит» – узнавающе кивнул про себя Чед. Пытаясь унять боль, незнакомец сел на краешек табуретки, но тут же дернулся и, оперевшись рукой о край стола, сел аккуратнее, бережно опуская таз и расправляя бедра. «Геморрой» – мысленно посочувствовал Чед. Незнакомец с хрипом закашлялся. – «…ууу, бедняга, бронхиальная астма…»

Ночь обещала быть долгой и болезненной. Для обоих.

* * *

– Он слишком долго издевался над тобой, теперь он больше не будет. Он думал, что ты жалкий червь, но ты показал ему, кто тут главный и что с тобой эти номера не пройдут. Теперь он жалеет о своем поведении, о да, сэр, сильно жалеет! – Джордж Крамстин расчесал пробор и осмотрел себя в разбитое туалетное зеркало. Из зеркала на него смотрело вымирающее животное – панда. Лицо после вчерашней ночи выглядело как просроченное авокадо, одежда – висела мятым мешком. На малиновой жилетке с шитьем (купленной на распродаже) Джордж с неудовольствием увидел темное пятно неясного происхождения. Впрочем, пятно было сбоку и шло вдоль шва, так что, если держаться боком к свету, казалось, будто это специальная строчка или оригинальная тесьма. Главное, чтобы никто не приглядывался, особенно Унылый Док.

Впрочем, вчерашняя ночь – пусть и бессонная, все-таки вернула ему немного жизненных сил и расположение духа, хотя и не все получилось как надо. Джорджу не понравился материала черного плаща, да и металлический стол смотрелся как-то по-детски, опять же крови было мало, с пяти литров не особо разгуляешься. Впрочем, чего еще ждать от Чеда Дэрроу, мир праху его, о нем теперь либо хорошо, как говорится, либо выносим по частям. Дешевка, она везде дешевка, даже в сценах с расчленением. И Джордж, уже повернувшийся было к выходу из уборной, наставительно поднял палец:

– Ты оскорбил меня, Джорджа Крамстина, продюсера. Теперь ты знаешь про его страшный пыльный чулан, оттуда еще никто не возвращался. Теперь бойся ты, Унылый Док. И никакая я тебе не осли... – тут в кабинке раздался звук спускаемого бачка, с шипеньем сработала автоматика, заглушив последние слова кинопродюсера.

– Эй, ослиная задница, ты слышал, Чед Дэрроу пропал? – Тим Харрис, рыжеволосый осветитель студии, уныло выгнув губы и пододвинув тарелку Джорджа, методично перекладывал себе оттуда кусочки поаппетитнее. За такие фортели его в студии не любили, а за эту специфическую гримасу – называли Унылым или Рыжим, или просто Доком (за цвет волос и менторский тон). – В седьмой студии никто ничего не знает, опросили всех его стажерок, никто не в курсе. Это уже четвертый, если так пойдет и дальше, весь съемочный сезон ослу под хвост. Почитай все руководство павильонов куда-то подевалось и ни слуху, ни духу. Может, похитил кто?